Бродяга!

Генри Миллер

 Размышления о писательстве.

  Перевод c английского А. Зверева

 

Как-то, отвечая на анкету, Кнут Гамсун заметил, что пишет исключительно с целью убить время. Думаю, даже если он был искренен, все равно заблуждался. Писательство, как сама жизнь, есть странствие с целью что-то постичь. Оно — метафизическое приключение: способ косвенного познания реальности, позволяющий обрести целостный, а не ограниченный взгляд на вселенную. Писатель существует между верхним слоем бытия и нижним и ступает на тропу, связывающую их, с тем чтобы в конце концов самому стать этой тропой.

 

Я начинал в состоянии абсолютной растерянности и недоумения, увязнув в болоте различных идей, переживаний и житейских наблюдений. Даже и сегодня я попрежнему не считаю себя писателем в принятом значении слова. Я просто человек, рассказывающий историю своей жизни, и чем дальше продвигается этот рассказ, тем более я его чувствую неисчерпаемым.

Он бесконечен, как сама эволюция мира. И представляет собой выворачивание всего сокровенного, путешествие в самых немыслимых широтах,— пока в какой-то точке вдруг не начнешь понимать, что рассказываемое далеко не так важно, как сам рассказ.

Это вот свойство, неотделимое от искусства, и сообщает ему метафизический оттенок,— оттого оно поднято над временем, над пространством, оно вплетается в целокупный ритм космоса, может быть даже им одним и определяясь. А «целительность» искусства в том одном и состоит: в его значимости, в его бесцельности, в его незавершимости.

 

Я почти с первых своих шагов хорошо знал, что никакой цели не существует. Менее всего притязаю я объять целое — стремлюсь только донести мое ощущение целого в каждом фрагменте, в каждой книге, возникающее как память о моих скитаниях, поскольку вспахиваю жизнь все глубже; и прошлое, и будущее. И когда вот так ее вспахиваешь день за днем, появляется убеждение, которое намного существеннее веры или догмы. Я становлюсь все более безразличен к своей участи как писателя, но все увереннее в своем человеческом предназначении.

 

Поначалу я старательно изучал стилистику и приемы тех, кого почитал, кем восхищался,— Ницше, Достоевского, Гамсуна, даже Томаса Манна, на которого теперь смотрю просто как на уверенного ремесленника, этакого поднаторевшего в своем деле каменщика, ломовую лошадь, а может, и осла, тянущего повозку с неистовым старанием.

Я подражал самым разным манерам в надежде отыскать ключ к изводившей меня тайне — как писать. И кончилось тем, что я уперся в тупик, пережив надрыв и отчаяние, какое дано испытать не столь многим; а вся суть в том, что не мог я отделить в себе писателя от человека, и провал в творчестве значил для меня провал судьбы. А был провал.

Я понял, что представляю собой ничто, хуже того, отрицательную величину. И вот, достигнув этой точки, очутившись как бы среди мертвого Саргассова моря, я начал писать по-настоящему. Начал с нуля, выбросив за борт все свои накопления, даже те, которыми особенно дорожил. Как только я услышал собственный голос, пришел восторг: меня восхищало, что голос этот особенный, ни с чьим другим не схожий, уникальный. Мне было все равно, как оценят написанное мною. «Хорошо», «плохо» — эти слова я исключил из своего лексикона.

Я безраздельно ушел в область художественного, в царство искусства, которое с моралью, этикой, утилитарностью ничего общего не имеет. Сама моя жизнь сделалась творением искусства. Я обрел голос, я снова стал цельным существом. Пережил я примерно то же, что, если верить книгам, переживают после своей инициации приобщившиеся к дзэн-буддизму.

Для этого мне нужно было пропитаться отвращением к знанию, понять тщету всего и все сокрушить, изведать безнадежность, потом смириться и, так сказать, самому себе поставить летальный диагноз, и лишь тогда я вернул ощущение собственной личности. Мне пришлось подойти к самому краю и прыгнуть — в темноту.

 

Я упомянул о Реальности, но ведь я знаю, что приблизиться к ней невозможно, иначе как посредством писательства. Я теперь меньше познаю и больше понимаю,— но каким-то особенным, незаконным способом.

Все увереннее удается мне овладеть даром непосредственности. Во мне развивается способность постигать, улавливать, анализировать, соединять, давать имя, устанавливать факты, выражать их — причем все сразу. То, что составляет структуру вещей, теперь легче открывается моему глазу. Инстинктивно я избегаю всех четких истолкований: чем они проще, тем глубже настоящая тайна. А то, что мне ведомо, становится все более неизъяснимым. Мною движет убежденность, которая не нуждается в доказательствах, равно как вере. Я живу для одного себя, но себялюбия или эгоизма в этом нет ни следа.

Я всего лишь стараюсь прожить то, что мне отпущено, и тем самым помогаю равновесию вещей в мире. Помогаю движению, нарождению, умиранию, изменению, свершающимся в космосе, и делаю это всеми средствами, день за днем. Отдаю все, чем располагаю, отдаю в охотку, но и вбираю сам — все, что способен вместить. Я и венценосец, и пират. Я символ равенства, олицетворение Весов, ставших самостоятельным знаком, когда Дева отделилась от Скорпиона.

На мой взгляд, в мире более чем достаточно места для каждого — ведь сколько их, этих бездонных провалов между текущими мгновеньями, и великих вселенных, населенных одним-един-ственным индивидуумом, и огромных островов, на которых обретшие собственную личность вольны ее совершенствовать как заблагорассудится.

Со стороны внешней, когда замечают одни только исторические битвы и все на свете оказывается подчинено схваткам ради богатства и власти, жизнь выглядит как мельтешение толпы, однако по-настоящему она начинается лишь после того, как нырнешь вглубь, уходя с поверхности, и откажешься от борьбы, и исчезнешь из поля зрения остальных. Меня ничто не заставляет писать или не писать, и более не знаю принуждений, и уже не нахожу в своих писательских занятиях ничего целительного.

Все, что мною делается, сделано исключительно ради удовольствия — плоды падают на землю сами, дозрев во мне, словно на дереве. Мне решительно безразлично, как станут судить о них критики или обычные читатели. Я не устанавливаю никаких ценностей, просто исторгаю вызревшее, чтобы оно стало пищей. И ничего другого в моем писательстве нет.

 

Состояние изысканнейшего безразличия — вот логическое следствие эгоцентричной жизни.

С проблемой существования в обществе я справился тем, что омертвел; истинная проблема не в том, чтобы выучиться обитать рядом с другими, как и не в том, чтобы способствовать процветанию своей страны, истинная проблема — это познать свое назначение и провести жизнь в согласии со строго организованным ритмом космоса.

Выработав в себе способность без трепета мыслить такими понятиями, как космос и душа, овладев искусством постигать «духовное», но при этом избегая всяческих дефиниций, аргументов, доказательств, обязательств. Рай — он повсюду, к нему ведут любые дороги, если только пойти по ним достаточно далеко. Но продвинуться вперед возможно, лишь возвращаясь назад, затем направившись вбок, и вверх, и затем вниз. Нет никакого прогресса, есть только вечное движение и перемещение — оно идет по кругу, спиралеобразно, бесконечно.

У каждого человека свое назначение, и единственный наш императив — это следовать своему назначению, приняв его, к чему бы это ни вело.

 

Не имею ни малейшего понятия, какие книги напишу я в будущем, даже какой окажется моя следующая книга. Мои замыслы, мои планы направляются самым ненадежным стимулом; я просто что-то набрасываю на ходу, выдумываю, уродую, деформирую, измышляю, изобретаю на пустом месте, преувеличиваю, путаю, корежу — и все в зависимости от настроения.

Подчиняюсь я одним лишь своим инстинктам, своей интуиции. Наперед мне не известно ничего. Часто я описываю вещи, которых сам не понимаю,— зная, что в дальнейшем они прояснятся и обретут для меня некий смысл. Я верю в человека, который пишет, то есть в себя, в писателя. И не верю в слова, даже если их нанизывает самый искусный мастер, но верю в язык, а он нечто высшее по отношению к слову, поскольку слова создают только искаженную иллюзию, что он такое.

Слова не существуют порознь, так они могут существовать только для ученых — этимологов, филологов и прочих. Отделенные от языка слова становятся мертвой шелухой, и из них не извлечь тайны. Человек открывается в своем стиле, в том языке, который он создал для себя. Для того, кто чист сердцем, все на свете — я в этом убежден — обладает прозрачной ясностью, даже если подразумевать самые эзотерические писания.

Такому человеку во всем видится тайна, но эта тайна лишена мистичности, она естественна, соразмерна, обладает логикой и приемлема по своему существу. Понимание заключается не в том, чтобы разгадать тайну, но в том, чтобы ее принять, и насладиться жизнью, и жить с нею — жить ею самой, жить благодаря ей.

