ДИМИТРИЙ МОНИАВА


* * *
Как много женихов. Один из них
Подхватит на руки и сделает счастливей.
Но вкрадчивая сталь ползет сквозь рожь и ливень.
Так медленно, что отражает их, –
Так, словно принимает острие –
Один из них – судья, охотник и насмешник,
Князь света или тьмы, твой дрозд и твой орешник.
Твой сын, твой бог и яблоко твое.

2000


* * *
Тень. Тени. Капли. Серебро с вином.
Епископ в кресле. Время. Так неловко,
Что прочее осталось за окном,
Где третий час идет бомбардировка.
Он верно спит. Точеные шары
На спинке кресла, в глубине пространства,
Напоминают влажные миры
Где не было ни сна, ни христианства.
Он стар еще. Он сделал лишь глоток.
И замыкают воздух как оправа,
Как медный Юг и бронзовый Восток –
Подсвечники, что за спиной и справа, –
Все линии, что пустота свела
Вокруг него, – и остается алый
Просвет окна и озеро стекла
И бомбы, что слетелись на кварталы.
Огонь все ближе к небу, – от чего
И облака похожи на ожоги, –
Оставь Его. Не оставляй Его.
Он спит за всех и видит сны за многих.

1998


* * *
Она как Польша, Польша как Литва,
Песок в ладони словно саламандра.
Темнеет. Край луны размыт едва,
Как профиль на монете Александра,
Как время – воздух, вечность – как трава.
Все железнодорожные мосты
И хищные созвездья винограда, –
Как вестники потерянного ада
Сойдутся к ней лучами темноты.
Соткут ей платье, шелковой рекой
Скользнут по бедрам, обтекая ноги, –
Один с ней обвенчается –
Другой
Останется бессмертным –
На дороге –
Там, где-то между
Польшей и Литвой.

1998


* * *
Где сосна, словно факел Гекаты, качнется и запах
Золоченой смолы и огня затаится и не
Остановит течения пальцев по узкой спине, –
Полководец войска посылает на северо-запад.
Расстояния нет. Только стены и сад перед домом,
Где Стрелец в винограднике и скорпион в цветнике
И браслет на запястье, как смуглая тень на руке
Отливает рубином и камнем еще не знакомым
С влажной глиняной чашей вина, что темнее и старше
Крови демонов, пересекает стальной небосклон
Неизвестная. Мы не откроем друг другу имен, –
Полководец войска посылает все дальше и дальше.

1999


* * *
Аэродромы. Линии. Метель
По всей Европе. Сумерки законов.
Кресты в люцерне и нелегкий хмель, –
Сотрется все, – оставив Цитадель
И память воспитателя драконов.
Не будет Речи, – разве пара книг, –
И те доступны только некромантам,
Конечно жаль,
что первый ученик
Пал, преградив дорогу на родник,
Но он и в этом был комедиантом.
Второй шел в власти. Он уже прощен.
Тяжелые бои. Ноябрь. Стены.
Из окон было видно, как дракон
Ворвался во дворец и на балкон
И выбрал день, Отечество и вены
Под бритвой. Третий жив
Он помнит сны,
Он знает знаки, травы или числа,
Но и за ним, не зная, что нужны,
Уже идут неспешно, вдоль луны
Неслышно или не имея смысла.
А в Цитадели влажная трава
И камни переполненных загонов
Огонь, клыки, глазницы, голова, –
Кто любит – станет подбирать слова
А кто любил – воспитывать драконов.

1999


* * *
На рассвете – предчувствие зла,
И монахи, и площадь, и ветер,
Так в костре зацветает зола, –
Я хочу, чтобы ты умерла
На рассвете.
Барабан в огородной земле,
Словно древнее солнце позора,
Словно странник на черном осле
Поднимается в гору во мгле
О которой, –
Не напишет Матфей. Не свести
Узких губ, не окликнуть в тумане, –
Обещай умереть. И с пути
Не сказать на рассвете: “Прости,
Христианин!”

1997


* * *
Потоку виноградной вены,
Мальчишеству, припухшим гландам, –
О том, как покачнулись стены
И стало страшно всем верандам,
И было видно всем балконам,
Как краснощекий и счастливый
Тиран сражается с драконом
За белый город и оливы
За обретение желаний
В стальных опорах, в хрупких сваях,
В рядах муниципальных зданий
И переполненных трамваях.
За пригород, где складки кожи,
Черешня или палисадник,
Где безразлично чем похожи
Имперский маг и юный всадник,
Обсерваторию, что вносит
Смятенье в дело обороны,
Где спят Цефей и Змееносец,
Как две отравленных короны
На бархате. Сраженье вскоре
Окончится. За что в ответе
Ни век, ни божество, ни море,
Ни та, которой нет на свете.

