Дворник.

Притча.

СЕДЬМАЯ ВОДА

* * *
В жизнь чужую, под осень, при ясной луне,
Самозванец въезжает на белом коне,
Словно в город чужой, как по нотам,
Между пьянкой и переворотом,
Он свободен, спокоен - практически мертв,
И отпет, и последней гордынею горд,
Отражен в придорожном кювете,
И уже ни за что не в ответе.
И дрожит на ветру, как осиновый лист,
На себя не похож, и от прошлого чист.
Лишь кресты - пораженья трофеи -
На груди и веревка на шее,
Клочья черного знамени над головой.
И чужой стороне он, как водится, свой.
Он один здесь спокоен и ясен,
И на всякое дело согласен.
Он и швец, он и жнец, и последний подлец,
И на дудке игрец, и кругом молодец,
Не жилец, по народным приметам,
Но пока что не знает об этом.

***
И каждому скоту спасибо за науку,
что денег накопить, что нечего терять.
О, прапорщик, зачем вы пишите в гестбуку?
Не надо этих слов так часто повторять.
Из вашего поста пропала запятая,
сейчас вас мордой ткнут, вам будет нечем крыть.
На выгоревший плац слетает пыль златая,
младая жизнь кипит и надо меньше пить.
Сменился караул у гробового входа,
служебный пес уснул в казенном закутке.
Экран еще горит. И с призраком народа
свобода говорит на птичьем языке.
А вам оно зачем, чужую тешить скуку?
Еще одно на всех есть время до утра,
уснуть, как этот пес, но только сон не в руку -
- синица в кулаке и суп из топора.
Придет и ваш черед домой идти с гулянки,
и встретив тень свою в рассветной полумгле,
сыграть себе на слух прощание славянки
на табельном, сто лет нечищенном, стволе.

***
Весь из дождя и снега
долог обратный путь,
альфа моя омега,
как-нибудь, как-нибудь.
Медленно, шаг за шагом,
взглядом цепляясь за
яблони над оврагом,
словно за образа.


***
мы дожидаемся рассвета,
чтоб выползти из всех щелей
и каждый поворот сюжета
украсить гибелью своей,
и каждый камень на пороге,
и каждую дороги пядь.
Ведь тем кого не любят боги
придется долго умирать.
Им никому не пригодится
уменье среди бела дня
в последний час войны родиться
из деревянного коня.
Им вольной воли ровно столько
отмерят, щелкая бичом,
чтоб кроме возвращенья в стойло
не помышляли ни о чем.

***
Не прилетай ко мне, синица
тебе тут будет плохо сниться.
тут злые окрики в ночи
и тараканы на печи.
Тут на покойнике покойник
и до вокзала вечный стольник.
У касс творится страшный суд
и град сей вскорости снесут.

***
Вальс раскачает зеленые сопки
главным калибром и медной трубой.
Весь на весах до последней заклепки,
весь на понтах до доски гробовой,
в призрачном ордере призрачный крейсер,
девичьи слезы да легкая бронь,
да мертвецов вышибая из кресел
по коридорам гуляет огонь.
Песню военну, башкою об стену.
Кто бы ты ни был, дорога одна,
серой скулою в ажурную пену,
словно на свадьбе, до самого дна.

***
Из набокова железнобокого
виадуковый гнутый тугой
задувает меня одинокого
золотой выгибает дугой
на отгадки находки в два голоса
чтоб по клавише каждой успеть
на стекле только точки и полосы
комариная легкая смерть
чтоб на пыльном майдане агукая
под ладонь подставляя щеку
расцвести шестидневной разлукою
на осиновом гибком суку
и таращась в ольшанник мерещиться
не родным и знакомым своим
только месяцу и полумесяцу
превращаясь к полуночи в дым
и оставшись соломы охапкою
вспоминать уходящий во мглу
храм Николы под медною шапкою
и аптечный киоск на углу.

***
В подполе водица талая,
на гайтане медный крест.
Ах, душа моя усталая,
как тебе не надоест
узнавать людей по запаху?
Здесь трава, который год,
как на кладбище распаханном,
слишком сочная растет,
и какой-нибудь потерею
каждый переулок пуст.
Генерал от инфантерии
все покусывает ус.
Над бревенчатой фортецией
бьют часы двенадцать раз.
Мне бы, Катенька, в Венецию,
скучно в праздники у нас.

***
Мокнут стены караван-сарая,
ветер за воротами Кремля.
До чего ты тяжела, сырая,
теплая московская земля.
С пылу жару катятся баранки.
воробьи пьют вересковый мед.
Мертвая старуха спозаранку
за стеной пляшет и поет.
Хорошо ей пляшется, поется,
но назад дороги не найти,
свято место пусто остается
на Великом шелковом пути.
И не будет ничего другого,
сорок дней, как сорок тысяч лет.
Долог путь от Вологды до Гдова
за луной пылающей, след в след.

***
Готическая нирвана.
На фоне кирпичной стены
Лица второго плана
Не очень-то и нужны.
Чем эти тусклые лица,
Слепки безвестных душ,
Гораздо лучше глядится
Вечнозеленый плющ.
А эти изображенья
Меркнут за полчаса
В свете изобретенья
первого колеса.
Не отодвинуть локоть,
Не повернуть башки.
И остаются только
Крестики и кружки.

***
Пыль на кустах заиндивелая,
да неба серого лоскут.
Куда ты скачешь, лошадь белая?
Нас в этом городе не ждут.
В нем люди с праздничными лицами
не привечают чужаков
и убивают, как в милиции
не оставляя синяков.

Постмодернизм

Гаврилыч на меже работает повстанцем,
вкатило восемь га даурской конопли.
И девушка в слезах, разбавленных румянцем,
как лист перед травой, встает из-под земли.
- Гаврилыч, не спеши. Зачем ты дуешь в дудку?
У ней и звук не тот, и трещина в паху.
Лишь солнышко взойдет и обратятся в шутку
воскресшие тобой, подъявшие соху
на чернозем чужой, заборы и сараи.
Им рук не развести, им не собрать костей.
Гаврилыч, не спеши, пока земля сырая,
пока еще она бежит из-под ногтей.
И девушка поет, ломает кайф, ломает.
Гаврилыч знает сам, кому лежать в гробу.
Его душа горит, его лицо пылает,
и он трубит, трубит, в проклятую трубу.

Подражание Паташинскому

Твой тощий сидор пухнет от метафор
Но давят мед из покрасневших амфор,
Из горькой глины давят пыльный мед.
И должен быть забор, кривой по-русски,
Соседями хазары и этруски,
В стакане водка и на печке кот.
Еще – земля, богатая картошкой
И лампочка, облепленная мошкой,
И девица, сошедшая с ума,
Ее молитва сбудется скорее,
И значит, поразит нас гонорея,
Но пощадят холера и чума.
А прочее андреевскому флагу,
А остальное турку и варягу,
Полнеба зачеркнув косым крестом,
Когда зальются свистом шлакоблоки.
И тень твоя заплачет на востоке,
Оставленная в городе пустом.

***
Теперь о триппере, сынок.
В таврической степи,
у скифской бабы между ног
не разглядеть айпи.
Там голод давит молоко
из лошадиных век,
там с красным гребнем, кококо,
гуляет печенег.
Рука натянет тетиву
и зажужжит оса.
И намотает как траву
на обод колеса
кишки и сопли. И привет,
мотая головой,
ты побредешь, как пьяный вслед
кибитке кочевой.

Псевдопролетарское

Я семечки лузгал, глаза отводил,
чтоб не было порчи и сглазу,
за тем, что однажды тебя полюбил,
а ты не сумела ни разу
меня полюбить. И за этот расклад
слова мои были как вата,
поскольку я все-таки был виноват,
а ты не была виновата.
И ветер срывал с моих губ шелуху,
недолго уже оставалось.
И кто-то молился на самом верху,
но попусту, как оказалось.
Держащая паузу, словно свечу,
ты смотришь печально доныне.
Я семечки лузгаю, как саранчу
Антоний в библейской пустыне.

***

В ее глазах ефрейтор Фрейд,
в груди святая месть.
А ты к утру сойдешь на нет,
ей отдавая честь.
У бога Вишну восемь ног
и золотой стульчак.
А ты уйдешь на дно, на дно,
как адмирал Колчак.
И хриплое твое ура
слизнет водоворот.
И над тобою Ангара
сомкнет свинцовый свод.

***
Последний наст кроит дюраль,
но поздно, на краю, под елью
стоит, шатается февраль,
прострочен первою капелью.
Он умирает ни за что,
на нем живого места нету,
ему бы гробовых грамм сто,
ему бы в зубы сигарету
отвальную, и журавлей
над головой, летящих с юга,
ему бы под ноги ручей,
ему бы по сердцу подругу,
ему бы в руки автомат,
тогда бы ничего, однако
февраль ни в чем не виноват
и умирает как собака.

Сочинению

В дыму и ветхой позолоте
за Угличем дожди стеной.
И черный ангел на капоте,
как пьяный, пляшет предо мной,
водою огненной крещенный.
и рассыпается зола,
когда, червонцами мощенный,
асфальт касается крыла.
И словно ищут виноватых
разгневанные небеса
гудят в сосновых зиккуратах
чухонских духов голоса.
Не отдышаться в перелеске,
назад дороги не найти.
Хранят берестянные фрески
по обе стороны пути
людей забытых мною лица,
еще забытые не все.
И чьи-то тени, словно птицы,
летят по встречной полосе
туда, где обратившись в камень,
их день вчерашний в гости ждет,
и поминальными венками
украшен каждый поворот.

2.

***
Мы каблуков торопливым стуком
вытравим, вытопчем свой шесток,
серебро детям, а злато внукам.
Холоден север, а юг жесток.
Слишком узки коридоры наши,
чтоб от добра не искать добра.
С этим, Маруся, не сваришь каши
даже из лучшего топора.
Ветер гуляет, снимая пенки.
Волга впадает в хвалынский кут.
Кинет, Маруся, от стенки к стенке,
руки за голову и капут.

***
Тихая, тихая нас обступает вода,
белые лотосы, сонные нереиды.
Только чуть слышно потрескивает слюда
солнечных пятен над крышами Атлантиды.
Наш пароход железный, само собой,
все еще на плаву, само собою.
Сколько еще он продержится за чертой,
это уже не зависит от нас с тобою.
Перекури, не надо кричать - Земля.
Донного ила версты да снег скрипучий.
Это железо не слушается руля,
мы проиграли борьбу за его живучесть.
***

За красоту влюбляясь летом,
А в межсезонье просто так,
Матильда кончит парапетом,
Разбитым об ее кулак.
С приветом, с торбой расписною,
Под звон цикад и свист синиц,
Она шагнет вниз головою
Из строя выцветших девиц.
И полстолетья будет падать
Сквозь отражение свое,
Пока не потеряет память
Последний, помнивший ее.

***
Ангел мой, последнее оконце
в этом доме смотрит прямо в рай.
Видишь ли, мое заходит солнце.
Ты уж мне его не заслоняй.
Черный передел печали нашей,
чуя со святыми упокой,
выстроились как бомжи за кашей,
в очередь, обиженные мной.
Будет нынче хлеба им и зрелищ,
будет им и дыма и огня.
Ты со мною вряд ли уцелеешь,
так лети, и позабудь меня.

Романс из спектакля Седьмая вода

Как по всей Татарии
расцвела сирень.
Бродят пролетарии
с песнями весь день.
Я и сам бы с песнею,
я и сам бы в круг,
но менять профессию
нынче недосуг.
Месяц над казармою,
настежь дверь открыта.
Вся-то моя армия
вдребезги разбита.
Чищу ствол коротенький,
коротаю ночку.
принесите, тетенька
чистую сорочку.
Никуда не денется.
высохнет к утру.
Видно красной девице
я не по нутру.
И мужья, любовники,
и любой попутчик,
все у ней полковники,
я один поручик.
Маленькие звездочки
на плече моем.
Утром выпьем водочки
и гулять пойдем,
ради дня погожего
купола считать.
Ах у храма божьего
легче умирать.

3.

Раз пошла такая музыка
И такая полоса,
не ищи, душа, союзника,
не гляди на небеса.
Там кирпич такого обжига,
Что кругом одна зола,
Лишь лоснятся храма божьего
Золотые купола.
Шит туман гнилыми нитками.
Сопки, размыкая ряд,
Сквозь его прорехи зыбкие
В мутной зелени скользят.
Да на миг червонным холодом
От случайного луча
Полыхнет над дальним омутом
Серых гребней толчея.
Но едва погаснут сполохи
Набежавший вал сметет
Колпаки, плащи и посохи -
- легкой радуги приплод.
Для начала все оплачено,
Можно залезать в долги.
Дождь окатывает галечник,
Проливается в мозги,
Колыхаясь над упряжкою,
Брызгая из-под колес,
Вешается он на каждую
Из попавшихся берез.
На листке отполированном
Каждой капельке почет.
Конь гнедой копытом кованным
Ледяную грязь сечет.

***

За то, что с краю моя хата.
А дальше только темный лес,
Где от зарплаты до зарплаты
И дикий зверь, и мелкий бес,
И остальные, без названья,
Исчадия календаря
Сражаются за выживанье
И пьют за доброго царя.
За то, что никому другому
Общаться с ними недосуг,
Когда испуг к стеклу ночному
Их лица прижимает вдруг.
За все что было между нами.
Имею право ждать весны
И спать с открытыми глазами.
Однако мне не снятся сны.
Отдавшие за хлеб и воду
Все то чем можно дорожить
Мы были за свою свободу
Нерасположены платить.
Так получилось. Так сошлось.
Так исторически сложилось.
Но поколение спаслось
И ни на что не пригодилось.
И то, что русским языком
Оно еще бодягу тянет
Свою на празднике чужом,
Официанта не обманет.
Он знает кто хозяин тут,
Он обожает это чудо -
- когда на блюдечке несут
счет за разбитую посуду,
что б, собирая по рублю,
любую возместить потерю.
Я, как и он, здесь всех люблю
И никому из них не верю.
Но, что касается чудес,
То в них я больше понимаю.
Затем, что дальше темный лес.
Затем, что хата моя с краю.

***
Любят времена опасные,
осторожные весьма,
буквы титульные, красные,
византийского письма.
Что б двуногий чуял шерстию,
всем покровом роговым,
близость третьего пришествия,
разминувшись со вторым.

Смерть Лашевича.

Зря патроны не потрачены.
Поставлено клеймо.
Выдан ордер. Перехвачено
последнее письмо.
Разудись плечо. Свидетели,
как горошины в стручке.
И грехи и добродетели
на одном висят крючке,
гнется тонкое удилище.
Бога нет, закон-тайга.
Мимо здания чистилища
в океан плывет шуга.
Нам с тобой уже не встретиться.
Это к лучшему, мой друг,
без тебя сильнее верится,
легче дышится вокруг.
И загонщики румянее,
и собачки веселей.
Ты ведь этот знал заранее
вариант судьбы своей.
Не найдешь прочнее вымысла,
Черным буквам несть числа.
Думал - вынесет. Не вынесла.
Пронесет. Не пронесла.
Иль еще у обреченного,
окруженного во мгле,
остается неучтенная
удача на земле
плоской,недиалектической,
под хрустальным колпаком?
В утлом сквере политический
труп разжился табаком.
Что-бы, на скамейку ближнюю
сев, среди людей живых,
отыграть минуту лишнюю
для устройства дел земных.

Амазонке

Безглазую надвинув маску,
без имени и без лица,
в мгновенную бросалась пляску
с тяжелым топотом бойца.
В мозгах перегорали пробки,
ведь был соединен с тобой
мир, отодвинутый за скобки,
одною вспышкой световой.
И оставалась лишь картинка,
двух белых призраков война.
На всем пространстве поединка
безумие и тишина.
Противник той же метой мечен
и точно так же обречен,
уколом в сердце или печень,
установить судьбы закон.
Ведь победителей не судят
ни там, ни здесь. Но все равно
он победителем не будет.
Ему постигнуть суждено
недостижимость абсолюта.
Но лучшую из всех дорог,
с небрежной точностью салюта
ему покажет твой клинок.

Большая дорога.

За тех, кто когда-то был сентиментален
и верил всему до рубля.
Им богом был Сталин, Европою - Таллин,
и пухом - сырая земля.
За тех, кого я никогда не увижу,
поскольку не буду в раю,
браток, довези сироту до Парижу,
а я тебе песню спою.

В.