Мне бы хотелось, чтобы мои слова свободно плыли, как плывет, не ведая маршрутов, сам мир, в своем петляющем движении попадая на совершенно непредсказуемые широты и долготы, оказываясь в незнаемых наперед условиях и климатических поясах, сталкиваясь с измерениями, которых никто не исчислит. Заранее признаю свою неспособность осуществить этот идеал. И меня это нисколько не удручает.

В некоем высшем смысле сам мир заряжен неудачей, он представляет собой совершенный образ несовершенства, он есть сознание провала. Когда это понимаешь, провал перестает ощущаться. Творец, иными словами художник, подобен первоначалу мира, вековечному Абсолюту, Единому, Всему, и выражает он себя своим несовершенством. Оно — суть жизни, свидетельство ее неомертвелости.

Приблизиться к конечной истине, в чем и заключается, по-моему, высшая цель писателя, можно лишь в той степени, насколько по силам отказаться от борьбы, насколько удается подавить в себе волю. Великий писатель — это олицетворение жизни, то есть несовершенного. Он делает свое дело без усилий, создавая видимость, что его труд безупречен, и путь его ведет от какого-то неведомого центра, расположенного, уж разумеется, не среди мозговых извилин, но несомненно являющегося центром, который улавливает ритм целой вселенной и оттого предстает столь же надежным, неизносимым, неистребимым, столь же прочным, независимым, анархичным, столь же бесцельным, как сама вселенная. Искусство не учит ничему, кроме понимания, как значительна жизнь.

Великое произведение с неизбежностью должно быть по своему смыслу темно для всех, кроме горстки тех, кто, подобно его создателю, приобщился тайн. Содержащееся в нем сообщение по своей значимости вторично, а главное — это его способность увековечить. А оттого вполне достаточно, чтобы у него нашелся всего лишь один понимающий читатель.

 

Обо мне говорили, что я революционер, но если так, то произошло это помимо моей воли. Я не восстаю против установлений мира. О себе я мог бы сказать словами Блеза Сандрара: «Я революционизирую». А это не то же самое, что быть революционером. Я мог бы жить и по ту сторону перегородки, разделяющей положительное и отрицательное. В общем-то мне кажется, что я поднялся над такими разделениями и создаю некую гармонию двух этих начал, выраженную — пластически, но не в категориях этики — в том, что я пишу.

Считаю, что необходимо стоять вне сферы искусства и я вне его воздействия. Искусство — только один из способов жизни, а жизнь щедрее, чем оно. И само по себе оно не является жизнью, превосходящей обычную жизнь. Оно лишь указывает путь, а этого часто не понимают не только зрители, но и сам художник.

Становясь целью, оно себя предает. А художники чаще всего предают жизнь своими усилиями взять над ней верх. Они расщепляют то, что должно быть целым, как яйцо. Я совершенно убежден, что когда-нибудь все искусство исчезнет. Но художник останется, а жизнь будет не «областью искусства», но самим искусством, решительно и навсегда заместив собой то, что к искусству относится.

Говоря по существу, мы, конечно, еще не начинали жить. Мы уже не животные, но, несомненно, еще не люди. С той поры как возникло искусство, об этом твердил нам каждый великий художник, но сколь мало тех, кто это понял. Как только искусство обретет истинное признание, оно исчезнет. Ведь оно только подмена, язык символов, посредством которого воссоздается то, что мы не в состоянии выразить непосредственно.

Но чтобы такое свершилось, нужно, чтобы человек стал понастоящему религиозным: не прихожанином, а действительно носителем веры, истинным богом — без всяких метафор. И он им в конце концов неизбежно станет. А из всех троп, которые выводят к этой главной дороге, искусство самая важная, проложенная в самом надежном направлении и более всех других вознаграждающая путника.

Художник, который и вправду понял свое назначение, по этой причине перестает быть художником. И все клонится к тому, что должно прийти это понимание, это ослепляющее, как вспышка, новое сознание, постигшее, что в сегодняшней жизни ничто, включая даже искусство, не способно к расцвету.

 

Кто-то сочтет все эти рассуждения мистификацией, но я лишь излагаю то, в чем сейчас действительно убежден. Разумеется, необходимо помнить, что есть неизбежное несоответствие между истинным положением вещей и тем, как мы осознаем это положение, даже наше собственное положение; впрочем, помнить надо и о столь же явном несоответствии между истинным положением вещей и тем, как его представляет себе кто-то другой.

Но между субъективным и объективным жизненно важных различий не существует. Все иллюзорно и более или менее эфемерно. Все явления, включая человека с его мыслями о самом себе,— не более чем набор знаков, изменчивый и непостоянный. Твердых фактов, которых можно было бы придерживаться, нет. А оттого и в книге, пусть я осознанно буду стремиться к искажению и деформации, вовсе не обязательно конечный результат окажется дальше от истины, чем было бы в противоположном случае.

Можно быть совершенно правдивым и искренним, при этом ничуть не скрывая, что врешь напропалую. Фикция, вымысел — они вплетены в самую ткань жизни. Истину ничуть не колеблют никакие яростные пертурбации духа.

 

Оттого, каких бы эффектов ни достигал я с помощью того или иного профессионального приема, они ни в коем случае не являются просто кунштюком, но точно передают колебания моего сейсмографа, фиксирующего хаотичный, многомерный, таинственный, непостижимый опыт, которым меня одарила жизнь, и пока я пишу книгу, этот опыт я переживаю наново — по-иному, может быть, еще более хаотично, непостижимо, таинственно.

Так называемый пласт бесспорных фактов, являющихся отправным пунктом и все время воссоздаваемых, укоренен во мне очень глубоко, и, сколько ни пытайся, я не могу ни освободиться от него, ни что-то в нем переделать, ни выдать его за нечто иное. Но вместе с тем он все-таки меняется, подобно тому как меняется внешний облик мира — каждое мгновенье, с каждым нашим выдохом и вдохом.

 

А из этого следует, что запечатлевать мир можно, лишь создавая двойную иллюзию,-— ты останавливаешь движение и ты же доносишь его непрерывность. И вот этот, скажем, двойной трюк производит впечатление, что перед нами фальсификация, но ведь суть искусства и состоит в такого рода лжи, в том, что оно создает подвижную, метаморфическую маску.

Ты бросаешь якорь посреди потока; ты соглашаешься носить маску лжеца, чтобы выразить истину.

 

Мне часто думалось, что надо бы написать книжку, объяснив, как у меня возникли те или другие страницы, может быть, даже одна какая-нибудь страница. Думаю, я мог бы написать довольно толстую книгу, в которой просто растолковывалась бы наудачу выбранная страница из моих произведений.

Растолковывалось бы, как я задумал эту страницу, как она появилась, как менялась, в каких была рождена муках, сколько времени прошло, прежде чем мелькнувшая идея облеклась плотью, и какие мысли роились в голове, пока я это место писал, какой был тогда день недели, как я себя ощущал, как обстояло дело с моими нервами, как меня прерывали или я сам прерывался, какие разные лексические формулы подвертывались под перо, как я черкал и правил, на чем останавливался, с чего возобновлял, изменяя даже исходный импульс, а потом накладывая последний шов, словно хирург, старающийся скрыть, что операция прошла неудачно, и решая для себя, что непременно вернусь еще к этой странице, но никогда не возвращаясь, а если возвращаясь, то лишь к самому импульсу, который вовсе изгладился из памяти, но вдруг опять выплывает, хотя я уже успел написать несколько других книг.

А можно было бы поговорить про несколько страниц, сравнив их одну с другой, и взять такие, которые для холодного критика являются олицетворением того или иного, но я бы привел их в замешательство, этих ана-литичных критиков, я бы им показал, что страничка, вроде бы написанная с полной непринужденностью, на самом деле далась ценой предельного напряжения, тогда как другая — загадочная, словно лабиринт, и трудно читающаяся — вылилась, подобно тому, как бьет из земли гейзер, и писал я ее, словно подталкиваемый в спину попутным ветерком.

Или я бы написал, как вот эту страницу я Задумал, еще не встав с постели, и переделывал, одеваясь, а потом переделал еще раз, усевшись за стол. Или воспроизвел бы свой блокнот, чтобы все увидели, как теплые, живые, человечные слова рождаются из самых чужеродных им, самых искусственных стимулов.

Воспроизвел бы обрывки фраз, попавшихся на глаза, когда я перелистывал какую-то книгу, и написал бы, что вот эти обрывки разбудили во мне воображение,— однако кто же на свете объяснит, каким образом это происходит, как свершается эта работа? Что бы ни говорили о произведении критики, даже самые лучшие, самые умные, умеющие убедить и доброжелательно, любовно расположенные к автору,— чего почти не бывает,— все равно их рассуждения чистая эфемерность, если знать истинную механику, истинный процесс рождения искусства.