1997


* * *
Был сон и даже был тот дом,
И был застывший у порога
Военный Понт, покрытый льдом,
Как серый глаз единорога.
Как воздух, оникс и опал,
Как запах волчьего загона,
И опрокинутый овал
В тяжелой каске Легиона.
Так легкий путь, и плащ, и кров
Меж звезд. Кремнистое пространство
Предполагает постоянство
В отечестве среди миров.
И теплый мёд и тихий свет,
Как посвященье Книги Судеб, –
Того, что не было, не будет,
Того, что было – больше нет.

1997


ПАНТОМИМА

Кроша пенсне, как дети бублики,
На пальцы улиц стек, как воск,
Печальный пасынок Республики,
Расплескивая талый мозг.
Блажен, кто в пальцах у анатома,
А кто в руках, блажен вдвойне –
Когда тела, по сцене матовой
Сбегают, словно по спине.
Анатом скажет, что есть пластика,
Когда согнувшись в колесе,
Возлюбленная, словно свастика,
Пронзит все грани мира. Все.

1992


БАЛ БЕЗ Г ЕТЕ

Германия. Грушевый лимонад
И мир дешевый словно кольца над
Обкуренным и верным вереском,
Между рейнвейном и хересом,
Как между дьявольским и божеским,
Но не божественным. – Усобицы
Мешают перевозке мозельских…
Пусть будет бал, пусть будут со стены
Соскоблены комки словесной глины,
Поминки будут в ранг возведены
С малиновым названьем именины.
В который раз сойдутся на ножах
На полустертой и немой картине,
Все тени распростертые в веках,
Все дети на штыках и на руках,
Все поцелуи с привкусом латыни.
И пусть уже кивая на восток,
Убийственно в окно, с улыбкой вишни
Залетный и циничный ангелок
Укажет кто был князь,
а кто был лишний.
И пусть поплачет после в зеркала,
Вишневыми и пухлыми устами,
Как в давке отдавили два крыла
Серебряные с черными крестами.

1992


КОРАБЛЬ СТАРИКОВ

Спаси, Господь, корабль
стариков,
И этот парус, временем
источенный,
И пусть, и снасть, и жилы
моряков,
В клубок переплетенные,
и то, чем мы
Горды на протяжении веков.
Порты закрыты. Море
занесло
Корабль к проливам мелким
и извилистым,
Когда-то здесь мы рвали
под весло
Чужую воду, резались
и бились. Дым
Рассеян, но дышать им нам
тяжело,
Мы кутаемся в шубы
и в туман,
И сломан руль, и в трюме
червоточины,
И наш безумный
капитан
Срубает мачты, прочее
и то, чем мы
Гордились, он швыряет
в океан,
И носится по палубе,
и вдаль
Плывут портреты нами
поседевшие,
Бессильная уже сверкает
сталь
В морщинистой руке,
и надоевшие
Слова о прошлом, и
немного жаль,
Что клешни
непростреленных висков,
Сжимают мозг, от сырости
и старости,
И лишь молитва рвется
из тисков,
На языке давно забытой
ярости.
Спаси, Господь, корабль
стариков.

1991


НИЩИЕ

Зрячим снятся огни и скелеты селений,
Ржавый дождь и костлявый землистый кошмар,
Но на ощупь слепой вспоминает колени,
Как мосты Мирабо
и царицы Тамар.
Темный водный покой и кирпичная кладка
Отточили ладонь, как безумство – пророк,
Помнишь, грань отделяла расцвет от упадка
Ударений, ложбин, полусогнутых строк.
И как пальцы к узорам покинутой кожи,
Протянулись мосты над текучей водой,
Старый нищий хватал за колени прохожих,
И смеясь, на перилах сидел молодой.

1991


ГРАВЮРА

Погасли свечи, окна
и дома,
Умолкли скрип колес и
кривотолки,
И только хлябь, и сторожа,
и волки,
И факелы, и оспа, и чума.
И рыцари толпой у кабака,
Глаза их налиты вином
и кровью,
Немой тоскою
по Средневековью,
Которое не кончилось пока.

1989