Я эту игру отыграл давно.
Зачем мне оно теперь -
- умение правильно влезть в окно
и выбить ногою дверь,
и око за око, и плотью плоть,
клин клином, глаза в глаза?
Но нынче, наверное, сам Господь
идет под меня с туза.
Ему не спится уж много лет.
Играем. Мне все одно,
кому придется встречать рассвет,
уткнувшись лицом в сукно.
Я знать не хочу -
- под какой луной,
и из чьего ребра.
Но эта женщина будет со мной
покуда идет игра,
по справедливости, под заклад
грешной моей души.
И сам я нынче как будто рад,
что карты не хороши,
что все они холодны, как лед,
и лишь одна горяча.
Когда я сделаю первый ход
коснись моего плеча.

***

Все осинничек да ельничек,
как тут не сойти с ума.
Еду я себе изменничек,
переметная сума,
и последнею извилиной
измеряю путь земной,
что на всю длину намыленный,
весь лежит передо мной.
И гляжу, гляжу внимательно,
и никак не нагляжусь.
Я бы спился обязательно,
да уж видно не сопьюсь.
В голове стучат колесики,
частый дождичек сечет.
Заглушу мотор на просеке,
пусть оно само пройдет,
то, что грезится и кажется,
и как в первый раз болит.
Я б покаялся. Да каяться
Заратустра не велит.

***

У стен городов обреченных
движеньем космических тел,
играл он за белых и черных,
покуда с доски не слетел.
Но в поле, где пешку с размаху
поганой метлою смели,
на лишнюю порцию праха
уже не хватило земли.
Как сладко, ни нашим, ни вашим,
в чужой растворившись толпе,
очнуться, без вести пропавшим,
на узкой лежанке купе.
Покуда границы открыты
и хлеб за рубли продадут,
и в тамбуре стекла разбиты,
и медленно письма идут.
И перемотав киноленту,
обратно кино раскрутить.
До самого спать до Дербента
и водки в Ростове купить.
И ближе к Москве похмелиться.
И выйдя навстречу зиме,
на теплую печь завалиться,
не в Вологде, так в Костроме.
С грехом пополам в этом мире
привыкнув к тому что живой,
однажды е-2, е-4,
опять услыхать над собой

***

Как механический соловей,
нота за нотою - все в копилку.
Только все чище и все сильней
звук, ударяющий по затылку.
Будет на что прикупить пшена,
если случится ожить в натуре.
Но это вряд ли. Прости, жена,
сиро и холодно в литературе.
Время державного скрымтымным,
от моря до моря всеобщей драки.
Что делать с ключиком золотым?
Открыты настежь мои бараки.
А то, что было, и то, что есть -
все на распыл, на любовь и пьянку.
Это окупится, но не здесь,
если успеть раскрутить шарманку.
Чтобы молчание, чик-чирик,
сквозь шестеренки, в щепу и кашу.
Наше дело - чесать язык.
Щелкать клювом - работа наша.
Ради смеха и эха для,
чтобы на вытоптанной лужайке
после нас хоть потоп, ля-ля,
а не одни черепки и гайки.

* * *
Второстепенный персонаж романа
всю жизнь ночные не любил звонки.
Под ухом свистнул рак. Пляши, Татьяна,
мне не придется подставлять щеки.
Через порог не подают руки,
примета эта, поздно или рано,
сбывается. Но, выйдя из тумана
к чужим кострам, на берегу реки,
пред тихою водой небытия,
еще сумею оглянуться я,
не стоивший твоей улыбки нежной.
Монетка по камням орлом звенит.
И гибели сильнее неизбежной
любовь, давно ушедшая, томит.


* * *
Москва совершает вечерний намаз
каждым своим мостом.
И нету места для грешных нас
в эдеме ее простом.
Но если есть подходящий ад,
поверь, я его найду,
пока колеса судьбы визжат
на холостом ходу,
пока над землею висит вагон,
и не улеглась тоска,
из глаз твоих уносящая вон
меня, словно горсть песка.

* * *
Там, за точкою возврата,
в нескольких часах весны,
где давным-давно когда-то
были мы с тобой равны,
где за снежной пеленою
ведьмы плач, полозьев скрип,
и над черной полыньею
пение летучих рыб,
кончилась моя прописка.
Кто-то дышит слишком близко.
До свиданья, зверь-душа.
Всем была ты хороша.
Я лишь тень твоя земная,
в серых пальцах лед крошу,
твоего пути не знаю
и остаться не прошу,
по-над речкой оловянной
еду, словно деревянный,
и трещат мои виски
от мороза и тоски.

* * *
Как лицо твое горит,
не старайся - не остудишь.
Завтра буду я забыт,
но и ты забыта будешь.
Тяжек хмель, шаги легки
и пустынны коридоры.
Спите, спите, должники.
Спите, спите, кредиторы.
Завтра, завтра станем мы,
кто бедней, а кто богаче,
кто изменою взаймы,
кто любовью без отдачи.
Что потом? Ничто потом.
Наше время до рассвета.
Загорелся кошкин дом,
догорает сигарета.

* * *
Как сыромятным ремешком,
одним повязаны стишком,
одним куплетом.
Одним простеганы стежком,
одним присыпаны снежком,
вишневым цветом.
Амура сонного улов,
танцующие меж стволов,
почти что тени.
Они б исчезли. Но куда?
Отравлен хлеб, горька вода,
круты ступени.
Зачем-то врозь и в тесноте,
в безумии и простоте,
судил Всевышний,
им жить. Снег падал круглый год,
и каждый был из них не тот,
и третий лишний.

Бохайское кладбище

Тысячелетняя весна,
укрыты хвоей обелиски.
Скрипит даурская сосна
над усыпальницей флейтистки,
когда с небес туземный бог
нисходит дымом золотистым
багульника последний вздох
принять на склоне каменистом
и отпустить ему грехи
словами песен незнакомых
под шорох мраморной трухи
и стрекот мертвых насекомых.
Но полустертая резьба
на императорской печати,
гортанной речи ворожба
над прахом будущих зачатий
обречены для чужака,
ненужною остаться тайной.
Напрасно он издалека
сюда пришел тропой случайной -
- среди кладбищенской травы
дыханьем призраков согреться,
не обнажая головы,
не останавливая сердца.

* * *
Един и светел, бог японский,
Не жги меня живой водой!
Мы живы доблестью чухонской
и иудейскою бедой.
И пусть ни колеса, ни хаты,
и пусть следов ты не найдешь.
Но звонким лезвием лопаты
сопревшей глины не тревожь.
Там небо Севера простое,
все из мякины и холста.
Мой гроб свободен от постоя,
и над могилой нет креста.




4.

Славе Месхи

Человек, управлявший Россией во сне,
Чего-то хотел от меня.
А мне было так хорошо на луне,
На склоне осеннего дня
Смотреть через желтое пламя костра
На гладкие воды реки,
Которую будут чертить до утра
Невидимых рыб плавники.
По черному небу текли облака
Сквозь голые ветки берез,
И весь управитель не стоил плевка
В бесклассовом обществе звезд.
И я вспоминал золотую страну,
Отечество это свое,
В котором никто не хотел на луну,
А только лишь выл на нее.

***
Обидчивей маршала осень,
То ветер, то дождь, то тоска.
И снова история косо
С газетного смотрит листка
В очей наших тусклых квадраты.
Пока она смотрит туда
Пустеют ее казематы,
На волю выходят стада
Народных и прочих героев.
Да нет подходящей войны.
И пеплом поверженной Трои
Клянутся ахейцев сыны.
Им снится большая победа,
Которая все разрешит.
И каждый по пальцам соседа
Дырявою ложкой стучит.
И все это было на свете,
И все повторится сполна-
-простые желания эти,
и серая эта стена.
И вы свои метры пройдете
От старой до новой стены.
Музей городской на ремонте,
Экскурсии отменены.
И свет в его окнах потушен,
И листья вслепую летят.
И мимо заклепанных пушек
Советский бредет Бонапарт.

***
Отсутствие любви гнетет
И все труднее жизнь такую
Оправдывать и жизнь другую
Реконструировать за счет
Других страстей. Вновь Третий Рим
И грязь, и в очереди давка.
Чего мы только не творим
По обе стороны прилавка.
Чего мы только не поем
Под смрадной шкурою овечьей,
Кого мы только не убьем,
Вернувшись в облик человечий.
Ведь самый крепкий в мире сон
Еще не всех чудовищ создал
И в самый синий небосклон
Взлетает весело и грозно
Наш самый легкий в мире прах,
Птиц заблудившихся сметая.
И нас объединяет страх
Пред тем, кто раньше сбился в стаю.
И будят крики - Шире шаг.
В нас лучшие воспоминанья.
И оскорбленная душа
в любви не ищет оправданья.

***
Давным-давно растратили
Моих лесов казну.
И дождичек карательный
По веткам полоснул.
И этим знать не кончится,
Но и на том поклон.
В лесах забыл я отчество,
А дождь стучит в окно.
Покуда вечер теплится,
Покуда свет в окне,
Ты погадала б, девица,
Что будет завтра мне.
Я на твое гадание
Не возведу хулы.
Луна блеснет ли ранняя,
Как нож из-под полы.
Иль песенка старинная
До ручки доведет.
Иль просто масть козырная
С пути меня смахнет.
Гадай, покуда верится,
А после - не расчет -
- полынью или вереском
дорогу засечет,
раздавят ли колесами,
по осени сожгут.
Бурьян не косят косами,
Не сеют и не жнут.
На большаки торговые
Спускается туман.
Рокочет за порогами
Хазарский барабан.
На полустанке брошенном,
Где ржавые пути,
Никак гостям непрошеным
Хозяев не найти.
Лишь прянет лошадь в сторону
И встанет на дыбы.
Все провода оборваны,
Повалены столбы.
Вольтерова фантазия
на небо взведена.
Ах, Азия. Ах, Азия,
Чужая сторона.

***
Даже очень сильной воле,
Очень трезвому уму
Неподвластно, то что было,
Неподвластно никому.
И, не верящие в чудо,
Пленники земных страстей,
Для чего же мы оттуда
Ожидаем новостей?
Бьем тревогу, сводим счеты,
Поднимаем кулаки.
Будто возвращался кто-то
С того берега реки.
Каждому свои резоны,
Каждому своя туга.
Топчут новые Хароны
Хладной Леты берега.
Каждому своя награда,
Каждому свои ключи.
Зажигаются лампады,
Посылаются лучи.
Освещение меняется
От перестановки мест.
Только песне полагается
До конца нести свой крест.
Ну а наш конец известен
И наверно потому
Даром пенье старых песен
Не проходит никому.
И когда слова кончаются,
Музыка находит брод.
Снова бакены качаются
И пароход плывет.
И когда, железом вспоена,
Покатится волна,
Сыновей забытых Родина
Припомнит имена,
Допуск выпишет фиктивный.
Дверью ржавой, роковой
Хлопнет юноша архивный
Ради истины святой.
Эта истина святая -
- только видимость одна,
но покуда до Китая
не докатится луна,
он пером скрипучим водит.
И вскипая между строк,
Все никак не перебродит
Желтых листьев красный сок.
Больно долог путь попятный
Через гулкие мосты,
Там, где световые пятна,
Придорожные кусты.
Где от вечного покоя
Заплетается язык,
Но рука, само собою,
Лепит буковки впритык.
Рельсы, насыпи, кюветы,
Отчужденья полоса.
Что б вернуться до рассвета
Не хватает полчаса.
Слишком сильная усталость,
Слишком слабое перо.
Да и жить тебе осталось -
- до открытия метро.
Пока нет в стволе нагара,
Лишь к стене спиною встать,
Что б обратного удара
Тяжесть страшную принять.
Поцелуй жену на счастье,
Только, что теперь жена.
На углу стреляют часто,
Начинается война.
Слева - немцы, справа - турки,
Но для них не пробил час.
И кусками штукатурки
Небо падает на нас.
Мы стоим тихонько с краю,
Словно грешники в раю.
Нас не то что покупают
И не то что продают.
Мы здесь больше для контраста,
Нас почти что не видать.
Бледный юноша в пространство
Разряжает автомат.
У него одна забота,
что б свинцовая пчела
как-нибудь в толпе народа
виноватого нашла,
пока сдуру не простили,
не забыли - в чем вина.
На мосту Бараташвили
Жизнь не стоит ни хрена.
Он и сам уже на мушке,
Скоро и ему мозги
Вороненая хлопушка
Выплеснет на сапоги.
И уже из-под откоса
Видя, словно в полусне,
Как, смывая все вопросы,
Кровь стекает по стене,
И, должно быть, понимая -
- ничего там не отмыть,
он в загробный мир вступает,
не успев рожка сменить.
И ему во мгле безбрежной
Даже некому сказать-
- что бы не терял надежды.
А чего ее терять?
Вот она, на заднем плане,
Как на медном пятаке.
С той же фигою в кармане,
С той же кровью на штыке.

Падение Сухуми.
Тесно душам без вести пропавших
В синем небе над Бзыбью-рекой.
На окоп, анашою пропахший,
Опускается вечный покой.
Где-то там еще есть переправа,
Торопись, пароходы уйдут,
Не пройдет стороною облава,
Победители в плен не берут.
Так куда ж ты уставился тупо,
Бесполезный подняв автомат?
Оглянись, никого, только трупы
В придорожных канавах лежат,
Тех, что верили честно и твердо,
Что черта между злом и добром
Соответствует линии фронта,
Потому они шли напролом,
Черный дым над дорогою пустою.
Все. Минута твоя подошла,
Помолись, если все-таки стоит
Бога впутывать в эти дела.
Не поможет, война есть война,
Ни молитва, ни крестик на шее.
Пусть верна молодая жена,
Но чеченская пуля вернее.
Все невзгоды она исцелит,
От сомнения душу избавит
И ее, без хлопот и обид,
Точно к райским воротам доставит.
И наверно до Сочи конец
Стоит раза в четыре дороже,
Потому, что идейный борец,
Несмотря на инфляцию, все же
Деревянными снайпер берет.
Лишь колечко, что с мертвого снято,
Он в ростовском шалмане пропьет,
Нарушая закон шариата.

***

Во дворе гремит ламбада,
трое в хаки - Страшный суд.
За углом поймали гада
И теперь ему капут.
Но сперва его допросят,
Он сперва еще попросит
Закурить. Ему дадут
закурить, чего уж тут.
Так и жил бы рядом, близко,
Не заметив до сих пор,
Что вписала паспортистка
В паспорт смертный приговор.
Он теперь за все ответит,
Ничего ему не светит.
Будет долго гад кричать,
На вопросы отвечать.
Чем, скажи, ты лучше прочих
Почему не смог, ответь,
Вместе с ними, прошлой ночью,
Как мужчина умереть?
А теперь в державе новой
Все уж заняты места.
Город переименован,
Да и улица не та.

***
Почерневшие бревна сарая,
в сизом инее каждая пядь.
Что-то жизнь затянулась вторая,
видно третьей уже не бывать.
Или вовсе ее не бывает
или даром мацу свою ест,
тот, кто каждую ночь воздвигает
над долиною огненный крест.
Словно знает другую дорогу,
да не может ее показать,
потому, что положено богу,
никому не положено знать.
Для чего ж ты поставлен над нами?
Где архангелы? Где чудеса?
В час, когда, окруженный волками,
человек превращается в пса.
Ведь уже не спасения ради
эти когти, клыки, этот лай.
При таком беспонтовом раскладе
по-людски умереть ему дай.
допусти превышение власти,
чтобы в грязь не ударить лицом.
Сверху мы одинаковой масти.
Всех клади, да и дело с концом

Дезертир.

Отступление, наступление,
То окопчик, то бугорок.
Я то выберусь, без сомнения.
Я то выживу, видит бог,
Хоть прикинул и он, наверное,
Что кольца уже не разжать.
Наше дело, держать равнение
И массовку изображать,
азиатчину да неметчину.
У политиков свой язык.
Ставки сделаны, карты мечены,
Выбор, стало быть, невелик.
Спичкой чирк и вполнеба зарево,
И свобода, как дважды два,
Хоть из левого, хоть из правого
Появляется рукава.
Всем не хватит. Спокойно, граждане,
Вам сейчас назовут врага
И достанется больше каждому
Плесневелого пирога
И вокруг головы свечения.
Я не знаю кто съел мой хлеб,
Но оглох от этого пения,
И от этих знамен ослеп.
Скоро здесь людей не останется,
Лишь начальники, как стена.
Представление продолжается:
Теплый дождь! Свежий вождь! Весна!
Никому не вернутся с праздника,
Красным числам потерян счет.
Виртуозы кнута и пряника,
Я вам более не народ,
Не народ вам, не класс, не нация,
Нету общей у нас земли,
Только пристани, только станции,
А на станциях патрули.
Да проселки, где птица ловчая
в придорожных кустах поет.
От обочины до обочины
Мерзлый камень и битый лед.
От селения до селения
Палый лист и болотный мох.
Я то выживу, без сомнения.
Я то выберусь, видит бог.