То, что написано мною самим, я помню, разумеется, не слово в слово, но достаточно ясно и верно; так вот, мои книги — что-то наподобие ноля, которое я обследовал тщательно, как геодезист, и не в кабинете, вооружившись пером и графиками, а физически, ползая на четвереньках и на брюхе, прощупывая сантиметр за сантиметром,— и так долгие недели, все равно какая ни выдалась погода. Короче говоря, работа эта для меня и сейчас столь же буднична, как была в самом начале, и может быть, даже более привычна.

Финал книги я всегда воспринимал лишь сугубо физически: нужно переменить позу. Книга могла бы завершаться тысячью других развязок. В ней ни одна часть не была по-настоящему окончена, и я мог бы возобновить рассказ с любого места, продолжить его, прорыть новые каналы и туннели, построить новые дома, фабрики, мосты, населить это пространство новыми обитателями, изменив фауну и флору, причем все это не меньше, чем прежде, отвечало бы фактам, которых я коснулся в произведении.

Собственно, ни завязки, ни финала у меня не бывает. Жизнь начинается в любой момент, когда происходит акт понимания; так и книга. Однако всякое начало — книги ли, страницы, абзаца, фразы, предложения — знаменует собой завязавшуюся новую жизненную связь, и вот в эту жизненность, непрерывность, вневременность, неизменность мыслей и событий я каждый раз ныряю заново.

Любое слово, любая строка жизненно связаны с моим существованием — только моим, будь то какой-то поступок, случая, факт, какая-то мысль или эмоция, какое-то желание, бегство, томление, мечта, фантазия, причуда, вообще нечто недовершенное и бессмысленное, что застряло у тебя в мозгу и оплетает его вроде рвущейся паутины.

Хотя в общем-то не бывает ничего расплывчатого, туманного — даже такие «нечто» жестко очерчены, неразрушимы, определенны и прочны, И сам я вроде паука — все тку и тку, верный своему призванию и сознающий, что эта паутина выткана из вещества, которое есть я сам, а оттого никогда не подстроит мне ловушку и никогда не иссохнет.

 

Поначалу я мечтал о соперничестве с Достоевским. Надеялся, что раскрою перед миром неистовые и загадочные душевные борения, а мир замрет, пораженный. Но довольно скоро я понял, что мы уже прошли точку, запечатленную Достоевским,— прошли в том смысле, что дегенерация увлекла нас дальше. Для нас исчезло само понятие души, верней, оно теперь является в каком-то химически преображенном и до странности исказившемся виде. Мы знаем лишь кристаллические элементы распавшейся и сокрушенной души.

Современные художники выражают это состояние, видимо, даже откровеннее, чем писатели: Пикассо — замечательный пример в подтверждение сказанному. Оттого для меня оказалась невозможной сама мысль писать романы и столь же невозможным — примкнуть к разным литературным движениям в Англии, Франции, Америке, потому что все они вели к тупику.

Со всей честностью признаюсь, что ощутил себя вынужденным, наблюдая разрозненные, распавшиеся элементы жизни,— я говорю о жизни души, не о жизни культуры,— соединять их по собственному моему рясунку, используя собственное мое распавшееся и сокрушенное «я» с той же бессердечностью, с той же безоглядностью, с какой готов я был использовать весь сор окружающего мира феноменов.

Я никогда не испытывал ни враждебности, ни настороженности по отношению к анархии, воплощенной в преобладающих художественных формах, напротив, всегда радовался исчезновению былых норм. В эпоху, отмеченную распадом, исчезновение представляется мне добродетелью, более того, моральным императивом.

Я не только никогда не испытывал ни малейшего желания что-то законсервировать, искусственно оживить или сберечь, оградив стенами, но скажу больше — смолоду считал, что распад — такая же чудесная и творчески заманчивая манифестация жизни, как и ее цветение.

 

Должен, видимо, признать, что к писательству меня тянуло, поскольку это было единственное, что мне было открыто и заслуживало приложения сил. Я честно испытал все иные пути к свободе. В так называемом реальном мире я был неудачником по собственной воле, а не по неспособности к нему приладиться.

Писательство не было для меня «бегством», иначе говоря, способом отгородиться от повседневной реальности; наоборот, оно означало, что я еще глубже ныряю в этот замусоренный пруд — с надеждой добраться до родников, постоянно обновляющих плещущуюся в нем воду, не замирающих, вечно бьющих. Оглядываясь на свой путь, я вижу себя человеком, способным взяться почти за любую задачу, за любое дело. К отчаянию меня привели монотонность и стерильность всего внешнего бытия.

Мне нужно было такое царство, в котором я буду одновременно и господином, и рабом, а им могло стать лишь искусство. И я вошел в этот мир, не обладая никакими явными талантами, ничего не умея, ни к чему не годясь,— неловкий новичок, который почти онемел от страха и понимания, за что берётся и понимания грандиозности того, за что берется.

Мне пришлось строить кирпичик за кирпичиком, изводить миллионы слов, пока на бумаге не появлялось то настоящее, доподлинное слово, которое я вытянул из своего сокровенного нутра. Я умел гладко говорить, и это мне мешало; у меня были все пороки просвещенного человека. Мне предстояло учиться думать, чувствовать, видеть совершенно по-новому, забыв про свое образование, на собственный лад, а труднее этого ничего нет на свете. Надо было броситься в поток, зная, что я, возможно, не выплыву.

В большинстве своем художники бросаются в поток, сначала обзаведясь спасательным кругом, и чаще всего этот круг их и губит. Никому не дано странствовать по океану реальности, если отгораживаешься от опыта. Если в жизни что-то меняется к лучшему, то не путем приспособления, а благодаря вызову и способности откликнуться слепому побуждению. «Дерзание не бывает фатальным»,— сказал Рене Кревель, и эту сентенцию я запомнил навсегда. Вся логика, на которой держится вселенная, предуказана дерзанием или же творчеством, основывающимся на самой ненадежной, самой шаткой поддержке.

Сначала такое дерзание отождествляют с волевым актом, но проходит время, и воля ослабевает, а остается автоматический процесс, который в свою очередь тоже надо прервать, остановить, чтобы утвердилась новая уверенность, ничего общего не имеющая со знанием, умением, навыком или верой. Дерзание дает возможность приобщиться к этой загадочной — сплошной Икс — позиции художника, которая одна тебя и оберегает в мире, и никому не выразить словами, что она такое, но тем не менее она есть и видна в каждом написанном тобой слове.

 

 

Вот так...

В 2006 году Анатолию Яковлеву исполнилось бы 36.

В Уфе тиражом 1000 экз вышел сборник его стихов - это небольшая, но... память.

Страницы памяти Анатолия Яковлева:
http://olga-valenciz.narod.ru/vip1/pamyat.htm
http://olga-valenciz.narod.ru/vip1/vremya.htm


О СМЕРТИ

Не смотри на звёздное небо в праздности - смотри с искренним желанием познания его. Звёзды - глаза Богов, стань их достойным отражением, преломи его сквозь призму своей человечности, покажи им многоцветье её радуги и тогда они, улыбнувшись, великодушно замедлят твои часы! Не смотри на чужую женщину, богатство ли с вожделением - смотри, как пчела смотрит на цветок, собирай и копи в своём сердце прелестный нектар: придёт твой последний миг - опрокинуть его одним кубком и уйти с достоинством Вселенной, впитанной тобой! Только ей дано возродиться - и, опьянённый, ты успеешь увидеть свою новую "мгновенную" бесконечность!.. Внимай красоте увядания - цветка ли, растворяющегося ли под ветром облака. Внимать - значит быть внимательным и великодушным к тому, чему суждено уходить рука об руку с тобою. И пусть гармония, радующая сердце, становясь хаосом, рождает боль, и пусть каждый высохший цветок приближает твой уход - не посыпай голову пеплом воспоминаний, посыпай её пурпуром осенней листвы - венцом твоей жизни!.. Смерть - это вечное предощущение жизни. Что может быть слаще предощущения?..

Анатолий Яковлев

Так говорят: умирают -
и меньше одной звездой.
А я отродясь не знаю,
взошла ли звезда со мной...

Скачусь в ковыли, нелепый,
подрубленным Яром я -
и станет светлее небо.
Но станет темней земля.

Анатолий Яковлев

КРЫЛЬЯ АЛЁХИНА

Настоящий факт мог бы положить начало фантастической повести или, того хуже, романтического романа. Но на свете происходит всё, чему дозволено происходить в мире броуновского движения молекул и судеб - и потому случилось так, что у инженера Алёхина выросли крылья.


Итак, у Алёхина выросли крылья. Выросли ночью, но только под утро он почувствовал, как что-то твёрдое, как скомканная простынь, упирается в рёбра, попытался сменить бок, глянул на часы, вскочил с постели и...

Крылья! Широкие, с кожаными, как у летучей мыши, перепонками цветов разлитой солярки, отливающие металлом крылья - вот, что увидел Алёхин.

Алёхин не удивился новообретению и, будучи практичным, технически образованным человеком, прежде всего озадачился вопросом: не бутафория ли? Так, помашешь - а там отвалятся, как подмётки после распродажи.

Алёхин расправил крылья, взмахнул ими, так, что по комнате полетели газеты - и, врезавшись теменем в потолок, едва не снеся люстру, рухнул на пол.

В голове и желудке мутило от удара, но Алёхин был удовлетворён. Крылья "функционировали".

Оценил Алёхин и то, что крылья складывались вполне компактно, особо не выделяясь под осенним, видавшим виды, плащом. Может, лопатки такие у человека торчащие? Мало ли что может торчать у свободного человека свободной страны - никто ведь не тычет пальцами в то, что торчит. Торчит - значит, так ему, человеку, надо. А возможно, даже необходимо и достаточно.

Впрочем, это уже философия, а философию Алёхин презирал, как "науку наук", не знающую основ тригонометрии. "Наука наук - масло масляное. А бутерброд склонен падать маслом вниз. С такого "бутерброда" никогда сыт не будешь, " - рассуждал Алёхин.


Алёхин распахнул шифоньер и, выворачивая шею, оглядел спину.

- Теперь в поликлинику носа не сунешь! - вдруг вслух разозлился Алёхин, - только покажись доктору: "рубашечку снимите... артефакт! на опыты!.."

Вообще-то Алёхин слыл душой-человеком и по утрам вставал, что называется, "с той ноги". Но эта злость была какой-то настоящей, тяжёлой, как кожаная ноша за спиной...


На работе Алёхин обозвал пожилую наладчицу "старой грыжей", попутно уведомив начальника ОТК, что тот со своими ГОСТами и ТУ на мозги капает хлеще рукомойника.

"С похмела, - простили работяги зарвавшегося тихоню-инженера, - с похмела человек человеку друг товарищ и брат, но только такому же человеку, который с похмела. Иначе и выпивка и лозунг теряют логику".

Тем не менее, на рабочих Алёхин наорал, запер "обеденное" домино в сейф и, вообще, заявил, что квартальный план летит к Дьяволу, но, усмехнувшись, добавил, что это даже хорошо - значит, квартальный наш, раз летит, ангельской породы, хотя бы и падшей.

Рабочие не поняли, но сообразили, что инженеру, сообразно его словам, правда пора "сообразить" - и даже зашептались, кому бежать "за угол".

Однако Алёхин пнул токарный станок, сплюнул и, энергично шевеля лопатками, отправился домой, "послав" на проходной обалдевшего охранника.


Ночью Алёхин, разоблачившись до трико, сиганул с балкона и совершил облёт городка. Сверху здания казались спичечными коробками, а пустынные улицы неоновыми каньонами.

Алёхин чувствовал в крыльях неимоверную силу - он взмыл в зенит, туда, где уже не хватает дыхания и видна кривизна горизонта; увидел звёздное, не задымленное небо, ровно горящую дорогу Млечного... Потом ему в голову пришла одновременно детская и дурацкая мысль - начинить полую пудовую гирю порохом и сбросить на город - что будет?

- Мысль морально устаревшего бомбардировщика, - рассмеялся Алёхин, паря и снижаясь.


Алёхин приземлился у какого-то моста на окраине, в старом полутёмном районе, так что не разобрать было, что за мост - то ли над речкой, то ли над чёрной гладью автострады.

Он уселся на парапете, болтая ногами и рассуждая, что крылья отросли не зря, а для какой-то пользы. Не додумавшись до пользы, Алёхин ощутил себя одиноким, потянулся было за куревом, но вспомнил, что гол, как сокол.

Но рядом он приметил девушку. Модно "прикинутая", с баночкой пива в руке, облокотившись о парапет и скрестив ноги, она курила, и Алёхин окликнул её. Вообще-то, Алёхин, как порядочный и, мало того, женатый инженер, игнорировал молодых девушек, но крылья - сегодня крылья давали ему щекочущую мозги свободу.

- Дай закурить, а? - сказал Алёхин почему-то сразу на "ты".

Девушка не оборачиваясь, протянула сигарету, потом искоса взглянула на Алёхина, улыбнулась и добавила зажигалку. Вид ночного полуголого мужчины её совершенно не смутил - да и баночная "Балтика" была, по всему видать, не первой.

Алёхин прикурил и, возвращая зажигалку, сказал:

- Ты рыжая! Рыжие, говорят, стервы - а ты курева не пожалела. Парадокс прямо.

- На себя посмотри, парадокс. Хоть бы трико залатал, женатик, - Рыжая зевнула, - я женатиков сразу узнаю. Холостым хоть есть для кого штопаться... Ты сам чего здесь? Раздели, что ли? На пьяного не похож. Или с моста сигануть затеял?..

- С моста? Ха! Гляди, Рыжая! - и Алёхин во всю ширь распустил огромные костистые крылья, кажущиеся в смутных огнях окраин металлическими.

Девушка захихикала - точно не трезво.

- Это у тебя откуда?

- От природы. - обиделся Алёхин, - Он рассчитывал, что эффект будет, по меньшей мере, театральным.

- И что, настоящие? Летают?

- Ага. Хочешь, полетаем вместе, пока не рассвело? Пивом мента какого-нибудь обольём!

- Не хочу я с тобой летать, - сказала Рыжая, - у тебя глаза злые.

- Чего?! У меня - злые? - Алёхин возмутился, потому что на работе ценили его покладистость, а родные - корили за житейскую беспомощность. "Глаза собачьи, просящие" - вздыхала жена.

- А чего "расчевокался"? - вон, косметичку возьми, полюбуйся.

Алёхин уставился в зеркало и оцепенел: расширенные зрачки были двумя огненными водоворотами, искристыми, бездонными. Он смотрел и чувствовал, как собственные глаза гипнотизируют, затягивают его же...

- Это фигня какая-то, - пробормотал Алёхин, - так раньше не было. Пройдёт.

- Лети ты, знаешь куда! - крикнула Рыжая. - Ты не в моём вкусе, бэтмэн.

"Бэтмэн" она выплюнула, как "стрекозёл", но последнее Алёхин пропустил мимо ушей.

- Знаешь, а мне лететь некуда. Детишек пугать? Или карты чертить, топографические?.. Вообще некуда, ясно тебе?

- Яснее солнышка, - Рыжая закурила снова. - Но ведь раз крылья - нужно лететь! Иначе какой смысл?

- Да... смысл...и... вот, косметичку возьми...

- У тебя руки холодные. Я заметила, когда ты ещё зажигалку возвращал. Ты что, замёрз? Смотри, мужик, октябрь, а ты разногишался. Домой беги к бабе греться. На меня не рассчитывай, стрекозёл.

Алёхин смотрел прямо перед собой, что-то соображая.

- Нет, ты правильно, Рыжая, сказала. Раз крылья - нужно лететь... В этом и смысл. Мир из смыслов состоит - вынешь один, рухнет, как дом кирпичный... нельзя нарушать. Пока!

- Курево возьми, в космосе пригодится! - крикнула Рыжая, но Алёхин уже скрылся за ближней крышей.

Рыжая мгновение смотрела вслед, затем расстегнула косметичку, зачем-то подвела помадой губы.

- Вот, "проглючило"! - она отхлебнула из банки, бросила её вниз, в провал моста, - спать надо больше, и не со всякими. А то подхватишь какую-нибудь умственную заразу. Ха! Мужик с крыльями. Лёльке рассказать - засмеёт!


...Алёхин летел, летел прочь от города, стремительный, как чёрная молния, то ли вверх, то ли вниз - чувствуя, как глотка переполняется встречным воздухом. Но не чувствуя, как шерстью порастают раздающиеся мускулами плечи, как пальцы вытягиваются фиолетовыми когтями....

Уже у самых Врат Ада Алёхин, оглушённый внезапной тишиною, подёргал, попинал невидимые двери и проревел дежурное:

- Народ, есть тут кто живой?!

Анатолий Яковлев

ЛЕШИЙ

- Леший! Лешего поймали! У, рожа какая! - надрывалась стайка пацанов, обегая вечножующую то ли удила, то ли подхваченную на ходу траву тощую кобылу, волочащую следом "плавающую" на ухабах телегу, на которой, накрепко привязанное, в рост, возлежало нечто.

Путы были надёжные - явно инвентарь, позаимствованный в школьном спортзале - канат толщиной в запястье.