* * *

На оба хром крыла александрийский стих,
Пора ему остыть и камнем лечь в ограду.
О, легкорукая, позволь венок сплести
И дому твоему, и городу, и саду.
И поселить в ветвях не птицу, а глагол,
Чтоб дольше помнить мог ушедший утром рано,
Как дикий виноград уступы стен оплел,
И окна сизые подернулись туманом.
Чтоб дольше помнить мог уснувший на снегу,
На ветхом ватнике, не ожидая чуда,
И город на костях, и сад на берегу.
Ведь ангелы за ним не прилетят оттуда.
Что ж, этого ему уже не позабыть
В махорочном чаду погони и побега.
В ворота постучать и попросить ночлега?
В ворота не стучать, ночлега не просить.
Законна власть твоя, гостеприимен кров,
И можно жизнь прожить вдвоем с одной тобою,
Но отпусти его, не всех нас упокоит
В сиянье дней златых пришедшая любовь.
Не всех нас опьянит воспоминаний мед.
Есть и покрепче хмель, повеселее имя,
Но и рабов твоих иное рабство ждет.
Так отпусти его и смилуйся над ними.

***

Торопятся полки потешные
К последней славы рубежу.
Я - памятник эпохи Брежнева,
Стою и лыка не вяжу.
Мои дела земные кончены,
Теперь я больше ни при чем.
Столбом чугунным, на обочине,
С нечеловеческим лицом
Стою потомкам в назидание,
Загробной жизни образец,
Что б каждый испытал желание
Такой же заслужить конец.
Ведь, государством охраняемый,
Я здесь единственный такой.
А остальные на хрена ему,
Они и так все под рукой.
И потому с таким спокойствием
И из такого далека
Гремят над обреченным воинством
Слова родного языка.
И словно в зале ожидания
Лежат вповалку города..
И облака над всею Данией
Плывут куда-то не туда.
И я стою, на ноль помноженный,
И подставляю ветру грудь,
Куда ваятель отмороженный
Не смог души моей вдохнуть.
А ей одной уже не вынести,
В такой стране, в году таком,
Закона высшей справедливости,
Что правит этим бардаком.
И вот стою в венках и фантиках,
Июньским дождиком умыт,
Пока она в одних подштанниках
По полю снежному бежит.
Куда бежать? Война гражданская,
Далекий лес, напрасный труд.
Кавалеристы принца Датского,
однако, пленных не берут.
Ах, новое тысячелетие
Обидно встретить на бегу.
Беги, душа...В твое бессмертие
Я сам поверить не могу

***

А он бывал когда-то тут
И кое-что ему знакомо.
Здесь гостя позднего не ждут,
Но и не выгонят из дома
На улицу, где фонари,
Метели свист, мельканье снега,
Где страшно, что ни говори.
Хазара или печенега
Его забыли тут, видать,
Но под руки ведут куда-то.
О чем хозяевам сказать,
Садясь за стол их небогатый?
Чего им пожелать сюда?
Какой потешить небылицей?
И вестник Страшного Суда
Своею ролью тяготится.

***

Ты не сказывай сказку
Мне про перестройку.
Я плачу не за ласку
Тебе, а за койку .
А свои убежденья
оставь при себе,
ведь при всем уваженьи
к твоей трудной судьбе,
не товарищ в борьбе,
не соратник в бою,
я о божьей рабе
ничего не спою,
ты без этой латыни
обойдись как-нибудь,
я за кровный полтинник
хотел бы уснуть.
В этой грязной постели
Я не первый такой,
Мне хватает борделя
На стройке родной.
Там уж я со всей мочи
Обязан потеть.
И в голодные очи
Начальства глядеть.

***

Я в долгах, как Польша,
Только нет Варшавы,
На центральной площади
Ни одной державы
Про мое сиротство
С милостыней нет.
Очередь в посольство
И нейтралитет.
Америку открыли,
Появился выбор.
Жаль я из спектакля
До начала выбыл.
Вымарана реплика,
Выправлен сюжет,
Собраны манатки
И меня здесь нет.
На газетке купленной
Режу хлеб и сало.
Дождь шумит в облупленных
куполах вокзала.
Пальцами сырыми
Лица трет беда.
Говорят в Гольфстриме
сладкая вода.
А мы уже приехали,
Трупы в каждой яме,
Качается станция
Со всеми фонарями,
Направо, налево.
И на дне лежат
Атлантида белых,
Красных Китеж-град.
То не мною ложено,
Что ж ты меня пятишь?
Бога не положено,
Черта не ухватишь.
Ну а выпьешь лишнего,
Глянешь в небосвод,
Что-то там колышется,
Кто-то там поет.

***

Дом не зря крестом помечен,
Словно церковь иль тюрьма.
В переходе бесконечном
Дверь откроется сама.
И на кафельные стены,
На оконный переплет
Тень прощанья и измены
Запоздалая падет.
Вот оно твое Доколе,
Неразменный твой пятак.
Ну, перекреститься, что ли?
Ничего, сойдет и так.
Призрачные коридоры,
Ламп наждачные круги,
Бесконечные повторы

Электрической пурги.
В теле хвором худо духу,
Да куда ж его девать.
Незабвенная маруха-
-на колесиках кровать,
на безумном, на бесшумном,
на резиновом ходу.
Парень в колпаке лазурном
Любит быструю езду
И прощальную улыбку,
Скоро и его сорвет
В темноту с подножки хлипкой
Коридора поворот.
Пропадет и он без вести,
Ни приметы, ни следа,
В тот же час, на том же месте,
Как обычно, как всегда.

***
За годом год уносит в Лету
Вечно-зеленная Кура.
Клубится камень парапета
Как непрерывное Ура.
Но, к воплям облицовки глухи,
Раскинув птичьих стай шатры,
Стоят мосты, как повитухи,
Над одиночеством Куры.
И над рекой испепеленной
Еще слышна в ночи свирель.
Но город вырос из пеленок,
И стала гробом колыбель.
Но из пеленок город вырос
И что теперь ему река?
Ее кладбищенская сырость,
Химические облака?
Давно сменились отраженья,
Плотины словно в горле кость,
Но то же в заводях круженье
и в бурунах все та же злость.
Опять весна подмочит святцы,
Ударят волны через край
И в Каспий мертвыми скатятся
Еще душа впадает в рай,
Что б возвратиться тучей сизой
И вновь исчезнуть без следа.
Обманна здешней Леты близость,
Но холодна ее вода.

***
Любит женщину одну,
Чью-то давнюю вину
Терпеливо искупает,
Только долг не убывает.
Жизнь бежит, процент идет.
Он не жалостью жалеет,
И не храбростью берет.
Виноват чужим грехом,
В землю врос, покрылся мхом
И глядит свинцовым оком -
- как оно выходит боком.
Так воспитан, так научен,
Так его, чего таить,
Припасли на крайний случай.
Пригодился, стало быть.
Женщина его морочит,
Сердце каменное точит,
Продает по мелочам
И приходит по ночам.
У нее своя наука
И своя святая месть.
Ни аукнуть, в дверь ни стукнуть,
И в окошко ни залезть.


ЗЖБИ.

В тесных трубах пар клокочет,
Мастер крановщицу хочет,
По инерции, в глуши,
На окраине души, на периферии духа,
Где ни дома, ни родни.
Только пляшут легче пуха
Ножки белые одни.
Но едва глаза откроет,
На него со всех сторон
Темно-серою рекою
Проливается бетон.
И по гребням волн зеленных,
При лопатах и ломах,
На столах вибрационных,
На трясущихся плотах,
Пролетают кучей тесной,
Руки-крюки, нож в спине,
То ли с криком, то ли с песней,
То ли в полной тишине,
Пролетарии Тбилиси.
А над ними ни души,
Только вороны и листья,
Вывески и торгаши.
И пока не станет камнем
хлябь, и городом - река,
до дырявого кармана
не дотянется рука -
- Чей там дом? Кто домочадцы?
Чью ладонь во тьме пожать?
Скрыл бетон, не достучаться,
Ломом не расковырять.
Мастер, сладких сновидений.
Смена близится к концу,
Только розовые тени
Пробегают по лицу.
В синем небе кран пасется.
И висит невдалеке
Остывающее солнце
На сверкающем крюке.

Верийский парк.

В этом парке что-то от Петрарки,
Гуманизм какой-то, Возрождение,
Раннее, какой-то свет неяркий
Меркнет на зеленых насаждениях.
Город не похож на Авиньон,
Хоть всю жизнь проползай на коленях,
Все равно Всевышний упразднен,
Ни обмана, ни успокоенья.
Город не похож на Авиньон,
Хоть прижимист и немилосерден.
Тихий парк, следы своих мадонн
Не ищи на улицах соседних.
Там бетон, не помнящий родства,
Лег на все поляны и тропинки.
Но твоя зеленая листва
В небе погибает по старинке.
И шумят деревья на ветру
Обещанием былого счастья.
Ты еще не знаешь, что к утру
Побратает всех одно ненастье.
По колено будет липкий снег,
Улицы он переименует.
А пока, что только ветер дует.
Парк Лауру ждет. Лауры нет.

***

Камень рубил и железо таскал,
Бит многократно, а в рай не попал.
Суд разошелся, народ разбежался.
Падают листья и близок финал.
Падают листья, автобус скрипит,
Ветер в железобетоне зарыт.
Вечер заводов прими мои кости,
Третяя смена не помнит обид.
В третюю смену стоять веселей,
Чувствовать запах лесов и полей
И до рассвета стучать одичало
В черные двери удачи своей.
Месяц окончится, выпишут мне
Двести целковых за дырку в стене.
Не подавиться бы хлебом насущным
Осенью поздней, по сходной цене.
Поздней ли, раннею. Климат не тот,
Щебнем и ржавчиной полнится рот,
Дым в зеркалах полустертых глаголов.
Кто там цехами пустыми идет?
Здравствуй, товарищ. От слов я отвык,
Скрежет зубовный, младенческий крик.
А остается лишь то, что поется-
-бедная мова, корявый язык.

***

Где тот мальчик молодой,
Фраерок неудрученный,
Инженер недопеченный?
Где тот город областной,
Тот индустриальный центр?
Тот завод судоремонтный,
Запах водорослей йодный,
Ветер, дерево, цемент?
Где Курильская гряда,
Вереница ноздреватых
Льдин, да след витиеватый
Чаек, гладкая вода?
Где тысячелетний свет
Облаков низколетящих,
Ветер, ветки шевелящий,
Та страна, где смерти нет?
Только хлюпанье кирзы,
Только хлопанье калиток.
Смесь из ночи и грозы,
Где, божественный напиток?

***

Сад весенний, сад весенний,
Ты стоишь там много лет.
В запахе твоей сирени
Ничего такого нет.
Ни прощенья, ни спасенья,
Ни забором обнесен.
Сад весенний, сад весенний
Над обрывом. Вот и все.
Ни героя, ни сюжета,
Ни начала, ни конца,
Сад весенний, ни ответа,
Ни привета. Ни словца.
Ты цветешь без перерыва
И бежит к твоим ногам
Под серебряные ивы
Золотая Саксагань.
Ни моста ей, ни причала
На железном берегу.
Где была? Куда пропала?
Сад весенний, ни гу-гу .
Далеко остались арки
Голубых твоих ветвей.
Вся природа в полумраке,
Человеку грустно в ней.
Лес тамбовский, лед кронштадтский,
Кремль московский. И опять
Слишком поздно - возвращаться,
Слишком рано - вспоминать.
В пух и прах с крутого склона
Раскатился виноград.
Мне б отстать от эшелона,
Что-бы все концы связать.
Что-бы, квиты, квиты, квиты,
Разрешилось дальше жить.
Невозможное - не видеть.
Невозвратное - забыть.
И пойти по белу свету
К Беловодью своему.
Ни ответа, ни привета.
Да оно и шло к тому.

6.

***

...но те, кто от любви не умер,
когда была им смерть легка -
- на среднем градусе безумья,
заходятся с полупинка.
Но вспоминают не желанье -
- оно еще находит след,
а только рук своих дрожанье,
оцепеневший свой скелет
перед какою-нибудь Дашей
давным давно уже не нашей,
забытой вдоль и поперек,
дешевой правды воздух едкий
и двухкопеечной монетки
потусторонний холодок,
переходящий в ужас плавно,
когда доходит - как бесславно,
как безнадежно... Твою мать,
не ставь на цифру и цитату,
когда тебе по циферблату
в другую сторону бежать,
грести, старательно и тупо,
не поднимая головы.
Свинец обметывает губы
от бесконечного Увы.
Все судорогой сведено
под сморщенной горячей кожей
и только дерево одно
еще на женщину похоже.
Она идет, она спешит,
спокойна, стискивает руки,
и за спиной ее летит
полупрозрачный бес разлуки,
и дождик льет такой воды,
что холоднее не бывает,
как будто не ее следы,
а самого тебя смывает.
Чужие люди, как стена.
Все улицы выходят к морю.
Прости родимая страна,
но этим не поможешь горю -

***

В апреле со мною не много заботы,
О, Господи, дай мне дожить до субботы
И что-нибудь сделай с двухдневной весной-
-случалось длиннее иметь перекуры.
С гуденьем и лязгом несутся амуры
Сквозь трюм корабельный - мой гроб золотой.
Я только башкой по нему не стучу,
И режу и гну, переборки латая,
Но только сгущается мгла золотая.
Мне много не надо, я выйти хочу.
Ни Родина-мать, ни высокие мачты,
Ни желтое солнце на том берегу,
Железо одно меня держит пока что,
А я удержать ничего не могу.
И лучше мне сдохнуть на этом обрыве.
Окончена смена и пуст небосклон.
Огнем и мечом насшибаю на пиво
И в очередь встану до лучших времен.

***

Вставай, любимая. Рассвет
уже поставил точку.
И по бензиновой росе
Трамваи катят бочку.
Вставай, любимая, пора.
Весь век к восьми. И ладно,
Люблю я этот полумрак
На лестнице прохладной.
Люблю, прощаясь у крыльца,
Следить, как неизбежно
Уходит с твоего лица
Остаточная нежность.
С восходом солнца гасят свет
В домах родного края,
Когда еще прохожих нет.
Прощай же, дорогая.
Ведь ничего я не найду
Дороже утром ранним
Свободы этой, на лету
Оборванных, свиданий.
Ни отдыха, ни долгих лет.
Трамвай летящий с лязгом,
Полулюбви короткий свет,
Да рельсов свистопляска.

***

У ночи ни смеха, ни плача. Пуста
Она в этом смысле, чужбина.
И разве луна поцелует в уста
Тебя, человечьего сына?
Отведав прохлады садов ледяных,
Холмы залепивших листвою,
Ты думаешь, что-нибудь значит для них
Похмелье твое ледяное?
И разве обязан хранить листопад
Подошвы твоей отпечатки?
Звезда не начальство, и тополь не брат,
Хоть мы на братание падки.
И что б научиться читать между строк,
С травою и ветром сравняться,
Придется тебе заглянуть в эпилог
И с верною глиной смешаться.

***
В предместьях тучи рвут и мечут,
Секутся дождевые струи,
По сопкам вороные смерчи
Грохочут кровельною сбруей.
И словно взгляд товароведа,
Прозрачны серые витрины.
На опустевшие проспекты
Несет поток песок и глину-
-распадок под асфальтом ожил.
И через первые заносы
Прорвался грузовик порожний
С натугою и перекосом.
О стены гнется веер брызг,
Скользнули отражений лица,
Но рот обжегся о карниз
Водою захлебнулся мглистой.
С деревьев, как ножи, листы
Срываются в кипящий воздух,
Желтея на лету. И грозно
Трамвай стоит, подняв костыль,
В воде журчащей по ступицу.
И оглоушенную птицу
Над проводами унесло,
Как перебитое весло.
И вновь стена воды луженной,
И океан в свинце хрипит
И поднимается, прельщенный
Виденьем новых атлантид.
Подмыт, чугун ограды лег.
Упали ветки, ветром сбиты.
И пешеход не чует ног,
Но широко глаза открыты
И сдавленны его виски,
И сердца тяжелы удары.
Ломают ребра на куски
Доисторические жабры.
Теперь он рад, за что, про что,
Но жизнь сама распорядилась.
И приговор ее прочтен,
И учтена его немилость.
И на руку теперь тайфун,
И радует соединенье
Банальной страсти ржавых струн
С вселенским шумом наводненья.
Все на руку теперь, все в масть,
Тем, кто себя в ней растворяет,
Свою дарует буря власть
И всю ответственность снимает.
Тайфун пройдет, вода спадет.
Мужик, ты забираешь круто,
Ведь в разуменье не возьмет
Никто, что бес тебя попутал,
Когда по непогоде рать
Синоптиков поминки справит
И с человечеством опять
Наедине тебя оставит.
Но он не слушает спеша,
Зачем ему на вечность ссылки.
Звенят в промоинах плаща
Ключи, монеты и бутылки.