"Нечто" с глубокими следами "вчерашнего", заросшее дремучей бородой, полной хвои, травинок и всякой насекомой твари - и столь же буйной чёрной шевелюрой, с носом-картошкой и большими красными губами, спонтанно билось в путах, интеллигентно выкрикивая:

- Да есть кто живая душа? Есть, сказать кому?!

Окрестные первые петухи, проворонив начало деревенского праздника жизни, раздухарились вдогонку так, что будочные псы на них порыкивали.

- Лешего! Лешего повязали! - компания "охотников за привидениями" была невелика: трое сопляков-малолеток и вожак - дылда-подросток, второгодник Федька Луговой, уже завсегдатай клубных потанцулек и отчаянный курильщик - прозванный Колом, то ли за школьные успехи, то ли за мелкую и островатую какую-то голову на матереющем уже теле. А то ли просто так: каково в деревне без кликухи? Что без паспорта. С кликух, говорят, и фамилии начинались.

- Лешего поймали! - драл глотку Кол.

"Леший" же повторял, как заклинание:

- Да есть кто живая душа? Есть, сказать кому?!


"Живая душа" сыскалась, наконец, в лице местного конюха - худого и длинного - похожего на рыболовный крюк, такого же узкого в скулах и востроносого - нагибающего голову и сшибающего лампочки в бревенчатой деревенской администрации - прозванный за все эти уникальные качества Сутулым. Сутулый, по привычке пригнув голову, оглядел процессию:

- Ну, чего мужика свободы лишаете, шантрапа? Давай, развязывай, пока от физрука за канат не влетело!

- Так леший же...

- Лешие днём не могут! - сказал Сутулый. - Бабка рассказывала.

Кол с неохотой принялся распутывать "лешего", мелкота вокруг примолкла, насупившись: земная слава, как пить дать, их миновала.

- Художник я! - "Леший" уселся на телеге, разминая затёкшие руки-ноги. - С Москвы. Ломанулись с компанией в глушь, от людского глаза, с водочкой, девочками - ну, как оно полагается, а эти... - он по-русски широко помянул "компанию". - сорвались, видать, к утру - пошутили, мол. А меня бросили, одного. А я, сам понимаешь, в состоянии... Ни черта не помню!

- Точно, лежал, хоть навоз им мечи! - подтвердил Кол.

- Я же говорил - не могут лешие днём! - повторил Сутулый.

- Точно, не могут, - согласился Художник, - шланги горят со вчерашнего. Где у вас магазин тут, что ли?

- Лешие ж не пьют? - съехидничал Кол.

- Лешие до самогона ловкие, - констатировал Сутулый, - бабка рассказывала. Она старая, знает... А магазин с вечера открывается, чтоб уборку не срывать.

Художник обречённо повесил голову.

- Ничего, у меня есть, - сказал Сутулый и выкопал из неимоверно великих штанов едва початую чекушку.

- На, художник, поправься!

Тот жадно глотнул - просительно глянул на Сутулого.

- Пей до дна! Как новый гость. Деньги есть, рассчитаешься.

- Найдутся, если эти не обчистили... конокрады...

- Мы в России не воруем! - оскорбился Кол, видимо, твёрдо уверенный, что его затерянная в калужских перелесках деревенька, его "малая родина" - и есть Россия, где за спёртую подкову могут и "торец свинтить".

- Да, вот... - Художник обхлопал карманы помятой до модного вельветовой куртки. - Держи, добрая душа. Здесь на две, с лихвой! Как величать-то?

- Вовою, - сказал сутулый, - так мамаша надумала.

- Хорошая, наверное, мамаша, долгих ей лет!

- Померла прошлым годом, с бабкой кантуюсь. - Как-то равнодушно сказал Сутулый. - Ты, художник, возьми, закуси, тут бабка на день собрала. - Он развязал по старинке устроенный узелок. - Бабка говорит, в пакете нельзя, полиэтилен там, химия. И еда преет... Ты солёные огурчики выбирай, наши, огородные - они с похмела самая божеская пища.

Художник благодарно захрумкал. От выпитого стало весело, он огляделся.

- Хороший ты человек, Вова. И места у вас хорошие. На пленэр можно.

- Куда?

- Ну, природу писать, этюды. И девок могу посвежей прихватить. Свои-то, небось, уработались...

- Не, я лучше Лебедя приведу - знатный жеребец, серебристый такой, в холке - два метра. Нарисуешь?

- Нарисую, Вова. И тебя могу.

- Так портрет получится! - Вова-Сутулый расплылся детской улыбкой.


Минуту спустя захмелевший Художник, болтая ногами на телеге и смоля халявную Вовину "Приму", посвящал Сутулого в тайны импрессионизма, тонкости пастозы и лессировки, засыпая того терминами, разбавленными ядрёным матом.

Сутулый серьёзно кивал, изредка сокрушённо качая головой:

- Вот оно как! Как только держишься у себя в городе, с такими нюансами?

Прохожая толстоногая баба, услыхав незнакомые словца, навострила ухо, оглядела в упор Художника - с так и не прибранными бородищей и шевелюрой дыбом - и сплюнула, перекрестившись:

- Болтает чего-то, безбожник! Ну, лешак лешаком. Как земля таких носит!

В нашей кафушке...

Всегда приятно -- даже если это не со мной...
У друга Витьки наконец-то выходит книга. Нашелся некий столичный шмидрик при лавэ -- и дай Бог, вторая книга "Анахрона" увидит свет.

Витюха, держись! Не раскисай!

"И начинается игра!
Где флаги с символами веры?
Под ними с криками "Барра!"
Пойдут на смерть легионеры."

СНЕГУРОЧКА

Что так Снегурочку тянуло
к тому высокому огню?
Уж лучше б в речке утонула,
попала под ноги коню.

Но голубым своим подолом
вспорхнула - ноженьки видны -
и нет ее. Она подобна
глотку оттаявшей воды.

Как чисто с воздухом смешалась,
и кончилась ее пора.
Играть с огнем - вот наша шалость
вот наша древняя игра.

Нас цвет оранжевый так тянет,
так нам проходу не дает.
Ему поддавшись, тело тает
и телом быть перестает.

Но пуще мы огонь раскурим
и вовлечем его в игру,
и снова мы собой рискуем
и доверяемся костру.

Вот наш удел еще невидим,
в дыму еще неразличим.
То ль из него живыми выйдем,
то ль навсегда сольемся с ним.

Глянул на список "ПЧ".

La susya mona!

Отец Паисий -- с непреложной поперечиной вдоль нагрудного кармана. Сделал заполошный "Клик!" -- и лизнул ёжика...

ДНЕВНИК УДАЛЕН.

Искренне жаль! Так удивительно было читать посты Монаха на ленте друзей.

Или правильно? Решил больше не искать вторую пару тапочек на этом Пути?

Храни его Господь!

Кто-то поставил "пальчик вверх"...

На местном диалекте -- СИМПА. Почти Симба, но это было бы уже чересчарр.

Порылся в трассовых показателях -- ни одной маршрутного следочка.

Ты хто? Отзовись! Неужто гладиаторов еще жалеют...

"ЛЮДЯМ ХОЧЕТСЯ ЗРЕЛИЩ..." (БИ)

Пролистывая дневники Лирушникофф, к совему огорчению отмечаю -- как МНОГО МАТА... отборного, неприкрытого, циничного. И что самое отвратительное -- на страничках весьма юных созданий конфигурации "Ева".

Что это?

Буду думать!

* * *

Чтоб анафемой сладкая пахла убоинка,
Проведи меня мимо кричащей толпы
И домов, чье нутро, как у сбитого "Боинга".
Посмотри: никого, кто б и вправду там был.
Говорят, очевидцы, чья жизнь заэкранная
Может, спасской звезды над полями важней,
Стали вежливы. Грошик согрею для храма я -
Лучше нищему, чем ненасытной казне.
Разве мы не остались живыми за танками?
Что ни царь на Руси - то кровавая дань...
Ну, теперь ты, октябрьский боец, у Останкино,
Грянув оземь, как в сказке, омоновцем стань!
Я скажу одному тебе слово заветное,
Небеса потемневшие словно грубей
Сделав костью слоновой, - а стены-то медные! -
И прохожие стайкой вспорхнут голубей.

КУЗНЕЧИК

Когда в ладонях пойманный кузнечик
Развалится на сотни шестеренок,
Еще боясь, что, бросившись навстречу,
Его устройства не поймет ребенок, -
Услышу песнь, что рвется из потемок,
Хотя без слов, но обещаньем речи...

И может боль его очеловечит,
Порвав узлы привычек и пеленок?
И скачет он в своем х/б зеленом,
Выстреливая медленной картечью,
И замолкает в гуле отдаленном
Разноязыкой жизнью Междуречья.


* * *

Подобен город высохшему морю.
Его покинув, унесла волна
Ленивый шелк. А небеса - из льна,
Где строчка птиц и дуб на косогоре.
Но, Амфитрита, наша ли вина,
Что солона вода, как вдовье горе?
И стоит только прошептать: доколе... -
Как уголек очертит имена.

А мне, сойдя с холма, не утонуть,
Пусть, как вода, осенний воздух плотен.
...Идут с работы, забывая путь,
В чешуйках сна горит девичья плоть им.
И тот, кто в окна по ночам колотит,
Вернув волну, со дна поднимет муть.

ПРИСТУПАЯ К РАССКАЗУ

Теперь забудем и мы на время,
Как надо верно писати песни,
Как там Парис прошептал Елене:
Люблю... Но было бы интересней
Глядеть, как к окнам летает голубь
Клевать и важно на воду дуться,
И кто скуластым идет монголом,
Встречая ветер в пальтишке куцем.

А ветер перышко тащит птичье,
Чтоб написалось легко и просто,
Но сводит тени, что, сняв обличья,
Любя, тугую поделят простынь.
Но потуши цвета, моя радость.
Пускай не будет судьбы напротив:
И столбик ртути поднимет градус,
Согрев, толкает его к работе.

В СУМЕРКАХ

Хлеб, что ладонью греется, преломи.
Будем сумерничать в комнате, где шаги
Кажутся гулкими - стекла дрожат. На миг
Слышно, как бьются бабочки и жуки...

Только в собачий лай, чтоб Гекате он
Мало сказал, миску выставим за порог.
Гениев гипсовых в комнате - пантеон;
Знал имена, но давно позабыл урок.

Ты говорила: сумерки к стеклам льнут,
Как любопытные бабы... У самых плеч
Тень, притворясь служанкою тех минут,
Что нарезались стрелками, точит меч,

Ляжет меж нами, стены соединя,
Чтобы обжечь, если я потянусь рукой.
С первого раза промазав, задул в другой
Свечку, и ты прошептала: - Люби меня...


* * *

С какою жесткой прямотой в глаза
Весна глядит, но ты уже сказал.
За словом не к кому залезть в карман.
Обнявшись, спят Ормузд и Ариман.

В руках у нас лишь несколько монет...
Забыв, что нем, с вопросами ко мне
Ты обратился, я понять сумел.
Снег - будто с сажею смешали мел.

Весна настойчиво глядит нам в рот,
И вряд ли кто-нибудь из нас соврет,
Поскольку мир и без того нелеп.
А мы "Кагором" заедаем хлеб.

* * *

Словно детство, лишенное запаха, - то есть мы.
Вспоминая, думаем: именно так и пах
Тот цветок, что временно всплыл из тьмы,
Ты еще носила его в губах, -
Наступает грядущее. Я никак
Не подлажусь и все продолжаю вить
Гнезда вольной птицей на берегах,
Пить речную воду меж них, и нить
Для письма на лапке своей ношу.
Попадет ли только оно к кому?
Там где низко облака парашют,
В тех краях и почерка не поймут.

* * *

Растает снег - и что мы без следов?
Ведь мы живем, пока для нас воочью
Крошатся стены вечных городов,
И ходят волки улицами ночью.

Растает снег, и черная земля,
Как лик убитой горем Ниобеи,
Попросит ласки, всходы нам суля,
И разве ветер что-нибудь посеет...

Растает снег. Свидетельствуя так,
Мы не солжем, ведь выгоды нам нету -
Лишь солнца светит чищенный пятак,
Но кто отдаст последнюю монету?

Растает снег, а мы, прозрачны хоть,
Еще следим пространство в оба глаза,
И, сморщив нос, отыщет нас Господь
Над сладким тленом бабочками газа.

* * *

Здесь поэзия - где ночевал,
Из надтреснутой чашки отпил.
Среди сбитых в комок одеял -
Ледяное касание. Сил
Не хватило, чтоб вызвать из сна,
Мотыльку. А в подушках щека
Вдруг уже холодела, узнав
До малейшего все пустяка.

Так, объятий бежав, говорю,
Что луна подглядела хитро,
А разбойничий требовал люд
Отплатить за спасенье ребром.
Здесь, где врали мне учителя,
И травой зарастающий след
Пес, бегущий за мной, потерял
И сверялся по списку примет.

Я ПРАВ

Я прав, потому - зима,
И всякому следу жить.
Как раньше не понимал,
Что слово едва скажи,
Уже понесут туда,
Где тополь в пуху, как вор,
Запутался в проводах,
Но выслушал приговор.

Я прав, потому что прям
И в тенях ни с кем не слит,
По снежным иду полям.
Чудесный оттуда вид
На площади и дворцы,
Где празднует ворон. Глаз
Не выклюет, если сыт.
А нет - я мясца припас.

Я прав, как бывает тот,
Кто тысячью был, стихи
Кто сразу на слух поймет,
Как ангела - пастухи.
Наверное, залепив
И веки, и рот, снежок,
Чтоб легче искать любви,
Мне сердце уже обжег.

* * *

Дырочку в стене проковыряв,
Я увидел механизм событий.
Только мир с тех пор и стал дыряв,
Виноват я, что ни говорите.

А хотел всего лишь поглядеть,
Как там случай шестеренки вертит?
В самом деле, интересно ведь,
Мне хотелось разузнать до смерти.

Но теперь с той стороны в дыру
Чей-то глаз настойчиво и строго
Наблюдает, словно кожуру
Червь проел, а мякоти не трогал.

Для чего он смотрит? Неужель,
Любопытством движимый подобным,
Он - один из многих сторожей,
И смотреть в глазок ему удобно?

В ОКРУЖЕНЬЕ

Как в болотах, в погибельной чаще,
Где шипящих и свищущих птахой
Можно тварей представить со страху
Только так, не во зле настоящих:
Во шеломах с рогами, с мечами;
В кровью политых куртках на деле
Шли они, узнавая плечами
Тяжесть первой победной недели.

Тот, кого покусает комарик,
Сыпет крошки махры на газету.
Воздух терпкий, что даже кумарит
После пары глотков. Не посетуй,
Вот тебе, знаменосец, закуска.
Наша кочка, что холмик могильный.
Не поморщившись, водкою русской
Поливаем печенку обильно.

Потемнело. И хлопанье крыльев
Говорит о возможном итоге,
Прометеевом славном бессилье,
Где его и оставили боги.
Разве можно клевать алкоголем
Сильно порченый в сумерках орган?
Огоньку я спросил у парторга -
Он, насупясь, поднялся, как Голем.

Загорелась и пала ракета,
Засветив и оставив на снимке
Тех бойцов, у которых в анкетах
Лишь чернильная вязь по старинке.


* * *

Не то чтоб, очутившись в чаще,
Где сумерки, мы ищем света,
А ветер, аки зверь рычащий, -
Мы ждем развития сюжета.

Взрослея возвращаться надо,
Когда б не дрожь в листве, в коленках,
Детей уставших клоунада -
Что б им задуматься маленько?

Змея, кусающая хвостик,
Когда за стрелкой ходит стрелка,
И всякий шаг - кому-то мостик,
А прочим - сущая безделка.

И в тенях узнанный Вергилий
Пронзил и вывернул наружу
Земную суть: мы так любили,
Что Рим ограблен и разрушен.


ГАМЛЕТ ВСМЯТКУ

Пусть жизни здесь нет, но остались сны,
Где дышится воздухом нам лесным
Легко, где мы можем, сказавши вслух,
Не думать, который предаст из двух.
И там, не отбрасывая теней,
Мы ходим по улицам. А темней
Становится - сядем у лампы в круг
Играть в бесполезнейшую игру,
Которая не развивает в нас
Смекалки, умения, сделав раз,
Таким же макаром лепить второй,
Очистив карманы перед игрой
соседу. Я думаю, спать ложась:
Там снится такая цветная вязь,
Какой бы завидовал Бананан.
А что еще может присниться нам
В том сне или снах, или как их звать? -
Покойник-отец, королева-мать?


* * *

Больному шейху в питерских снегах
Под небесами вместо бога - дырка,
Где жар любовный сносят на ногах
И в гроб со звоном ударяет кирка,
Приснилось, что в аду проводит он
Часы свои, а дней из них не сложит,
Как петушок на шпиле, чей Дадон
Бок отлежал атласно-белой кожи.

С востока жародышащим ядром
Артиллерист стреляет по пророку,
Как зуб больной, уже шатая трон,
Но тренируясь к вызревшему сроку.

А шейх в тюрьме, где дарит свет глазок,
И честь, как знамя, к вечеру опустят,
Идет на запад чуть наискосок
Под сенью девок, грезящих о Прусте.

Он мафиози в городе Петра,
В пространстве сжатом, вытянутом в струны.
А будет ночь иль надо ждать утра
В багровый отсвет пусть ответит Трумэн.