Женьшень.

Вспотев, хватаешься за нож,
В тайге, услышав за спиною
Шаги чужие и идешь
На звук бесшумною стопою.
Но лишь деревья под рукой,
Корой корявой ствол прижмется,
Все потому что никакой
Деревни рядом не найдется.
И выходящим на большак,
Не светят фонари из леса,
Лишь разойдется кое-как
Листвы неверная завеса.
И странно в поезде потом
Припомнить, как на дне распадка
Негнущиеся пальцы в ком
Сбиваются на рукоятке.
И сердце страха не поймет,
Забыв, забьется вхолостую.
Вагон несется, ветер гнет
Вдоль насыпи траву густую,
Насколько достигает взгляд.
Над нею, в лунном свете тая,
Столбы белесые стоят,
В окне размеренно мелькая.
Ударит в голову сквозняк-
-из дня грядущего, налетом,
грохочет встречный товарняк,
весь осветясь за поворотом.
И вновь луна. Ей нет износа,
Свет окон рвется под откос
И мгла взлетает под колеса
И падает из-под колес.

В.Тропину.
ПИР 39.

Чаш тут нет. Одни стаканы.
Свет не солнца, а одна
Стынет лампа вполнакала,
Из-за дыма чуть видна.
Но добротной черной тенью
Каждый за столом снабжен.
Неизвестное растенье
Так и лезет на рожон,
к пропыленным стеклам жмется,
ну а там темным-темно.
Что-то нынче не поется,
Знать, разбавлено вино.
Ну, кому еще здоровья
Напоследок пожелать?
За любовь? Но что любовью
Нам сегодня называть?
Нету про нее в анкете,
Но пока не поздно, пей
За нее. Она на свете
Говорят всего сильней.
Наливай по новой, что ли,
Позабыть и наплевать.
Может завтра в чистом поле
Нам придется умирать?
Так за белые ромашки
Той неведомой страны,
Где свое отпели пташки
И стволы наведены.
Может завтра разлетится
На кусочки небосвод
И с размаха в наши лица
Смерть белилами плеснет.
Но не стоит раньше смерти
Помирать. И до утра
Ветер дует, лампа светит-
-солнца младшая сестра.
Что случится, то случится.
Ко всему готовы, но
Ветер дует в поле чистом
И кончается вино.

***
Он кувалдой бьет с похмелья,
Сыпя ржавчину на низ.
Над железным рукодельем
Будто проклятый навис.
Он кувалдой бьет с размаха,
Будто в райские врата.
Голова болит однако,
Не поможет ни черта.
И ему железо гулко
Отзывается навзрыд,
И брезентовая куртка
В утренний туман сквозит.
И сухим, и едким чадом
Сварка щупает глаза.
Синий пламень утончая,
Газовый шипит резак.
Вот окалиной горбатой
Кромки реза обвелись,
И в последний раз ребята
Закричали - Навались.
На рубахе пятна пота
Сушит ветер ледяной.
Завтра заново работа,
Послезавтра - выходной,
Все, как партия прикажет.
Изморозь на чертеже.
Кулаком начальник машет.
Осень кончилась уже.

***
Она любила долго ждать,
А дальше - как придется,
Не есть, так пить, не пить, так спать.
Занятие найдется.
Надежда светит круглый год,
Но мы уже не дети.
Не жди его, он сам придет,
Как счастье в оперетте.
Они прошли по одному,
Их фотографий кипа
Лежать осталась в терему
Гостиничного типа.
И снова кто-то в дверь стучит,
Жизнь, что ни день, то проще.
О неработающий лифт.
О спящая вахтерша.

В.В.Конецкому.

А трамайчик леденящий
Изнутри светился.
В пустоте один ледащий
Пьяный шевелился.
Он сошел на Авангарде
И по Экипажной,
Где чугунная ограда,
Дом пятиэтажный,
Двинулся. На виадуке
Заплетались ноги,
Но уже видна излука
Золотого Рога,
Кораблей железный хутор.
Как с громадных яблонь,
Все огни, огни по бухте,
Свечи, канделябры.
И с водою черной вровень,
Там, под виадуком,
Тепловозом маневровым
Дальзовод аукнул.
Ах, аукай, не аукай,
А в ночную смену
Тяжелей вдвойне разлука
И втройне измена,
Но рассвет свежее даже
Афродиты в пене.
В чем клянусь трехлетним стажем,
Вставши на колени.
Это дело отгорело,
Я теперь свободен
На красивом белом
Белом белом пароходе.
По четыре через восемь
Контрапункт возврата.
Хочешь, вахтенного спросим -
- где мы будем завтра?
Под натянутым канатом
Видищь порт припискт?
Катер рейсовый когда-то
Швартовался к пирсу.
С Чуркина ходил он, ныне
Не найти такого.
Все мы тут под цвет полыни -
- призраки былого,
Обрастаем плотью наспех,
Ушки на макушке,
На путях гниют запасных
Черные теплушки.
Обрасту и я под утро
Ледяною коркой,
Месяц свесится в каюту,
Вспенит переборку.
Но не скоро ночь шальная
Добредет до точки.
Эх,Япония родная,
Буераки,кочки.


Сахалин.

Над водами залива
Архангел вострубил
И оборвался привод
кильватерной струи.
И в муторную слякоть
Придонной серой мглы
Зарылся тяжкий якорь,
Сорвавшись со скулы.
И душу отпуская,
Умолкли дизеля.
Глядит, не узнавая
Детей своих, земля.
Туман обводит бельма
И в радугах сырых
Огни святого Эльма
На кранах мостовых.
И музыка земная
Все более слышна.
Она сама не знает,
Чего творит она.
Что б отдохнуть душою
Не музыка нужна,
А что-нибудь такое,
Как верная жена,
Симметрия симметрий,
На черный день паек,
На личное бессмертье
Какой-нибудь намек.
Умеет притворяться
Поношенная медь,
Сквозь пальцы рассыпаться
И серебром звенеть.
Из лап у виртуоза
Не вывернуться, друг.
Выдавливает слезы
Гитары каждый звук.
Пока скользят по кромке
Прибоя светляки
И в черепной коробке
Порхают мотыльки
Над снегом прошлогодним,
В полях чужой весны.
И дымом пароходным
Мы все занесены.
И нас на белом свете
Как-будто вовсе нет.
Мы только тень на рейде,
Волны бегушей след.
В Корсакове гуляют
До третьих петухов,
Но бедных не пускают
На берег моряков.

Конец навигации.

Постели постель мне, дождь -
- лужи в пузырьках.
На последней пристани нашлось
Место на тюках.
Клонит ветки на зиму ко сну,
Облака пустила осень в ход.
Гонит ветер мутную волну,
Чавкает у свай водоворот.
Вот и все, швартуется баржа,
Вот и сходни ходят ходуном.
Вахтенный стоит у рубежа,
Словно в измерении ином.
Жизнь идет пред ним за пядью пядь,
Тянется с ухаба на ухаб,
И рукой до берега подать.
Мал провинциальных драм масштаб,
Мал масштаб, сюжет довольно прост,
Неделимы атомы судеб
И встает разлука в полный рост,
И старуха чайкам крошит хлеб.
Только чайки сыты без того,
Много шторм вчера оставил им
Рыбы на песке береговом.
Затянуло дымом голубым
Пристань, невысокие холмы..
Примеряя маски непогод,
Еще месяц будет ждать зимы
Добела отмытый небосвод.

***
Сеет мелкий продувной
Дождь, как раз на две персоны.
Над остывшею водой
Ветер хлопает в ладони.
Чиркнув каплей по стене,
Завернет трамвай за угол
И у городских теней
Головы наполнит гулом.
Доведет туман до слез,
Сыро под провисшим тентом.
На дверях взлетают врозь
Целлофановые ленты.
Подходящий реквизит -
- тушит страсти, гасит звуки.
Серый занавес скользит
В обе стороны разлуки.
Влажный воздух шелестит
Под крылом официанта.
И вечерний свет разлит
В каждой строчке прейскуранта.
Расставаний прелесть в чем? -
- можно заново родиться.
А пока, к плечу плечом,
Обо всем договориться,
Как от третьего лица.
Впрочем, этого не надо.
Дипломатия конца -
- проигравшему награда.
Так что это не для нас.
Что же делать, дорогая?
Посмотрю в последний раз
На тебя, запоминая.
Мое дело - сторона.
И меня, само собою,
Тут забвения волна
Вдруг накроет с головою.

***
Ливень. Взмыленные ивы
Покатились под откос.
Из-под сомкнутых колес
Рельс свирели взвыли. Мост.
Храм стальных диагоналей,
Стольный град семи ветров,
Четырехсекундный кров.
В перспективе, в идеале,
В старости, сюда, сюда,
На негнущихся, на ватных,
Для устройства дел приватных.
А пока, что - ерунда.
А пока что, на лету,
Засыпай на верхней полке,
Августовская латунь,
Транссибирский вечер долгий,
С головой на кулаке,
Над коричневой рекою,
По спирали, налегке,
Над травою восковою.
Съехал, смылся, как не жил,
-ни долгов, и обязательств.
Иль не до конца грешил,
Или судьи обознались.
Что приснится? Спи, браток,
Все, проснешься - не поверишь.
Наворкует крови ток,
Покачнешься, почернеешь,
Так что будешь плохо спать,
Не отделаешься снами,
Как пойдет в тебя швырять
Жизнь чужими именами.
Расставаний фейерверк,
Семафоры, сопки, рельсы.
У мостов сожженных грейся,
Племя блудных сыновей.
И такая жизнь пройдет.
Что ты ей вдогонку скажешь?
А студеный небосвод
Бьет ключом из звездных скважин.
Он, приблизившись к окну,
Над щекой твоей застывшей,
Облака четверостишье,
Молнией перечеркнув,
По инерции допишет.

Памяти Ю.Кашука.

Покуда тасовались
Небесные колоды,
Душа его сжималась
В предчувствии свободы.
Но не вписалась в график
Великих перемен
Эоловая арфа
Закупоренных вен.
Еще звезда светилась,
Еще земля вращалась,
Еще про справедливость
И равенство пищалось.
Но к смерти не придраться-
-наточена коса.
На смену декораций
Дается полчаса.
Нелетная погода,
Железное терпенье.
И, вместо кислорода ,
Два-три стихотворенья.
Страна меняла флаги,
Но он не изменил
Ни белизне бумаги,
Ни черноте чернил.
Скрипят, скрипят шурупы.
Звенят, звенят лопаты.
О небо цвета супа,
Речные перекаты,
Форштевень сухогруза.
И пафос ледяной
Провинциальной музы
Над крышкой гробовой.
Несет пурга Россию
Над сопками Итаки,
На жесткой парусине
Пылают зодиаки.
И небосвод распахнут
Для лучшей из химер.
И волны бьют с размаха
В границы ДВР.
И колобродит эхо
До головокруженья,
Теряется под снегом
Метафор продолженье.
Травой и каждым мысом,
Ушедший из-под ног,
Столица акмеизма,
Прощай, Владивосток.

Просто чудо...

И эта -- классная...

Еще картины...

Наткнулся на удивительно-лирического, задумчивого, чуть грустного худлжника.
Стефано Морри.

 

"Знание — столь драгоценная вещь, что его не зазорно добывать из любого источника".

ДИМИТРИЙ МОНИАВА


* * *
Как много женихов. Один из них
Подхватит на руки и сделает счастливей.
Но вкрадчивая сталь ползет сквозь рожь и ливень.
Так медленно, что отражает их, –
Так, словно принимает острие –
Один из них – судья, охотник и насмешник,
Князь света или тьмы, твой дрозд и твой орешник.
Твой сын, твой бог и яблоко твое.

2000


* * *
Тень. Тени. Капли. Серебро с вином.
Епископ в кресле. Время. Так неловко,
Что прочее осталось за окном,
Где третий час идет бомбардировка.
Он верно спит. Точеные шары
На спинке кресла, в глубине пространства,
Напоминают влажные миры
Где не было ни сна, ни христианства.
Он стар еще. Он сделал лишь глоток.
И замыкают воздух как оправа,
Как медный Юг и бронзовый Восток –
Подсвечники, что за спиной и справа, –
Все линии, что пустота свела
Вокруг него, – и остается алый
Просвет окна и озеро стекла
И бомбы, что слетелись на кварталы.
Огонь все ближе к небу, – от чего
И облака похожи на ожоги, –
Оставь Его. Не оставляй Его.
Он спит за всех и видит сны за многих.

1998


* * *
Она как Польша, Польша как Литва,
Песок в ладони словно саламандра.
Темнеет. Край луны размыт едва,
Как профиль на монете Александра,
Как время – воздух, вечность – как трава.
Все железнодорожные мосты
И хищные созвездья винограда, –
Как вестники потерянного ада
Сойдутся к ней лучами темноты.
Соткут ей платье, шелковой рекой
Скользнут по бедрам, обтекая ноги, –
Один с ней обвенчается –
Другой
Останется бессмертным –
На дороге –
Там, где-то между
Польшей и Литвой.

1998


* * *
Где сосна, словно факел Гекаты, качнется и запах
Золоченой смолы и огня затаится и не
Остановит течения пальцев по узкой спине, –
Полководец войска посылает на северо-запад.
Расстояния нет. Только стены и сад перед домом,
Где Стрелец в винограднике и скорпион в цветнике
И браслет на запястье, как смуглая тень на руке
Отливает рубином и камнем еще не знакомым
С влажной глиняной чашей вина, что темнее и старше
Крови демонов, пересекает стальной небосклон
Неизвестная. Мы не откроем друг другу имен, –
Полководец войска посылает все дальше и дальше.

1999


* * *
Аэродромы. Линии. Метель
По всей Европе. Сумерки законов.
Кресты в люцерне и нелегкий хмель, –
Сотрется все, – оставив Цитадель
И память воспитателя драконов.
Не будет Речи, – разве пара книг, –
И те доступны только некромантам,
Конечно жаль,
что первый ученик
Пал, преградив дорогу на родник,
Но он и в этом был комедиантом.
Второй шел в власти. Он уже прощен.
Тяжелые бои. Ноябрь. Стены.
Из окон было видно, как дракон
Ворвался во дворец и на балкон
И выбрал день, Отечество и вены
Под бритвой. Третий жив
Он помнит сны,
Он знает знаки, травы или числа,
Но и за ним, не зная, что нужны,
Уже идут неспешно, вдоль луны
Неслышно или не имея смысла.
А в Цитадели влажная трава
И камни переполненных загонов
Огонь, клыки, глазницы, голова, –
Кто любит – станет подбирать слова
А кто любил – воспитывать драконов.

1999


* * *
На рассвете – предчувствие зла,
И монахи, и площадь, и ветер,
Так в костре зацветает зола, –
Я хочу, чтобы ты умерла
На рассвете.
Барабан в огородной земле,
Словно древнее солнце позора,
Словно странник на черном осле
Поднимается в гору во мгле
О которой, –
Не напишет Матфей. Не свести
Узких губ, не окликнуть в тумане, –
Обещай умереть. И с пути
Не сказать на рассвете: “Прости,
Христианин!”

1997


* * *
Потоку виноградной вены,
Мальчишеству, припухшим гландам, –
О том, как покачнулись стены
И стало страшно всем верандам,
И было видно всем балконам,
Как краснощекий и счастливый
Тиран сражается с драконом
За белый город и оливы
За обретение желаний
В стальных опорах, в хрупких сваях,
В рядах муниципальных зданий
И переполненных трамваях.
За пригород, где складки кожи,
Черешня или палисадник,
Где безразлично чем похожи
Имперский маг и юный всадник,
Обсерваторию, что вносит
Смятенье в дело обороны,
Где спят Цефей и Змееносец,
Как две отравленных короны
На бархате. Сраженье вскоре
Окончится. За что в ответе
Ни век, ни божество, ни море,
Ни та, которой нет на свете.