КУДА НАС ДЕНУТ

Рыбак выгуливает рыбку
На поводке из грубой лески,
А ветер мне доносит скрипки
Покорный звук, хотя и резкий.
Все неустойчиво и хлипко,
Картинка крошится на фрески.

Куда пойдем, держа в запасе
Пейзажи прожитого лета
И птицу, что боится басни
Нравоучительных куплетов,
Табличку скучную на кассе,
Где все закончились билеты?

Без страха совершать и делать,
Горя провинциальной злостью,
Мы в двери втискиваем тело,
Как в пасть дворовой шавки - кости.
Чтоб пятки не хватала стерва, -
Хоть корку хлебную, а бросьте.

А коли век кончаться вздумал,
Мы встанем возле изголовья,
Смычком легко водя по струнам,
Беззвучно, но с большой любовью.
И нас распустят, как Госдуму
На лето, но с одним условьем:

Чтоб мы совсем не ради денег
Искали выход в те пенаты,
Где поплавок, как неврастеник,
Не дергался б, или куда ты
Хотел попасть - куда нас денут,
Когда закончатся дебаты.


* * *

Всюду камень, железо и люди -
С головою в делах...
День, как вышивка ласточки, труден,
Бабе, что родила.

А младенец глядит неустанно
В поднебесье свое,
Скоро в облаке свежей сметаны
Ложку солнца собьет.

И душа привыкает к решенью
Жить в субботнюю рань,
Где с базарных рядов подношенье:
Мусор, доски и рвань.

Чтобы нас в голубом и зеленом
Узнавали верней,
И стоят города-вавилоны
Средь Господних полей.


СИТУАЦИЯ

Когда сочиняет природа
Холодное небо, когда
Линейкою нот в непогоду
Гудят о своем провода, -
Пришлют горожанам известье,
Что надобно время менять,
Усадьбы громить и поместья,
Фиту забывая и ять.

А в целом течет, как обычно,
Спокойная сытая жизнь
В заботах о счастии личном
С общественной пользой, кажись...
И как неохота на службу
Идти! А мосты, телеграф
Захватывать все-таки нужно,
У вахты ключи отобрав.


* * *

По утрам в окошко учрежденья
Вылетает гильзою окурок,
Чуть дымясь. А мне его паденье -
Как башку кому отрезал турок
Ятаганом! - вдруг напомнит кралю,
Губок чьих я жажду. Боже правый,
Фильтр окурка словно окровавлен!
...В самом деле, может быть, кровавый.


* * *

Лето проходит, как боль и надежда, -
Мы не успели и глазом моргнуть...
Будто теперь уже поймана между
Двух перекуров на градусе ртуть.

Я говорю тебе: мы не успели.
Что же теперь горевать? - говорю.
Перелистав полкаталога "Квелле",
Девочка ищет шампанское "Брют".

И через месяцы снежного вальса
С цириком в рваной шинельке - прощай! -
Лист пожелтевший уже оторвался
И напугал задремавших мещан.

Девочка, будет весна непременно,
Будет зеленый, как лес, городок.
Силой тебя получивший военный
Греет в ладонях озябший цветок.

Верно, и майские пьянки-гулянки
Переведут нам на праздник Христа...
Девочка с хитрым лицом обезьянки
Тянется к звездам, на цыпочки встав.


* * *

К десяти уютные местечки
Все полны. Звенят стекло и песни.
А душа, как сука после течки, -
Ей одной остаться интересней.
В мертвой Волге фонари танцуют,
И к причалу жмется пароходик.
В темноте не вижу по лицу я,
Кто навстречу и зачем выходит.
И сдается: та, которой нету,
Потому что ни черта не видно.
Эй, луну включите! Мало света...
Ничего, что с непривычки стыдно.

Наступает время. С выраженьем, -
В час, когда девица прет к валету:
- Может стрелки, паренек, поженим? -
Только так и говорят об этом.
Я иду выгуливать собачку,
Я гляжу и вижу, даже слишком,
Там, где ивы, горбясь, точно прачки,
Прячут в волны облака бельишко.


* * *

От нас не зависит, вернее
Зависит не только от нас:
И травка весной зеленеет,
И ласточку кто-нибудь спас.

Напрасно не трачусь, а только
Заране узнал результат:
Червивого яблока долька,
И птицы над садом летят.

Зависит теперь от привычки
Себя убедить, что когда б
Нам все не испортили птички,
Стряслась бы другая беда.


* * *

Положив под язык не почтовую марку ЛСД,
А монетку - таможенный сбор и т.п., и т.д.,
Ощущаешь изысканный вкус и богатый букет,
Нищий завтрак туриста, оставленный впрок на обед,

А кому еще долгие письма в железный ковчег?
Вслед за вороном голубь в окошко на розовый снег...
Напиши им, как травку на склонах бродяги пасут,
Как без жалобы службу в краю чужедальнем несут.

И тебе мое "здравствуй, прощай" во десятых строках,
И опять об указах, приказах, судьбы ворохах.
Древнегреческий бренди, надеванный (в дырах) пиджак,
Пересчитанный загодя в сторону сумерек шаг...

В пулеметной метели, в прозрачной броне не из слов
Улыбается мне, усмехается горько, незло,
Фрейданутая гретхен с отверткой под маленький крест.
И по радио в шуме прибоя грохочет партсъезд.


* * *

Бездомный огонек, зевая,
Вдоль стен ночных, гуляет мимо
Тебя, о порожденье Рима,
Трубы Господней осевая -

В провинциальную интригу,
В предмет, чье имя сеет скуку,
Амур, стреляющий из лука,
Как в Голливуде три амиго.

И след стрелы и вспышка справа,
А в небесах темно и глухо.
И если пролетает муха,
Звучит немедленное "браво!"

Но, чертыхающийся в "мерсе",
"Братан" из кожаной тужурки
Запалы вытащит к окурку
И сочинит одну из версий.


* * *

Жду окончания службы, когда устанет
Жаловаться сверчок ледяной равнине -
Сонная улица молча в объятья примет,
Куст о меня споткнется и, как Титаник,
В тьму погружается, в ноги просыпав иней.

Этим и оправдаюсь, за лисьим следом
Серых поземок шастая в подворотнях,
Если куда-нибудь я доберусь сегодня -
Вон как мелькают бледные пальцы Леды:
Пух для подушек щиплет, заказ - на сотню...

С лаем, который требует перевода
Стрелок, идущих чинно в глухие степи,
Псина сторожевая играет цепью.
Ангел сидит на шпиле громоотвода.
Свет, прожигая в облаке дырку, слепит.

Значит, пришли уже. Снег продолжает падать
В некое запустенье, читай, в соблазны
Форм с содержанием в их сочетанье разном.
Дуют угодники на огонек лампады,
Колются звезды, и ночь оплывает красным.


* * *

Нестор потусторонний к нам засылает греков
С целью - разведать рынок. Мимо апрельских лунок
В час рыбаков дремотных сквозь голубое веко
Стаями ходят луны,

Кооператив "Гекуба", что по маршруту "двойки",
В бывшем ютясь подвале, что-нибудь обещает.
Или о безвозвратном времени там скучает
Девочка возле стойки?

Точно "Арго", накренясь и рассекая волны
Снега с дождем в привычном облаке нафталина,
Путник по ходу то ли хлещет коньяк "Афина",
То ли, восторгом полный,

Рот открывает небу в поисках амброзии.
Мокнет его блок-флейта, стынет его копыто -
Жертвенник Аполлонов в долгих степях России,
Переустройство быта,

Где, притворяясь фавном, бегает он по кругу,
Кроет былых титанов словом теперь печатным,
Девочка возле стойки грезит о безвозвратном,
Север мешая с югом.

И на ее кентавров в "коже", с повадкой гарпий
Пьющий мечту о вечном лете в Гиперборее,
Падает сон о том, как в храме Пракситель бреет
Злым олимпийцам скальпы.


* * *

...капает на голубую вену
льда, вгрызаясь в снежное мясо
возле использованных шприцев.


* * *

Слайды засекреченного моря,
Где условный срок мотает Каин...
Дева у балкона, колоннада
Сосен и уже без лицемерья
Нежное прощанье. Или трубы,
Губ едва касаясь, выпускают
В небо медный стон к ленивым птицам,
Мечущим на нас стальные перья?

Плотник, о вине не размышляя,
Кормит с плахи о хлебах забывших.
В плеске волн, сметающих живое,
Вежливый звонок ночного гостя...
Чем тебе не райские поляны?
Спичкою во рту играет Збышек.
Жалкое какое искушенье,
Спи и ни о чем не беспокойся!