1997


* * *
Был сон и даже был тот дом,
И был застывший у порога
Военный Понт, покрытый льдом,
Как серый глаз единорога.
Как воздух, оникс и опал,
Как запах волчьего загона,
И опрокинутый овал
В тяжелой каске Легиона.
Так легкий путь, и плащ, и кров
Меж звезд. Кремнистое пространство
Предполагает постоянство
В отечестве среди миров.
И теплый мёд и тихий свет,
Как посвященье Книги Судеб, –
Того, что не было, не будет,
Того, что было – больше нет.

1997


ПАНТОМИМА

Кроша пенсне, как дети бублики,
На пальцы улиц стек, как воск,
Печальный пасынок Республики,
Расплескивая талый мозг.
Блажен, кто в пальцах у анатома,
А кто в руках, блажен вдвойне –
Когда тела, по сцене матовой
Сбегают, словно по спине.
Анатом скажет, что есть пластика,
Когда согнувшись в колесе,
Возлюбленная, словно свастика,
Пронзит все грани мира. Все.

1992


БАЛ БЕЗ Г ЕТЕ

Германия. Грушевый лимонад
И мир дешевый словно кольца над
Обкуренным и верным вереском,
Между рейнвейном и хересом,
Как между дьявольским и божеским,
Но не божественным. – Усобицы
Мешают перевозке мозельских…
Пусть будет бал, пусть будут со стены
Соскоблены комки словесной глины,
Поминки будут в ранг возведены
С малиновым названьем именины.
В который раз сойдутся на ножах
На полустертой и немой картине,
Все тени распростертые в веках,
Все дети на штыках и на руках,
Все поцелуи с привкусом латыни.
И пусть уже кивая на восток,
Убийственно в окно, с улыбкой вишни
Залетный и циничный ангелок
Укажет кто был князь,
а кто был лишний.
И пусть поплачет после в зеркала,
Вишневыми и пухлыми устами,
Как в давке отдавили два крыла
Серебряные с черными крестами.

1992


КОРАБЛЬ СТАРИКОВ

Спаси, Господь, корабль
стариков,
И этот парус, временем
источенный,
И пусть, и снасть, и жилы
моряков,
В клубок переплетенные,
и то, чем мы
Горды на протяжении веков.
Порты закрыты. Море
занесло
Корабль к проливам мелким
и извилистым,
Когда-то здесь мы рвали
под весло
Чужую воду, резались
и бились. Дым
Рассеян, но дышать им нам
тяжело,
Мы кутаемся в шубы
и в туман,
И сломан руль, и в трюме
червоточины,
И наш безумный
капитан
Срубает мачты, прочее
и то, чем мы
Гордились, он швыряет
в океан,
И носится по палубе,
и вдаль
Плывут портреты нами
поседевшие,
Бессильная уже сверкает
сталь
В морщинистой руке,
и надоевшие
Слова о прошлом, и
немного жаль,
Что клешни
непростреленных висков,
Сжимают мозг, от сырости
и старости,
И лишь молитва рвется
из тисков,
На языке давно забытой
ярости.
Спаси, Господь, корабль
стариков.

1991


НИЩИЕ

Зрячим снятся огни и скелеты селений,
Ржавый дождь и костлявый землистый кошмар,
Но на ощупь слепой вспоминает колени,
Как мосты Мирабо
и царицы Тамар.
Темный водный покой и кирпичная кладка
Отточили ладонь, как безумство – пророк,
Помнишь, грань отделяла расцвет от упадка
Ударений, ложбин, полусогнутых строк.
И как пальцы к узорам покинутой кожи,
Протянулись мосты над текучей водой,
Старый нищий хватал за колени прохожих,
И смеясь, на перилах сидел молодой.

1991


ГРАВЮРА

Погасли свечи, окна
и дома,
Умолкли скрип колес и
кривотолки,
И только хлябь, и сторожа,
и волки,
И факелы, и оспа, и чума.
И рыцари толпой у кабака,
Глаза их налиты вином
и кровью,
Немой тоскою
по Средневековью,
Которое не кончилось пока.

1989

Мы одной крови - ты и я.

Ветки в огне пляшут, пишут твое имя.
Только бы жить дальше, только б не стать - ими,
Будет дышать - легче, только прожить вечер.
Время - оно лечит. Веришь? Оно лечит.

Эта луна - вечно пялится вниз слепо,
Только прожить - вечер, и не уйти следом.
Плачу - в густой чаще, плачу - в пустой роще.
Ты уходи - чаще, будет забыть - проще.

Пах темнотой ветер, сыростью пах, камнем,
Были - мои дети, выросли волками.
Воем деру горло, вот как идут годы,
Маленьким был, голым - вырос большим, гордым.

Воздух у губ стынет, щиплет глаза соль, но
Мне ревновать - стыдно, мне отпустить - больно.
Воздух порвать в клочья, медную мощь в нервы...
Это закон волчий - меньший идет первым.

И уходи - мимо, к своре своих женщин!
И уходи, милый, первым идет меньший...
Кислой луны долька скулы сведет крепко,
Что я могу - только тихо вздыхать редко.

Сивой башкой - в лапы, жаться к земле стылой
Хватит уже плакать, старая ведь, стыдно.
Утро ползет, светом с глаз пелену снимет,
Льется роса с веток, пишет твое имя.

http://izubr.livejournal.com/

ПОРТРЕТ ВНЕ ИНТЕРЬЕРА

***
Луна хватается за край,
желая задержаться в утре.
Ты попытаешься стать мудрым,
чтоб «кого хочешь, выбирай».

Кого же хочешь, расскажи?
Пора уже определиться,
гвоздику укрепить в петлице
и зашагать сквозь витражи,

и тросточкой сбивать цветы
остервенелого жасмина.
Духовной жаждою томимы?
Ну значит, перейдем на «ты».

Обозревая потолок,
дивишься плоскости упрямой,
а где-то там проходит саммит –
он лучше выдумать не мог.

Знак первородного греха,
краснеет яблоко на блюде,
через забор сигает пудель,
из-за плеча смеется Хармс.

Пусть слово не схватить рукою,
но – интересное кино! –
смотри, рождается оно,
полубезумное, слепое.

Невозмутимый акушер
чуть удивится: «Ну хуясе!»
В гробу перевернется классик...
И никакой любви, машер.

СЛЕДОВАТЬ БУСИДО

И я тяну свой старенький биплан,
(А что еще осталось мне теперь?)
туда, где мой слепой меридиан
сойдет с ума, в твою уткнувшись дверь.
Севыч

Я так давно училась следовать бусидо
(или правильнее – бусидо? Или даже – буши…?),
что незаметно для глаз начала покрываться льдом.
Покрыться бы насовсем – и перестать спешить…
Солдату было приказано уйти и оставить пост.
Военная тайна по сговору опять отойдет врагам.
Я каждый день проживаю камерный холокост.
И если это июнь – зачем же метет пурга?
Квадрат поводит плечами – превращается в ромб.
Ты прочищаешь горло дымом утренних сигарет.
Взгляни на свои ладони – увидишь карту метро,
а линию жизни – вряд ли. Похоже, ее здесь нет.
Нарисуй меня на асфальте – просто как архетип,
символ того, что могло бы, но так и не проросло.
Запомню слова, но вряд ли затвержу наизусть мотив.
Девушка не узнает, зачем ей дали весло.
На каждый вопрос маслом вниз упадет ответ.
Авиатор спьяну продемонстрирует иммельман.
И не в мою – в чужую уткнувшись дверь,
меридиан твой прозреет. И не сойдет с ума.


http://kshk.livejournal.com/

http://www.stihi.ru/author.html?stray_cat/

Вот оно -- накатило-подъехало. Брызнуло кипячеными водорослями...

Название в межящичном прострастве посторонних событий мыслей форм и бесформиц -- имена слов.

Кажется, теперь будет легче. Книга пошла -- по спине, по рукам, по сердцу...

Увидел я её...

Дело осталось за малым -- утвердиться жопой в положении "стенд бай" (из раздела стендовой стрельбы по носорогам!)

24 мая. День Рождения Иосифа Бродского.

Поздравим друг друга...

Я входил вместо дикого зверя в клетку,
выжигал свой срок и кликуху гвоздем в бараке,
жил у моря, играл в рулетку,
обедал черт знает с кем во фраке.
С высоты ледника я озирал полмира,
трижды тонул, дважды бывал распорот.
Бросил страну, что меня вскормила.
Из забывших меня можно составить город.
Я слонялся в степях, помнящих вопли гунна,
надевал на себя что сызнова входит в моду,
сеял рожь, покрывал черной толью гумна
и не пил только сухую воду.
Я впустил в свои сны вороненый зрачок конвоя,
жрал хлеб изгнанья, не оставляя корок.
Позволял своим связкам все звуки, помимо воя;
перешел на шепот. Теперь мне сорок.
Что сказать мне о жизни? Что оказалась длинной.
Только с горем я чувствую солидарность.
Но пока мне рот не забили глиной,
из него раздаваться будет лишь благодарность.

24 мая 1980

Весьма интересный ресурс.

Приятно читать и возращаться к прочитанному...

http://gondola.zamok.net/

 

Надежда Щур

Шарманщик

 Блестящая кожа век,
Свистящие мысли вслух.
Упавший в ладони снег,
Устав, испускает дух.
Усталость грызет виски.
Осталось брести полдня.
В заплечный мешок куски,
А на плечо – меня.

В мажорном ключе
Со скворцом на плече
Шарманочный вой...
Стой!


Полушка в кулак,
"Тянучка внучку!"
А будет пятак –
Свернет табачку.
Толстуха в мехах,
Смурной гимназист.
Троится в глазах
Осиновый лист...


Кусает беззубым ртом
Печеной картошки бок,
Дымит дрянным табаком:
- Спаси тебя Бог, сынок!
Хрустит под ногой ледок.
Нескоро искать ночлег.
Старик, ты совсем продрог:
Не тает в ладони снег.

Кончается год,
Скворец не поет:
Совсем одичал...
Упал.

 

 Забвение

 Приходит ночь и гаснет свет.
Стихает ветер.
Мы остаемся тет-а-тет
С мечтой о лете.

Мы вспоминаем – ей же ей! –
Какими были,
Когда водой иных морей
Кропили крылья.
Как покидали города,
Где сыто-пьяно,
И уходили навсегда
В чужие страны.
И плакал ветер в парусах,
И рвал на части,
И оседало в волосах
Седое счастье.
Ах, как страдалось и жилось,
Как не писалось!
Стопталась страсть, утихла злость.
И что осталось?

Больничный парк, циничный слог
И ночь без света,
И по вискам наискосок –
Дорога в Лету.
Не беспокоясь, хоронить
Старушку память,
Войти по пояс, тихо плыть,
Беззвучно кануть.

 Изгнание Петербурга из Москвы

 Ты не успел увернуться от хищных дверей вагона.
Ты молчалив и слаб, как последний озябший лист.
Зона охвата, конечно, лучше, чем просто зона,
Но твой телефон играет лучше, чем твой флейтист.

Этот ноябрь - не место для питерской рефлексии.
В сосудах - кристаллы гриппа и плавленая Москва.
Сорок и два, и скоро тебя воспоет Россия,
И будет четвертый сон и пятнадцатая глава.

И ты попадешь в анналы и вылечишь мир от свинки,
Вышибешь дверь в постскриптум и просто сойдешь с ума,
Но а пока - ангина, испанские не-ботинки
И соло на телефоне. И скоро придет зима.

Изящно и непринужденно, как женщины кроют матом
Своих никудышных мачо и свой неуспешный век,
Питерскую "Афишу", питерский терпкий матэ,
Поребрик перед парадным укроет московский снег.

Булку черного хлеба ты догрызаешь молча,
А в двери стучится Швондер и с ним Москва-экзорцист.
Питер выходит из тела как грусть, как болезнь, как порча.
И корчится под ногами последний озябший лист.

 

 

25 мая.

Олегу Далю было бы 65... Всего? Всего!

Дальнейшее -- молчание...

официальный сайт Олега Даля

http://www.oleg-dal.ru/

Вероника Долина

Я обиды рассовала по карманам
И царапины как кошка зализала.
Я училась этим маленьким обманам -
Ничего тебе про это не сказала.

В сумку сунула ещё две-три тревоги
И за пазуху упрятала упрёки.
Завязала в узелок свою досаду -
Ничего такого мне теперь не надо!

Мне нельзя заплакать, если захочу я.
И молчать нельзя мне, если замолчу я.
Ну, а главное - глубокие карманы,
Чтобы в них держать свои обманы!

Нетерпению купила я уздечку.
Ожиданию достала птичью клетку.
В уголке сложила каменную печку,
Чтоб кидать туда стихи свои как ветки.

А еще купила швейную машину
И дешёвые обрезки матерьяла,
И себе карманы новые пришила -
Мне уже карманов старых не хватало...

1975

Прислала Илона... Илонушка, я помню тебя. Храни тебя Господь!+

Владимир Лапенков

 

ИМПЕРИЯ,  МЕТАФИЗИКА,  МАРГИНАЛЬНОСТЬ

взгляд из Санкт-Петербурга

Сокращенный вариант опубликован
в журнале "Звезда", N 1, 2006.

У Лотмана находим три основные определения северной столицы: Петербург, как город существующий в реальном историческом времени, Новая Голландия, перенесенная в русский контекст; Петербург, как вечный город, включенный в сакральное время (коннотация с Римом), и Петербург - эфемерный город, "город-призрак".

Эсхатологизм - черта петербургского мифа, возникшая уже на стадии его зарождения: первая жена Петра I, царица Авдотья, согласно легенде, пожелала новой столице, чтоб ей было пусто. Ср. с этим обратное по смыслу высказывание Василия Тредиаковского: "Сей рай стал, где было пусто!". И далее по расширяющейся литературной колее метафор - уже как нечто данное - "город-морок", "призрачная Пальмира" Вяч. Иванова и т.д. Или - совсем недавний рефлекс - Дмитрий Бобышев: "Изначально заболочен / и заклят Авдотьей... Пусть / под имперской оболочкой / люди есть, а город пуст".

Философ Борис Гройс уподобляет Петербург культурной цитате, ориентированной на идеальный европейский прототип. Этот "город-цитата" строился по типу архитектурно избыточной декоративной сцены над миазменным болотом. Город-нарцисс, завороженный собственной исторической событийной пустотой, по словам Гройса, парит "над пустым местом"...

По мнению Д. Голынко-Вольфсона: "Появление мифа... уместно датировать авангардистской эпохой - "мирискуснической" и символистской карнавальной феерией начала века... Поэты и художники русского модерна... стилизовали и обыгрывали классический фасадный Петербург... наделяя его инфернальной потусторонней аурой... После кризиса... авангардной мессианско-апокалиптической доктрины, постепенно отошел и сконструированный ею петербургский миф... Город остался риторической цитатной конструкцией на пустом месте...".

Вопреки мнению о падении популярности петербургской метафизики, стоит упомянуть о модной современной конспирологии с ее теорией о "солнечном" Ордене Живого Сердца и "лунном" Ордене Мертвой Головы. С первым из них ассоциируются православие и языческий пантеизм, социализм и коллективизм, со вторым - капитализм, либерализм, механицизм, рационализм, иудео-христианство и т.п.

Александр Дугин ("Мистерии Евразии"): "сакральная география утверждает однозначно закон "качественного пространства", в котором Восток представляет собой символический "онтологический плюс", а Запад - "онтологический минус"". Дугин, претендующий на звание местного пророка, сторонник "диктатуры с человеческим лицом", необходимой для национального возрождения, в том числе "национального прогресса" в науке и пр. "Русский патриотизм проникнут космической судьбоносностью, - речет он. - ...Древнейшие структуры народного национального миросозерцания сохраняются на уровне психических архетипов... во многом предопределяя исторические события... Тот, кто знает глубину подсознания Евразии, стойкость ее имперских архетипов, могущество Полюса и его отражений в традициях наций и рас, тот не может расстаться с надеждой и верой в великое пробуждение".

Миф не нуждается в оправданиях и не боится разоблачений. Существуют "пустые" мифы, но не может быть мифологически "пустых" пространств. Рассуждения на тему мифологии можно вести бесконечно, отметим здесь только два момента, связанных с петербургским мифом: бинарность противопоставлений и демиургийность. Философия целиком выросла из мифологии, более узко - из мифа креации, абстрагируя сакральные стихии и силы, и превращая их в принципы и категории. Метафизика это каузальные начала мира и культуры, рассуждение об устроении физического бытия. Миф СПб ("петербургский текст") демонстрирует это не только на примере деятельности Петра, но и на примерах творчества художника-демиурга. См. в библейских псалмах о деятельности Бога по укрощению ярости моря и уничтожению змей, хотя это наиболее типичная деятельность любого мифогероя. "В истории Петербурга, - писал Николай Анциферов, - ...наводнения... вызывали образы древних мифов", "здесь воистину была борьба солнечного божества космократора Мардука с безликой богиней хаоса Тиaмат!..".

Поэт и сенатор М. Дмитриев: "Он, Великому покорный. / Создан сильною рукой! - Это Петербург. Город наш нерукотворный, / Он сложился сам собой. - А это Москва". А. Сумароков в 1755 году: "Петр природу пременяет, / Новы души нам влагает". Василий Майков (1770): "Народ мой есть морския тишины, / Которо, укротясь после жестокой бури... / Изобразив в себе небес пресветлый свод". Семен Бобров (1803) о Петре: "Народ тобою сотворен". (Ср. однако у Константина Аксакова (1845): "Народа дух распустит крылья... / Твой град рассыплется во прах!") ¹ .

Развитие и усложнение этого мифа происходит в аспекте бинарных оппозиций. От классических рефлексов, "всадник и конь", "Петр и Евгений", "Город пышный, город бедный", (Пушкин), "город славы - и беды" (Ахматова), "прекрасно-страшный Петербург" (Гиппиус) к более девиантным образам - "начальства и народа", "Ленина и Керенского", "безумной идеи-богини и ее стада", "коня на всаднике"...

Важнейшим противопоставлением является также противопоставление СПб и Москвы. М. Загоскин скажет, что в государственном теле России "Петербург служит главою, а Москва сердцем", а Н. Мельгунов добавит, что "Петербург, взяв у Москвы голову, оставил ей сердце". Д. Мережковский: "Москва выросла - Петербург выращен, вытащен из земли, или даже просто "вымышлен"" ("Зимние радуги"). В. Курочкин: (1862): "Там, где были топи, / Выросли громады западных утопий". Б. Эйхенбаум: "Петроград пленителен именно своим бездушием - город ума, умысла, так легко поэтому принимающего вид каменного призрака... Москва... живет полнотою и разнообразием чувств... Петроград - чертеж, контур, схема".

Не следует однако упускать из виду определенные нюансы, свойственные этой стандартной модели. Рацио непременно оборачивается иррационализмом, а природная естественность изначально соседствует с исторической случайностью. Сам факт возвышения Москвы в ордынскую эпоху так до сих пор и не получил убедительного, рационального, объяснения у историков. Из исторических данных - географических, экономических, политических - подробно исследованных А. Зиминым, не вытекает никакой логической неизбежности московского первенства над другими русскими городами, а, скажем, объяснения Льва Гумилева могут вызвать только улыбку у взрослого человека. Метафизические положения также далеко неоднозначны, что становится заметно при рассмотрении понятийной связи космизма и демиургийности с их сложной переходностью, "сгущением-разрежением", субъективного, личностного, и объективного, "стихийного", начала.

Проблема физического воплощения и эстетического выражения - одна из центральных проблем философии и сама по себе представляет идею с бесчисленными отражениями, от образа платоновой "пещеры" до "виртолендов" М. Эпштейна, от Афродиты Пандемос (Всенародной) до губермановского ("идея, брошенная в массы, это девка, брошенная в полк"). Генеральная линия всякой власти - совместить мир и миф, "быть" и "казаться", но "решетка", изнаночная сторона вещей, неистребима.

Маркиз де Кюстин в 1839 году писал: "Петр Великий и его преемники воспринимали свою столицу как театр"; и одновременно с этим: "я нахожу ландшафты петербургских окрестностей более чем красивыми, - на них лежит отпечаток возвышенной печали...". Фаддей Булгарин ("Северная Пчела", 1845, № 249) также не чужд подобного чувства: "Петербург именно город философский: каждую минуту припоминает вам непрочность и неверность всего земного...".

Ощущение изнаночной стороны со временем приобретает прямо таки библейское звучание. А. Бестужев-Марлинский (1819): "Роскошный Вавилон", "град развратный... где беззаконно всё". А. Герцен: "Петербург тысячу раз заставит всякого честного человека проклясть этот Вавилон". К. Фофанов (1884) уже стандартно: "Столица бредила в чаду своей тоски, / Гонясь за куплей и продажей". И. Анненский (1910): "Ни кремлей, ни чудес, ни святынь, / Ни миражей, ни слез, ни улыбки, / Только камни из мерзлых пустынь / Да сознанье проклятой ошибки"...

"Для пришельца из вольной России этот город казался адом", - заявляет философ Георгий Федотов. Точнее, видимо, было бы говорить о "неиспорченной" России, хотя последний вопрос довольно спорный. Что однако бесспорно, так это декадентство городской культуры. Уже у Аполлона Григорьева (1845) любовь к городу это любовь не за "пышный блеск", а за его "страдание больное".

"Только в России есть своя анти-Россия: Петербург, - язвительно замечает Федор Степун в романе "Николай Переслегин" (Париж: 1929, с 328). - В этом смысле он самый характерный, самый русский город". Самым же характерным из литературных течений в этом смысле безусловно стал символизм. "Символизм в поэзии - дитя города, - писал И. Анненский ("Книги отражений". М.: 1979, с. 359). - Он культивируется... по мере того, как сама жизнь становится все искусственнее...".

Как резюмирует позднее Иосиф Бродский, "мыслящие люди того времени получили возможность взглянуть на самих себя и на народ как бы со стороны... К середине ХIХ столетия отражающий и отражение сливаются воедино: русская литература сравнялась с действительностью до такой степени, что когда теперь думаешь о Санкт-Петербурге, невозможно отличить выдуманное от доподлинно существовавшего..." (Бродский И. "Меньше единицы". М.: "Независимая газета", 1999, с. 80).

Излюбленные мотивы "петербургского текста" (не только символизма) первой четверти ХХ века, в частности, "Тяжелой лиры" В. Ходасевича, - столкновение воды и камня, апокалипсис, возрождение через смерть, маскарадность. В апрельском номере "Весов" за 1904 год А. Белый публикует статью "Апокалипсис в русской поэзии", В. Розанов назвал свою книгу 1918 года "Апокалипсис нашего времени", романы Ропшина / Савинкова - "Конь Бледный" (1909) и "Конь Вороной" (1923), статья А. Крученых - "Апокалипсис в русской литературе" (1923). Собственно, апокалиптизм неизбежный результат понятий циклизма и бинарной симметрии в мифологическом сознании: тем более, если нечто возникает "из ничего" и сразу, по чьей-то личной воле, то и погибнуть должно согласно той же логике - обрушиться в "ничто" по воле вышних сил...

Все это лишь одна из черт, определяющих элитарную культуру начала века с ее идеями богочеловечества, теургии, софиологии, всеединства, жизнетворчества и тому подобными идеями. Однако спиритуализм легко и с упоением переходил от Аполлона к Дионису: завороженность абстрактными идеями народности и стихийности толкала утонченных эстетов в объятия разного рода сектантов и революционеров, также не чуждых оргиастического мистицизма и экстатизма. Игра, правда, продлилась недолго, но и обожествленная "стихия", народ, в свою очередь не меньше пострадала от воплощения руководящих идей.

Как пишет один из исследователей "метафизики Петербурга" К.Г. Исупов, теократические амбиции Петербурга совпадают с его имперскими притязаниями на "Последний Рим" подлинного цезаризма... Город эклектично смешавший архитектурные стили - "такой город рискует оказаться метагородом, т. е. образом самого себя, мыслью и грезой о себе самом... Петербург - город повышенной знаковости (гиперсемиотичности)... противостоит "естественному" языку Москвы... У А. Белого мифологемы Сфинкса и Феникса - смысловые прототипы "государственности" и "общинности"... Петербург - фантом, призрак, город, таящий умышление против человека... станет устойчивым стереотипом... Древнейшая репутация города как памятника цивилизаторского энтузиазма восходит к образам города-блудницы, к мифам о богоборческом созидании Вавилона... Воздвиженье Нового Вечного Града наперекор стихиям и здравому (т. е. московскому) смыслу; сакрализация власти при десакрализации церкви... Культура существует, пока живет диалог позиций. Историческая функция мировых столиц - ...генерировать культурное многоголосие нации".

Эпоха "советского Рима" уникальным образом совместила пародийно-фарсовый характер бытия с устрашающей мощью "каменной десницы" (ср. у Д. Бобышева в "Русских терцинах" (1981): "Роль Греции к лицу играть Европе. / Америка - известно, Карфаген"). Виктор Соснора о трагифарсе жизни поэта: "Над Гастрономом ввинчен эхолот, / он говорит одну и ту же ноту, / что в свой желанный век я есть илот, / и только тем любезен я народу". Александр Миронов (1981): "здесь на болотной кочке стих распятый / здесь Пятый Рим возводится проклятый / и пьяницы синеют от кошмаров / в траншеях поэтических бульваров". Он же (1966): "Петрополь смотрится младенцем, / весь в позолоте и тоске. / И повелев душе одеться, / плывет Евгений на доске, / плывет, минуя сонм больниц, / под дикий хохот рожениц, / где наводненьем беспристрастен, / грозя Петрополю причастьем, / под одобрительные речи / плывет дитя ему навстречу. / А он двух слов связать не может. / И перепутав ваше-наше, / Евгений путницу тревожит: / душа она или параша?".

Автор "петербургского текста", при всей чаемой рефлексивности, остается в синкретическом поле устроения и деструкции, демиурга и стихии, в неразрывности состояния жреца и жертвы. И похоже, что все революции, культурные и социальные, мало изменили основную тенденцию этого текста.

Глеб Горбовский (1993): "Еще не Запад, но и не Восток. / Еще не ужас, но и не восторг"; (1991): "Царь окно прорубил нам - во вне! / Да застряла Россия... в окне".

Елена Шварц (1974): "Петербург нам родина - особая страна. / Он - запад, вброшенный в восток, / И окружен и одинок, / Чахоточный, все простужался он, / И в нем процентщицу убил Наполеон. / Но рухнула духовная стена - / Россия хлынула, дурна, темна, пьяна".

Виктор Кривулин писал (НЛО, № 14), что "ленинградская школа в принципе очень спиритуальна, независимо от того, идет речь, скажем, о дадаизме или о символизме". А возможна ли связь с архетипическим на уровне гротесково-ироничной, цитатно-игровой, но реально - трагической, литературы? Я бы сказал, что она неизбежна, без нее невозможно было бы преодолеть уже ставшую штампом и китчем петербургскую метафизику и тем самым заново возродить ее. Метафизика в поздний советский период стала достоянием "бедных евгениев", переместилась из "эмпиреев" в "подвалы".

Сергей Стратановский (1970-е гг.): "Вот архив архетипов в глухом ленинградском подвале... / Подсознанка атасная, вихрь деструктивных химер".

Странность и призрачность Петербурга, картины его агонии и предсмертного агона, отраженные в произведениях А. Белого, Г. Иванова, З. Гиппиус, К. Вагинова, приобретают еще более мрачные очертания в литературе и искусстве ленинградского андеграунда 1970-х - 80-х годов (упомянем здесь серии фотографических работ Бориса Смелова и Бориса Кудрякова, а также сюрреалистические рассказы последнего).

Новая, постсоветская, эпоха соревнуется в радикализме с двумя предыдущими "переломами", петровским и ленинским. Изменения общемирового свойства - социальные, культурные, технологические - также невозможно не заметить, но прогрессирующий "взрыв" не способен отменить архетипического "всхлипа", родимых пятен средь родных осин. Стратановский (1990-е гг.): "Вот Павка Чичиков - вчера партаппаратчик / Теперь хозяин фирмы по продаже / Российских голых душ в лимонный Сингапур"; "Президент говорит: / "Наш великий Михайло Бахтин / Завещал, уходя, / и торжественно мы обещаем / Выполнять непреложно, / как бы ни был безбожно кровав / Карнавал всероссийский".

Конечно, это рефлексия "старорежимных" авторов, не вписывающихся в "комсомольский" задор и нахрап новых рыночных ритмов.

Волны стихии напоминают о "волнах" истории и намекают на неведомый замысел, не обязательно демиургийный. Меняются исторические формы эксплуатации. Вместе с элитой, вместе с определенной системой. Последний "Титаник" не выдержал столкновения с айсбергом холодной войны и благополучно затонул, но жизнь на этом не прекращается. В то же время моменты экстремумов в истории не просто повторяются - их появление происходит все чаще (наряду с ускорением НТР, накопления информации и обратных связей). Судя по тому, как сочетаются сегодня социальные процессы деградации и возрождения, а также учитывая частоту технологических и природных катастроф, можно предположить, что экстремумы уже переходят один в другой без перерыва. Т.е. дальнейшего ускорения, как такового, не будет, или, вернее, оно будет выражаться лишь в усилении экстремального процесса в целом. К чему это приведет, наверное лучше не думать...

Петербург не только по поэтическим соображениям именуется "городом-призраком", "некрополем", "городом мертвых поэтов". Его образ действительно застыл где-то в виртуальном пространстве, в утопическом безвременье между негоциантской "Ганзой" и купеческой Москвой, между двумя империями - традиционной, романовско-сталинской, эпохи "заката Европы", и наступающей империей глобализма. Хотя в наше время и "призраку" найдется работа, и призрак в хозяйстве пригодится - позвенеть регалиями при встречах на высшем уровне и при заключении сделок.

Понятно, что причиной нынешней виртуализации и музеификации Петербурга стала смена официальной столицы, перенос самой функции "окна в Европу". Но что интересно: перемена участи не привела к взаимообмену характерами городов, а присущие им различия даже обострились ² . В мемуарах художника Валентина Воробьева ("Враг народа". М.: НЛО, 2005) очень ярко отражена культурная ситуация советского времени - ситуация двух андеграундов, когда московская "авангардная тусовка" открыто работала на т.н. "дипарт". В результате появления дешевого рынка искусства для западных дипломатов и столичных коллекционеров, москвичи вели вполне презентабельный по тем временам образ жизни, тогда как ленинградская "Вторая культура" в кочегарках и коммуналках тайком занималась экспериментаторством и религиозным ликбезом.

Отсвет некоторой "андеграундности" лежал на всей питерской культуре, независимо от ее официального статуса: часть известных ее представителей перебиралась либо в столицу (как Битов и Юрский), либо на Запад (Бродский, Довлатов, Шемякин, Барышников). Реальная известность оставшихся "законных" деятелей литературы и искусства мало чем отличалась от известности их "второкультурных" земляков. Не произошло каких-то кардинальных долговременных изменений и далее: сегодня, к примеру, число читателей толстых журналов вряд ли превышает число читателей самиздатских журналов советского времени. А в целом количество активных читателей неуклонно приближается к числу самих пишущих; в принципе, это уже одни и те же люди.

Сегодняшние попытки выбиться из безвестности путем каких-либо формальных (и прожектёрских) операций над статусом города "с областной судьбой" (от деятельности градоначальников до карнавальных игрищ "неофундаменталистов") с психологической точки зрения сами являются результатом мышления "областного" типа, провинциальны по своей сути. Конечно, при возврате СПб ряда столичных функций и основании крупных инвестиционных центров организационно-материальное положение культуры могло бы несколько измениться в лучшую сторону. Особенно для чиновника, близкого к финансовым потокам, и культурного деятеля, рассчитывающего на благосклонное внимание означенного чиновника. Но что поменяется в концептуальном плане? Только то, что существующий (и далеко не полностью отрефлектированный) уровень культуры еще больше приблизится к современному типу производства - унифицированной культуре мирового мегалополиса.

Унификация эта, конечно, особого рода, комплиментарная к понятийному хаосу и не ограничивающая свободы самовыражения, но проверяющая ее на "оселке" товарного спроса. Здесь усложнение внешней инфраструктуры и технологического "контента" напрямую связано с редукцией "излишних", факультативных, личностных измерений. Универсализм в эпоху специализации становится чересчур громоздким и непродуктивным атавизмом.

Если взять современную авангардную культуру "московского типа", то здесь очевиден акцент на общественный скандал (т.е. интерес), шоу-сферу, злободневность, рыночный расчет, плюс определенная пародийность, цитатность и массмедийность материала, что в целом представляет собой форму интерактивной коммуникации и что заметно отличает ее от "барочности", эгоцентричного модерна и иерархийного символизма петербургских коллег. Правда, реальный мировой спрос всегда несколько опережает космополитические расчеты провинциального неофита, поскольку признаком полноценного статуса участника цивилизационных процессов является искренний (пусть и неустойчивый) интерес к провинциальным культурам, еще сохранившим некое натуральное "ядро", или раздираемым живыми конфликтами между "родным" и "вселенским".