Помнишь ли восток теперь уж дальний? -
Утро заалело в сильный ветер,
Рынок, и китайский непременно,
Полный безделушек. Счастье близко.
Звуки замирают. Все внимают:
В черной "Волге" губернатор едет.
Дождь бежит за ним, как собачонка,
Отражаясь в зеркале мениска
Лужи. Ты сегодня улетаешь.
Все уже устроено: в багажном
Мина, начиненная любовью,
Инсульт в кофе загодя подмешан.
Будь же терпелив и многословен,
Кайся поминутно во всех тяжких
(И особенно - когда безгрешен),
Позабыв о чем-то очень важном.


* * *

В слишком короткий снег подметают кроны
Или скребут, что более точно, серый
Купол. И тянет из подворотен серой.
День утончается, тратя свои микроны
На перспективу: в дымке аэродрома
Ходят с речевками взрослые пионеры.

Здания, съежившись, иглы антенн топорщат.
Бабы с лопатами - точно лежалый цитрус.
Если с горы сегодня не видно площадь,
Это не значит, что путает месяц цифру -
Чья-нибудь злая ультра сменяет инфру...
Даже не знаю, как объяснить попроще.

Падает белый и ноздри вдыхают сладко
Сей порошок, приготовив тебя к испугу;
Вдруг и почуешь подобие здесь порядка -
Черный квадрат растущего к свету круга;
Разве, в идущей вниз угадав подругу,
Медью гремишь и считаешь Харону взятку.


* * *

Когда бы ты не сбился с курса,
Будильник утром не сломался б -
Твой панасоник наебнулся
Под звуки медленного вальса...

О сколько в нем деталей мелких!
Но больше не разбудит диктор,
Во тьму уходит Эвридика,
Секунды скачут, точно белки.

Вот так привычный ход событий
Внезапно нарушает чей-то
Преступный замысел, по прыти
Напоминая action Чейза,

Судьба иль случай - твой приятель
Размера мелкого, несчастный,
И список бед деепричастный -
Стеченье разных обстоятельств...


* * *

Ночь-шизоид полдороги занимает
Время-деньги разговорами о разном:
Кто-то спрыгнул из друзей с пятиэтажки -
Ни царапины... а хоть бы и разбился,
Разговор тогда б навряд ли стал короче.
А чуть позже, на Музейную с собакой
Отправляясь, огрызаешься не хуже,
Ибо сам не знаешь, чем ты лучше прочих -
Злей уж точно, а душа твоя напрасно,
Этажи считая, тихо верит в крылья.


* * *

Отдыхает Леонардо от Субботы,
Стрекозу стальную в облако закинув.
У него в стакане - зелье от ангины,
А в кулак попалась бабочка зевоты.

Он намедни сочинил такую башню,
Что и сам уже не знает, где в ней выход.
Где-то должен быть из лабиринта выход
Из сегодняшнего утра в день вчерашний...

Из бойницы всякий раз стреляет пушка
До луны. И, пробивая в небе дырку,
Тот снаряд, слегка похожий на бутылку,
Выбивает снег, как перья из подушки.

Бог глядит, глядит на вечные творенья,
Водит кистью, не испачканною в краске,
Потому лишь, что сейчас без сожаленья
Нарисует мастер смерть на белой маске.


* * *

В гуле ночных пропеллеров в небеса
Вдруг поднимается что-нибудь вроде шара,
Облака, затмевающего глаза,
Виснет над городом, минимум с полчаса
Щупая землю тусклой подбитой фарой.

Видит он все, для него мы прозрачны, нас
Он не боится, будучи неподвижен.
Что ему зеркало, лампа или стена?
Координата цели ему ясна -
Влево двенадцать и на два деленья ниже.

Но начинает вспыхивать в темноте
И неожиданно перетекает в форму,
Чаще других назначенную звезде,
Вздрогнув, как женщина, спящая на тахте,
Он замирает, чувствуя близость шторма

Или обычный сквозняк. И вот так, секунд
Двадцать еще размышляя о чем-то светлом,
Держится, но опадает на мерзлый грунт
Горсткою перьев, надеясь, что засекут
Точку любители радио из Сиэтла.


* * *

Небеса покаянья. Звезда Рождества.
Убиенный младенец не помнит родства,
Розу держит в холодной воде, пустяки -
Загуляли опять до утра пастухи.
Что-то царствие крепко, исход не тяжел,
И Спасителя терпит в дороге осел,
А душа, отлетая, глядит свысока,
Как в осоке плутает и чахнет река.

Прощевай, христианка, грызи фиолет:
У тебя наизнанку тулупчик надет...


* * *

Пространств победитель - TV,
Преемственность боли дурная,
Какая-то искра в крови,
Но выключил звук и не знаю,
Что снилось твоим мудрецам;
В газетах одни некрологи.
Кимвал ли, свое отбряцав,
Уже подбивает итоги?

А где-нибудь, в стае крутясь,
Гуляет с луною в обнимку,
Жируя на отмели, князь
И красную мечет икринку;
Душа в потаенном ларце
В раздумиях чахнет над пультом,
Каналы гадая, в конце
Концов рокового инсульта...

Не хочешь ли, друже, погод
Услышать прогноз на неделю? -
И дева о вечном поет
И в небо указкою целит.


* * *

Где терпеливый маятник, как молодой Ильич
В камере, ходит медленно все из угла да в угол,
Видно, понять пытается, хуже того - постичь,
Только не получается: сжато пружиной туго

Небо его возможностей. И замедляет ход
Стрелка, как взгляд ворованный, жалящая пространство, -
Это тебе, душа моя, время идет, идет,
А для меня особенный приготовляют транспорт.

В беглой телеге с плачущим, стонущим колесом
Буду я ехать где-нибудь вечно с тобой в разлуке,
К облаку беспощадному поворотясь лицом,
С губ онемевших в памяти весь растворенный в звуке...


* * *

А пейзажи, нахлынув, возвратив времена
Настоящие, глину намывают со дна.
Утром, искры просыпав на трамвайных путях,
Точно врач с недосыпу, забинтует внатяг
Твой заботливый ангел роковое ребро,
От любови на ранку кинув ложками бром, -
Там, монгольские скулы воскрешая вождей,
Ходит сумрак сутулый, как больной иудей,
Видит бабочек ранних золотящийся рой,
На холщовом экране их любуясь игрой.

Полина БАРСКОВА

ПАМЯТИ БРОДСКОГО

Погиб поэт. Точнее – он подох.
Каким на вкус его последний вдох
Был, мы не знаем. И гадать постыдно.
Возможно – как брусничное повидло.
Возможно – как распаренный горох.

Он так хотел – ни жизни, ни конца.
Он сам хотел – ни деток, ни отца.
Всё – повторенье, продолженье, масса.
И мы, ему курившие гашиш, –
Небытие, какой-то супершиш,
На смену золоту пришедшая пластмасса.

Его на Остров Мертвых повезут.
В волнах мерцают сперма и мазут.
Вокруг агонизируют палаццо.
Дрожит в гондоле юная вдова,
На ней дрожат шелка и кружева,
И гондольер смекает: вот так цаца!

Он так хотел – ни слякоти, ни слов,
Ни равнодушной Родины послов,
Но главное – рифмованных истерик.
Его желанья... что они для нас.
И мы чего-то захотим в свой час,
Когда покинем свой песчаный берег.

Но дело в том, что мы уйдем навек,
А он ушел, как прошлогодний снег,
Который жив и летом, и весною:
В реке и в луже, в молнии, в грозе
И в утренней прозрачной стрекозе
Он горькою вернется новизною.

Он так хотел. Так все-таки – хотел!
Пока еще в изгибах наших тел
Живут высокомерные желанья,
Он жив, он жизнь, он суета и хлам.
А значит, он – смирение, и Храм,
Цветущий на обломках мирозданья.

Что смерть ему? Всего лишь новый взлет!
Кому теперь и что теперь поет
Его крикливый смех, гортанный голос?
Такие ведь не умирают, нет.
Они выходят, выключая свет.
А в темноте расти не может колос.

Он остается, белый и слепой,
Раздавлен непонятною судьбой,
В свое молчанье погружен до срока.
И что ему какие-то слова,
И что ему прелестная вдова,
И что ему бессмертие пророка?

История Жужжика, коли пошла такая дринька, проста как ножевая рана.
Найден детьми на помойке -- голова пробита, задняя лапа сломана.
После первичных "ути-пути" и посильной мед.помощи был определен в Питерский приют для собак.
Там мы увидели друг друга. Почуяли. Нашлись...
Помню только розовый нос, уши-флажки и невероятная волна страха и надежды --сквозь решетку...
Бродяга!
Три года мы делимся самым главным -- Теплом и Любовью.

Таким он пришел в мой дом

"Хозяин, ты в Бабруйск?"

Вера Павловна нервно курит...

"Это не "белочка" Это -- Я!"

"Лапп-ландия"

"А может быть я красивый?.."