Отсутствие у нас актуальных ориенталистских интересов, в сочетании с чувством национальной обиды, это уже само по себе является диагнозом. Впрочем, неприятность последнего смягчается отсутствием также и духовной пресыщенности, т.е. неким пространством свободы, открывающим возможности движения в различных направлениях, в сторону эволюции или деградации.

О. Шпенглер еще не успел увидеть динамики современной цивилизации и представлял ее как бездушное механическое "отвердение" культуры. Между тем, ускорение технологической событийности ограничивается ныне лишь чисто физическими рамками и социально-экономическими (производственными) циклами. Идеи могут опережать события, но фактическое развитие происходит не быстрее, чем можно запустить в производство, разрекламировать и продать товар. В результате эволюция уже не знает незанятых временных периодов; никто не отдыхает. Шпенглер прав в том, что о "душе" здесь уже не может быть и речи, точнее, "душа" становится лишь речевым оборотом, терминологической пустышкой.

Собственно, это и есть глобальная цивилизация, мировая империя, доведенная до своего логического конца, до идеала. После чего возможна только полная гибель либо скачок в некое не совсем "человеческое" измерение ³ . Пока, правда, эта система сосуществует с цивилизациями традиционного склада, где в той или иной степени (от либерализма до тоталитаризма) важнейшую роль играют такие процессы как имитация, ритуализация, промывка мозгов и чистка рядов, борьба кланов, сакрализация вождя или учения (с отсылкой к отцам-основателям и утопическим целям).

Мы, кажется, уже разучились чему-либо удивляться, поскольку само это чувство есть рефлекс наличия души и культуры. А удивление должно было бы вызывать неприкрытое сочетание родовых инстинктов и передовых технологий, хотя, возможно, что данный синтез вовсе не случайный, а закономерный виток эволюции (замыкание сверхцикла?). Генная инженерия и нанотехнологии, терабайты информации и глубины микромира, но - басенная риторика, двойная мораль, тотальная продажность, жирные коты, собачья радость, звериная жестокость, медвежьи услуги, козлы отпущения, поросячья эстетика, а также массовые камлания, мелкая мстительность, публичное вылизывание начальственного ануса, бесплатное кино с ритуальной дегустацией солдатской каши и портянок... Список бесконечен. Или действительно, чем откровеннее атавизм, тем больше он похож на последнее слово цивилизации?.. А массовые галлюцинации вернее отражают наш мир, нежели чья-то индивидуальная, случайная, трезвость?.. В таком случае нам остается лишь поздравить друг друга с наступлением полной и окончательной "адекватности" ⁴ .

Практицизм и цинизм отечественных политиков вовсе не исключает возникновения новых утопических прожектов и сюрреальных концепций, что не в последнюю очередь связано с их слабой гуманитарной подготовкой. Например, не раз высказывалось мнение о том, что нашей стране в планах построения своего будущего следует обратиться к опыту дальневосточных соседей - Китая, Японии и прочих "азиатских тигров". А ведь не секрет, что также как трудоголики эпохи Реформации выросли из протестантской этики, менталитет трудоголиков Востока многим обязан основам конфуцианской идеологии. А что такое конфуцианство? Смею утверждать, что в копилке мировых идей нет ничего более чуждого российской ментальности и принципам общественного устройства, чем философия Конфуция, Мэн-цзы и Чжу Си. Гораздо более практичным и результативным оказалось бы внедрение в нашу жизнь культа вуду, тайного кодекса тамплиеров или шаманских практик каннибалов Андаманских островов. Здесь наверняка удалось бы отыскать какие-то культурные параллели, если не влияния, но конфуцианство... Нет, нет и нет. Вы только представьте себе, какие требования предъявляли основоположники этой доктрины т.н. благородному мужу, цзюнь-цзы: абсолютная искренность, человеколюбие, почтительность к старшим, всепревозмогающее чувство долга, обязанность учиться и самосовершенствоваться всю свою сознательную жизнь. Этого мало: преданность, изучение ритуала, постижение сущности (в том числе сущности музыки), отвержение личной выгоды, сопричастность космосу...

Думаю, этого достаточно, а то мне уже боязно за читателя. Ну, а для особо стойких, в качестве эпиляции души, цитата из трактата Чжу Си: "Надо много учиться, напряженно мыслить, достичь ясности в суждениях и чистосердечия в поведении. Сюда следует присоединить и Дао-путь верности и почтительного отношения к родителям и применять все это в ежедневной практике..." Недурно, не правда ли? В Европе неежедневное совпадение (или ежедневное несовпадение) с положениями Нагорной проповеди не очень сильно мешает человеку считать себя христианином, а вот Чжу Си специально предупреждает своих адептов (причем, никаких не святых отшельников, но управленцев и претендентов на государственные посты), что "если в их действиях и их сознании появится нечто даже столь малое, как тончайший волос, что не будет соответствовать небесному принципу, то именно на этот волос они и не достигнут искренности" ⁵ .

Конечно, любой представитель нашего сознания сразу же может сказать, что одно дело, мол, идеалы, виртуалы и экзотические маргиналы, а другое - наличные "реалы" и "империалы". Но здесь я возразил бы, что дело тут не в особых личностях, каковых везде и всегда недобор, но в особых культурных условиях, которых не добьешься никакими технологиями. Две с половиной тысячи лет отделяет нас от Конфуция, а и он занимался ничем иным, как заново проговаривал идейные основы традиции, коей уже было столько же... Так что всякие "забугорные" теории бывают хороши только в забугорной же практике, и это нам тоже отлично известно по недавнему 70-летнему прошлому.

Согласно новейшим - синергетическим - исследованиям, на границе существования и взаимодействия различных (здесь - этносоциальных) структур возможно образование новой стабильной структуры, т.е. сама граница культурных контактов, сама маргинальность, может превратиться в самостоятельную систему. Понятно, что в первую очередь речь идет о России ⁶ .

В этом плане любопытна геральдическая семантика двуглавого орла. Этот образ возник уже в неолите, военное значение принял у хеттов в Малой Азии, затем использовался в качестве эмблемы власти Византией и, наконец, ее духовной наследницей, Россией. Это может быть случайностью, а может быть - чистой интуицией, но так или иначе символ воспринимается как пространственная метафора; ведь упомянутые земли находились в положении между Западом и Востоком, позднее - между латинством и исламом. "Обычный" орел западных империй четко соответствует их активному цивилизационному статусу и культу рацио, некоторой духовной прямолинейности и механистичности. Что до архетипики Древнего Востока, то последнему была присуща семантика многоголовых химер, отражающая космизм слабо дифференцированного мифологического мира. Трудно в таком сопоставлении культур не заметить некую историческую динамику, эволюционный вектор во времени и пространстве. Современное упоение принципом новизны как нельзя точно укладывается в парадигму постиндустриальной информационной цивилизации, оборотной же стороной этого процесса является забывание. Быстрое забывание не только природных и культурных корней, но и всего того, что казалось современным и новым еще вчера. Тип современного человека в идеале стремится к промежуточному и межеумочному состоянию - "уже забыл" и "вот-вот узнáю". И на вершине прогресса, в самом его центре, нельзя избавиться от маргинальности.

Двуликость, "двухголовость", отечественных теоретиков и практиков рационально труднообъяснима. В стране, "натурально-конкретно" идущей по пути присоединения к глобальному технологическому сообществу, без стеснения используют примитивную риторику, направленную на борьбу с виртуальными, метафизическими, диссидентами и агентами иновлияния. Иначе говоря, идут задом наперед, в новые "мехи" вливая старое имперское "вино", уже превратившееся в уксус. Другой вопрос, есть ли этому альтернатива. На нынешнем уровне "практической" культуры, может быть, и нет: приватизировать, распределить "кормящие точки", развесив по периметру рекламную "клюкву" слоганов, много легче, чем создать что-то действительно новое и жизнеспособное ⁷ .

Вопрос о парадигмах и традициях наиболее болезненный для нас и возможности здесь весьма малоперспективны. Два радикальных слома "модуса вивенди", в 1917 и 1991 гг., это не тот случай, когда можно говорить о серьезном восстановлении традиций. Только интеллектуальной наивностью (либо циничным притворством) можно объяснить призывы взять то хорошее, что имелось в прошлом. Поскольку речь идет о системах, отдельные, вырванные из контекста, элементы повисают в воздухе и не работают. Но даже если бы существовала волшебная возможность реанимировать систему целиком, сами сторонники этой идеи первыми же забили бы тревогу.

Монархия с традиционными сословными рамками, бесчисленное безграмотное крестьянство, бизнес в руках скопцов-старообрядцев, черта оседлости, "Народная Воля"... Да-да, господа, с благородной шахидкой Софьей Перовской и прочим неизбежным бомондом, а "зажигать" будет гениальный - с прибабахом - Кибальчич; так сказать, через тернии к звездам... Впрочем, до "звезд" предстоят еще ромбики на униформе "товарищей". И здесь любителям авангардного строя тоже полная гамма - голодомор Украины, ежовщина, ждановщина, обезличка и "обезглавка" всего коллектива, дело врачей, великие стройки с прикованными к тачкам приват-доцентами, дети врагов народа... Ну что? Ликует пионерия? Нет? Многовато будет? Желаете "отфильтровать"? Тогда начните с себя, т.к. болтуны в те годы гибли первыми.

Какую традицию, кроме чисто уголовной, можно считать действительно сохранившейся? Не меняются, пожалуй, даже усиливаются только антиобщественные формы выживания в перманентно трудных социальных условиях (и почему, собственно, "анти"?). Но любая жизненная практика время от времени требует хоть какого-то смыслооправдания, чего-то выходящего за рамки сиюминутного "достал - и в норку". Историзм здесь терпит неизбежное поражение на конкурентном поле в борьбе со структурой мифосюжета с ее удобопонятным разделением добра и зла и четким распределением ролей и функций. В отличие от спорных положений науки, логика мифа безупречна: напору фактов она противопоставляет обезоруживающее социально-психологическое объяснение, в пределах от душевной наивности противника до конспирологического злого умысла.

Сила мифа не в том, что он "превращает историю в природу", как считал Ролан Барт, а в его несокрушимой категориальной логике, выраженной в идеальной форме экзистенциальной драмы, сюжет которой давно отложился в культурной памяти человечества. Эта сила очевидна уже в самой легкости с какой любой человек в любое время готов дать психологическое (мифо-логическое) объяснение любому культурному факту. А вот научные объяснения факта таких объяснений бесконечно противоречат друг другу, отсылая нас то к Гегелю и Марксу, то к Фрейду и Юнгу, то к кому-нибудь еще из великих, хотя не столь очевидные, но, как мне кажется, вполне релевантные толкования существуют, правда, известны они лишь немногочисленным читателям В.Я. Проппа, Ж.-А. Греймаса и К. Леви-Стросса.

Чтó такое с точки зрения сторонника "простых" толкований "с двойным дном" нападки "объективистов" на те или иные периоды истории и исторических персонажей? Согласно фундаментальным законам мифодрамы это попытки "вредительства" и создания ситуации культурной "недостачи", похищения "блага" и нарушение "завета", закона и социального равновесия. Такие попытки автоматически запускают механизм сюжета концептуальной трагедии, инициируют рефлекторную "песнь козлов"; "греймасы" и "проппы" ее готовы услышать, но заглушить не способны. Историзму остается спасаться в собственном, позитивистском, мифе - мифе своей всесильности и центрального положения, хотя реальная его роль вторична и периферийна. В определенной мере сходная судьба у всего рационализма - научного, политического, экономического. При всей своей технологической мощи и видимой повсеместности рационализм фактически действует в пределах эмотивной и мифологической сферы, в рамках мифосмыслового целеполагания ⁸ .

А вообще басня, притча, пословица и подобные им фольклорные схемы вполне эвристичны и хорошо накладываются на российскую социальную историю. Любопытно было бы рассмотреть ее в духе аналитики Проппа, Дандиса и Леви-Стросса. Со своей стороны я бы сравнил данный предмет с мировой повествовательной традицией о "проделках хитрецов". Культура Запада и культура Востока в меньшей степени согласуются с этой традицией в виду значительного внутреннего развития в них "юридизма" (законопослушания) и теократизма (религиозной догматики) соответственно. А в России культура обмана достигла поистине космического, если хотите, онтологического размаха. Власти обманывают своих подданных, народ обманывает власти, мужья - жен, жены - мужей, учителя - учеников, дети - родителей... все обманывают всех и каждый - самого себя. У нас получили развитие наиболее изощренные технологии лжи и формы надувательства, а постоянное соревнование в изобретательности и борьба на опережение сделали русский характер самым сложным и непостижимым в мировом сообществе ⁹ . Собственно, мир обязан свободой и спокойствием только тому факту, что хитрости россиян направлены прежде всего друг против друга.

Разумеется, разрушительность такого образа жизни давно бы привела к полному коллапсу, если бы все это не амортизировалось некими социально-природными ритмами и системными ограничениями, которые хорошо просматриваются в упомянутых выше мифологических схемах. Когда искусство обмана исчерпывается ("упадок лжи"), черты культуры слабнут и русская "гексаграмма" пожирает сама себя, происходят социальные бифуркации - революции, репрессии, смены парадигм и династий. И все начинается заново - с "сильной черты", очередной утопии и первоначального, грубого, накопления обмана. Интеллигенция делится на имперскую и маргинальную, новая власть обретает богатство, а народ - на какое-то время - терпение. Стойкость - к счастью! Благоприятен брод через великую реку.

Эпохи перемен столь же сходны между собой, сколь и неповторимы; историчность и метафизика дополняют друг друга. Но кроме периодов ярких, бурных и несколько бестолковых существуют и другие, неброские, но - в глазах историка - не менее интересные исторические периоды. Таким временем был 18-летний отрезок между двумя периодами энтузиазма - "мертвый сезон", от "чешской кампании" 1968 года до кампании антиалкогольной. Одновременно это был "бархатный сезон" социализма и этап высшего имперского культурного расцвета, сравнительного социального спокойствия и полной духовной исчерпанности официальных идеологем. Ситуация хорошо известная по типологически сходным ситуациям прошлых веков и по сегодняшним событиям. Так, ряд политологов (например, Джон Грей) говорит о значимом совпадении современной геополитической экспансии Запада и философского краха основ либеральной идеологии, призванной оправдывать эту экспансию.

Независимо от того, насколько верно мнение о повторяемости подобных ситуаций, вряд ли стоит оспаривать данную характеристику применительно к нынешней эпохе Постсовременности ¹⁰  (Постмодерна, который некоторыми отечественными гуманитариями все еще понимается как некая надоедливая, но преходящая мода в искусстве).

Положения государств и культурных социумов, качественная их внедренность в общую цивилизационную схему весьма различаются. "Нам бы ваше загнивание!" - вот наиболее популярный лозунг элиты посткоммунистических стран. Итоги "большого скачка" (эволюционных результатов революций с их плюсованием недостатков, а не достоинств старого и нового строя) обескураживают и критиков и искренних сторонников (кабинетных утопистов). Правда, сегодняшняя элита безусловно оказалась в выигрыше при ставках на "загнивание", но ее возросшие в сравнении с советской номенклатурой возможности омрачены гораздо меньшей легитимностью и ценностно снивелированы ростом общего технологического уровня (ведь никто уже не мерится качеством жизни с древнегреческими олигархами или с британскими сквайрами викторианской эпохи).

То, что новая элита успела вскочить на подножку поезда, направляющегося в тупик, не столь уж трагично, поскольку "тупик" покуда чисто концептуальный, а это для недавнего "общества дефицита", привыкшего жить в мире социальных утопий и мифов, не имеет определяющего значения.

Смена элит ("львов" на "лис", в терминологии В. Парето, хотя в нашем случае, скорее, на "гиен" и "шакалов") как смена форм экономической эксплуатации не должна, в принципе, вуалировать базовый статус последней, также как смена форм и приоритетов в культуре и искусстве не отменяет общих основ самого эстезиса. Другое дело, что именно форма призвана выражать и репрезентировать сущность.

Сущность - понятие метафизическое, т.е. предельно общее и неисчерпаемое преходящими формами, потому за ведущими явлениями и их шумной манифестацией всегда кроются многочисленные высказывания и смыслы, потенциальные, фоновые, коррелирующие, но почти неслышимые. Однако при достаточно резкой смене популярных форм, на "сломе", в "разрыве", вдруг выясняется, что все, что недавно валом обрушивалось на публику, это лишь жалкий перепев былых маргинальных форм. Они во многом уже успели стать естественными формами языка или даже сверхъестественными мифологемами, а новая волна присваивает эти готовые формы в качестве инструментария для собственных целей. Из чего, кстати, становится ясным, что на культурной периферии происходит незаметная, но вполне реальная эволюция, культурное развитие как таковое. Но развитие культурных форм всегда специфично, вечные мифы имеют ту или иную региональную (и временнýю) прописку ¹¹ .

Историческая "умышленность" и порожденная ею мистика Петербурга давно уже стали элементами текста школьных хрестоматий, справочных пособий и комментариев к музейным экспонатам. Возникает, может быть, праздный вопрос: сохранились ли до наших дней какие-то живые корни-истоки, подпитывающие - пусть на бессознательном уровне - сегодняшнее художественное мышление СПб? Современные формы "космополитической" культуры оставляют этот вопрос без ответа. Тогда зададим вопрос по-иному: а возможна ли "гидропонная" эволюция, чисто горизонтальное развитие, зависимое от внешних информационных влияний? Во всяком случае "цветение" петербургской литературы во все времена было бы невозможным в исторически стерильном культурном пространстве. Это до банальности очевидное соображение, тем не менее, слишком легко искажает фактическую картину духовной преемственности в виде передачи "эстафеты" (декабристы - "Колокол" - "апрельские тезисы") или даже в более изощренном, но столь же однобоком варианте "страха влияния" (по Харальду Блуму).

Одного только "осеменения"/"опыления" старшими младших (либо "выживания" первых вторыми) недостаточно без реальной, специфической и культурно "унавоженной", почвы. Эта реальная почва, "перегной", "гумус", не только "язык" и "народ", но и "культурный слой" в точном смысле слова. Слой, крайне слабо отмеченный в биографиях "великих" и автоматически выпадающий из исторических обзоров для широкой публики, но без которого "городская культура" была бы совершенно бесплодна.

Это и в самом деле плохо различимая интеллигентская "синкретическая масса" учительниц и библиотекарш, писателей и читателей, доцентов и дворников, гениев и графоманов, посвятивших жизнь искусству и авторов двух с половиной стихотворений. Если каждый вспомнит тех, кого знал лично он, а потом все списки сложить вместе... А ведь любой такой "список" уникален и не поддается обычной классификации, напоминая этим знаменитую энциклопедию животных из рассказа Борхеса. Вот только несколько случайных персонажей из моего личного списка советского времени.

Рано умерший рок-бард, Сергей Ж., прямой предтеча Башлачева, Шевчука и Гребенщикова. Любительские магнитные ленты с его авторскими записями частью пропали, а частью пылятся у его родственников. Бывший инженер, Виктор Н., автор написанной в стиле средневековой религиозной поэзии работы об основах языка и мышления. Профессиональный тунеядец Герман Г., автор неопубликованных поэм и саркастической пьесы из жизни ленинградской богемы. Тунеядец, англоман и правозащитник, Илья Л., автор неопубликованных статей о творчестве тогда еще неизданных обэриутов (в дальнейшем - профессор славистики и дипработник посольства США). Ася М., пенсионерка, издала мизерным (не поступавшем в продажу) тиражом книги К. Кузьминского, Д. Дара и В. Филиппова... И т.д.

"Звезды" культуры, будущая номенклатура "музея", находятся между невидимой "почвой", которая их породила, и назойливой шоу-культурой ("попсой"), своим карикатурным отражением. Поэтический дискурс как таковой это самая архаичная и "ахроничная" составляющая литературы, наиболее близкая к метафизике. Упомянутый ранее период "бархатного конца империи" дал со времени Серебряного века, пожалуй, самых ярких мастеров поэзии, и бóльшая часть из них представляла петербургскую (ленинградскую) школу.

Интересно, что к тому времени в мировой поэзии произошла определенная эволюция, она четко разделилась на массовый песенно-рифмованный жанр и на концептуальный верлибр. Концептуализм на своих объективирующих метафизических "верхах" как-то естественным образом потерял индивидуальную авторскую особость, в то время как серьезная отечественная поэзия сохранила свой "фонический" багаж и дифференцировалась как раз по личностному характеру и уникальности авторского голоса. Но сегодня вербальная изощренность оказалась на периферии, точнее, в "вакуумном" центре, между технологизмом клиповой культуры, который уже "перерос" специфику чистой вербальности, и ее реанимированным пра-мифологизмом, до дискурсивности недоросшим.

Круг этих поэтов и прозаиков (не "тискателей рóманов", но авторов, чьи тексты сравнимы по своим достоинствам с поэтическими) ¹²  был маргинален как в рыночном смысле, так и в плане несоответствия идеологической удобопонятности. Если бы не восторженное одобрение со стороны местного "культурного слоя" и - следом - западных славистов, он никогда не получил бы признания на родине, не вписался в ценностную (уже отчасти музейную) шкалу.

Авторство подобного типа, как уже говорилось, архаично по определению и довольно редко таким автором бывает настоящий профессионал-специалист, интеллектуал и филолог-философ, знаток нормативных правил и объективный ценитель. Пушкинскую сентенцию "поэзия должна быть немного глуповата" следует понимать в даосско-дзенском смысле, как апелляцию к парадоксальной стратегии мифологического трикстера, шута-незнайки и младшего братца, побеждающего королей жесткой иерархии ¹³ . (Примеров столь много, что даже не стоит тратить на них время и место). К этому можно добавить, что поэзия (а шире - и весь "культурный слой") вынуждена - из чувства самосохранения - быть немного архаичной и метафизичной, иначе любая технологическая, идейно-политическая или поколенческая новация в один момент прервет ее существование. Она, при всей внешней революционности и безоглядности, должна сделать парадоксальный "изгиб", заглядывая через наличествующую реальность.

Но, может быть, сегодня мы имеем дело все-таки с заключительным этапом поэтической и культурной эволюции? Для большей части общества физически еще живые представители доперестроечной петербургской культуры фактически уже мертвы, и не заметно никаких новых и ярких фигур на горизонте, не говоря уж о "плеяде". Не солгала безумная царица...

Мне, конечно, могут указать на огромное количество нововышедших книг, на бурную издательскую деятельность, на новый журнализм, на высокий уровень интеллектуально-игровой эквилибристики. Наконец, на целое направление в прозе - группу т.н. неофундаменталистов (Стогов, Секацкий, Крусанов и пр.). Но, на мой взгляд, все это и не слишком ново (достаточно сравнить последних с левыми американскими авторами 1950^-х - 70^-х гг.) и не слишком фундаментально (постницшеанство, квазиимперство, альтернативная история и тусовочная возня с виртуальными питерскими регалиями).

Разумеется, мой подход можно оспорить. Причем, я даже знаю, как это сделать лучше всего. В первую очередь мне следует напомнить о том, что во все времена существовали плакальщики по утраченному раю "истинной культуры", предвещавшие окончательное падение, крах и беззвездную тьму, а культура, между тем, продолжала спокойненько развиваться, чередуя периоды относительных упадков и бесспорных взлетов. А сколько раз "безумные авдотьи" предрекали апокалиптический конец света?!. Сегодня на "апокалиптиков" внимания уже никакого: их заменили СМИ, регулярно сообщающие о катастрофах, настоящих и чаемых - падении астероида, взрыве Земли и Солнца, мировом потопе, панэпидемии, смещении оси у планеты или у планетарных начальников. Да, в широком ракурсе "маленькие бедки" петербургской культуры выглядят просто смешно, тем более, что всегда остается надежда на историческую справедливость - и Трою раскопали, и "Слово о полку" нашлось, и Галилея оправдали, и "Велесову книгу" выдумали по известному рецепту Вольтера ("если бы Бога не было, то..."), и Пушкина сбросили с тонущего парохода, и даже чижика увековечили в памятнике.

Мы плохо знаем свою поэзию, зато поэзии хорошо известны проблемы нашей жизни и истории. "Счастья" там, может быть, и нет, но "покой" и "воля", как некие предельные моменты... Если под покоем иметь в виду некое искомое социально-общественное состояние, то оно уже было нами достигнуто, хотя и не смогло противостоять потоку времени.

Виктор Кривулин: "Страна-галера волоком влекома, / бессильно весла опустив...". Сходно у Дмитрия Бобышева ("Русские терцины", 1981): "И - тянем государство бечевой, / ракетный флагман - лямкой - прочь из кожи...". Такому положению оппонирует образ совсем иного плана, но столь же национальный: "Я - всадник, я - воин, я в поле один..." (Виктор Соснора). Если замкнуть две эти позиции вершиной умозрительного треугольника, можно получить почти "чжусианскую" метатезу: "не раб, но соработник нужен Божий" (Бобышев). Треугольник легко опрокидывается и на противоположной вершине, в "надире" нашей культуры, обнаруживаем что-нибудь вроде цветаевского "Душа хлыста и изувера, / Тоскующая по бичу...". На место в центральной, "медиаторной", точке фигуры претендует слишком много значимых поэтических высказываний, и я не рискнул бы выбрать какое-то одно, всепримиряющее. Любопытно было бы провести конкурс по подбору подобных сентенций среди читателей, результат его мог бы дать недурную пищу для размышлений.

А, впрочем, в центре мы вновь можем обрести пустоту, и совсем не дзен-буддистского свойства. В лучшем случае - что-то по-бюргерски успокоительное, седативное для беспокойного духа. Если начало нашего мира представляло собой рождение Вселенной из вакуума, то соответствующий конец должен выглядеть как аннигиляция в "черной дыре". Уже сегодня актуален вопрос: а существует ли еще духовная периферия? Не всё ли затянуто в империю рынка?

Духовный андеграунд и архаическая метафизика, верх и низ, гераклитово ано като, борьба и слияние противоположностей - традиционная картина существования мира идей. В этом мире "Петр" и "Евгений" даже не литературные персонажи, но вечные архетипы, а "Параша" - бытовая реальность.

Метафизика центральна и изначальна по определению, но ее концептуальное положение в новое время весьма маргинально. Метафизика, родовые сущности - забота благородных мужей, "бедных евгениев", внеисторичных, маргинальных "цзюнь-цзы", не востребованных в "Поднебесной". Такая "евгеника" - трудная, дико серьезная наука.

ПРИМЕЧАНИЯ:

1	Понимание репрессивного характера правления Петра и реалий построения новой столицы было свойственно уже Екатерине II и некоторым ее современникам, таким как Е. Дашкова и М. Щербатов (см. статью В. Проскуриной в "НЛО" №72, 2005).
2	Природная "полнота" естественной купеческой чувственности реабилитирована и получила полный столичный карт-бланш, а умозрительность и умышленность возвращены к своему химерному символическому существованию.
3	В данном аспекте все претензии, предъявлявшиеся к "ненаучности" шпенглеровского дискурса бьют мимо цели: Шпенглер, как и Ницше, прежде всего - писатель, поэт мысли, а его главный труд представляет собой развернутое положение Гете о "становлении" и "ставшем", "органическом" и "механическом", что в различных вариациях можно найти так же у Гегеля, Толстого, Ильи Пригожина, Льва Гумилева. Кстати, слабость теории последнего связана именно с тем, что он попытался превратить подобную, чисто интуитивную, мысль в "строгую" концептуальную систему.
4	Возможностями, которые дает новое время, не стоит обольщаться. Интерактив, опросы и прочие формы фиксации общественных настроений служат в первую очередь для корреляции форм эксплуатации, технологии власти. Т.е. социально-общественная эволюция вещь амбивалентная, или грубо, по-оруэлловски, говоря: свобода это рабство. Наше государство (власть) никогда, увы, не было честным бандитом... К сожалению, и умным бандитом власть тоже бывала слишком редко. Зато "достоевщинка" и "головлёвщинка" власти была присуща всегда. Традиционный "честный бандит" не берет лишнего, не говорит и не делает лишнего, тем более, не оправдывает свои действия идеей и заботой о благе обкрадываемого. (Конечно, может быть, здесь действует некая историческая интуиция: как только насытившийся бандит успокоится и почувствует приступ нежданного альтруизма, тут-то с ним в один момент и покончат).
5	Цит. по Мартынов А.С. "Конфуцианство", т.1, "Петербургское Востоковедение", СПб.: 2001, с 346.
6	См. Басина Г.И., Басин М.А. "Синергетика. Эволюция и ритмы человечества". "Норма", СПБ.: 2003, сс 48, 133-134.
7	Впрочем, от негаданной новизны не упасешься: какая-нибудь патриотическая "фишка" в культуре ночного клуба это лишь первый "цветок" нежданного "добра" в союзе "архаистов" и "новаторов". Да и вообще, скрестить цинизм и практицизм с фундаментализмом и утопизмом - задачка в монструозном плане прелюбопытнейшая.
8	Например, известная веберовская идея о неизбежной рационализации и секуляризации культуры есть просто особая, "секулярная", форма мифа.
9	Характер понятие историческое: дух, ментальность, наследие. Причем, как и положено, традиция рождается сверху, исходит из столицы, из центра. Русским классикам все это уже было прекрасно известно. Д. Фонвизин (1769): "Попы стараются обманывать народ, / Слуги - дворецкого, дворецкие - господ, / Друг друга - господа, а знатные бояря / Нередко обмануть хотят и государя; / И всякий, чтоб набить потуже свой карман, / За благо рассудил приняться за обман". Н. Полевой Белинскому 22 дек. 1837 года ("Избранные произведения и письма". Л.: 1986, с 528): "В Москве есть еще какой-то бескорыстный идиотизм, но здесь... расчет заменяет ум". Н. Некрасов (1859): "Святого ничего - одна утилитарность!".
10	Разумеется, данная терминология создаст определенные проблемы в плане периодизации перед будущими историками, но это уже не наши трудности.
11	В частности, в ХIХ веке светлые отечественные умы искали альтернативу в народности, призывали идти в "царство тьмы", чтоб там как следует "опроститься". Что из этого вышло, мы уже знаем, также как знаем, что идти теперь уже некому и некуда - всюду мы.
12	Из самых известных - Битов, Бобышев, Бродский, Горбовский, Довлатов, Кривулин, Кузьминский, Кушнер, Соснора, и целый ряд других, не столь знаменитых, но ничуть не менее (а то и более!) интересных и ярких авторов.
13	Другой вопрос, что, нарушая привычные традиции и нормы, они создают новые, ничуть не менее жесткие, даже если это традиции "свободы". В какой-то степени все гении работают на серийный продукт: не только пресловутые "муки творчества" и "жизненные муки" обратятся в товар с ярлычком на упаковке, но и сама упаковка отразит находки умершего от голода художника, и реклама товара пройдет под телезаставку со слоганом из книги некогда запретного философа под музыку свихнувшегося композитора. И тут нет виноватых, без этого мы до сих пор жили бы в пещерах (пусть даже на Лазурном берегу, но без кондиционеров, аэробусов, прокладок с крылышками и мобильных телефонов).

© Владимир Лапенков, 2005-2006.

МА

февраль. гололед. охреневшее солнце, 
чехлы на лопатках, пернатости - после. 
крупинки стихов из стеклянной солонки 
как средство от наледи. мама, я взрослый. 
на счет тридцать два обернуться и вздрогнуть 
я маятник, мама, и я возвращаюсь 
в песке не увязнет танцующий коготь 
я, кажется, птица. и даже живая. 
из мяса и кучки взъерошенных перьев 
исписанных. ломких. несмазанных жиром 
одними твоими молитвами - феникс 
ты знаешь. ты помнишь. собою кормила. 
я взрослый. я маленький. мечется память 
по кругу, мешая дыхание с речью 
я птица. я маятник. я привыкаю 
к рукам человечьим. 

Некто с пселдоимом Валрес... Красиво, млин!

Ольга Родионова

яблони, яблони, выводки ртов грачиных,
кружево белых свадебных майских лат.
бог мне простит, что бога люблю в мужчинах.
в женщинах тоже, но женщины - это ад.

только яблони, только они, похоже,
женскую кротость прячут в душе ствола.
детский мой призрак, помнишь, ты тоже, тоже
яблоне куклу старую отдала.

разве поверит живущий в розовой праге
в пригород, подыхающий от тоски,
чьи беспризорные дети чудят в овраге,
перебирая белые лепестки.

что за причуды, право, у малолеток -
каждый уверен, что ангел следит за ним.
дряхлая яблоня с куклой в развилке веток,
точно старуха с подкидышем неземным.

и цветет из последних, и машет белым,
и качает - весна, мол, гляди, весна...
ангел мой, пока ты по оврагам бегал,
я смотрела на яблони из окна.

мы сейчас о причудах, не о причинах,
я сейчас вообще о чем, не пойму.
вспомнила: я бога люблю в мужчинах.
и потому, конечно, и потому...

Родионова в Тенётах --

http://ne-letay.livejournal.com/

http://bliki.jino-net.ru/rodionova/rodionova.php