кто сказал, что дважды*два - четыре?Очень всё не просто в этом мире...(с)
надоело |
|
|
В эту белую ночь... |
|
|
перевод |
Что тут сказать...первый переводческий опыт 
оригинал Bob Dylan "Bye and Bye"
Всё дышу и дышу, воздух, что я - влюблён
Я слежу за временем, и поэтому точно успею
Я свою песню исполню сладостью этих мгновений
Мой взгляд на тебя и только тебе обращён.
Я раскрашиваю город – твой танец во всём вокруг.
Я знаю кому можно открыться, знаю кому верить
Я повидал дороги, и пыли успел отведать
Я раскрашиваю город, веселья последний круг
Да всё гуляю и гуляю, раздирая ноги, по шипам
И сам до конца не верю своим же мечтам
Я медленно пускай живу, но делаю , то что нужным считаю
Я – говорю себе, что вот оно счастье -
Та мечта, которую я не растратил
Я медленно, пускай, живу, зато там, где дикие розы взрастают
Да, будущее для меня теперь лишь из прошлого нечто
Ты и первая моя любовь, и последнею станешь конечно
Мои родители давно лишились ума, а
Я крещу тебя в огне, и ты не согрешишь больше
Я войной установлю правила всем будет проще
Я верен , но предан, разве не видишь сама.
|
|
Так сходят с ума |
Человек сидел, спиной вдоль стены, в темноте, и раскачивался из стороны в сторону, как маятник. А почему бы и нет? Эти движения снимали напряжение, которое не могло утихнуть в нём до тех пор, пока весь дом не уснёт.
Его комната располагалась так, что все беспрестанно сновали мимо туда и сюда. Днём он никогда не закрывал дверь, боясь, что решат, будто он что-то скрывает. Сам же чувствовал себя очень некомфортно в таком пространстве. Теперь, ночью, он тоже не мог остаться один, постоянно ждал, что вот-вот кто-нибудь зайдёт, и застанет его сидящим на полу, и, конечно же, спросит в чём дело. Ему придётся соображать на ходу глупое оправдание, краснеть, благо вне света никто не разглядит. Ещё было окно, и естественная вероятность, что в него заглянут. Он чувствовал себя загнанным в угол, сидя у гладкой стены.
Так он не мог побыть один ни днём, ни ночью, но зато с непременным успехом ощущал одиночество. Однако последнее время он стал сомневаться относительно абсолютно всего. Любое утверждение вызывало у него реакцию болезненную, так как, согласно общепринятому видению вопроса, оно являлось либо правильным, либо ошибочным, либо содержало то и другое в процентных соотношениях, но самое главное - у этой общепринятой точки зрения было одно совершенно определённое преимущество перед его собственными соображениями, а именно вера в безоговорочное, не нуждающееся в доказательствах существование в природе самого суждения и хоть какого-то его смысла. Он же ощущал, что слова – это лишь ненужная, бесформенная, несмотря на кажущуюся определённость, продукция его мозга, так же как и все окружающие образы.
Ещё он имел неосторожность задаться вопросом, каким голосом произносятся его мысли, и понял, что никаким. Подсознательно всегда считая, что в голове их озвучивает его личный тембр – открытие это он осознал, не доверяя себе до конца.
Слова эти, звучащие, но никем не произносимые, не давали ему покоя потому тоже, что концентрировались вокруг одного человека, к которому он испытывал некое чувство: любовь. Взаимности не было, с этим ничего нельзя было сделать. Так бывает. Можно было только жить с этим. Как? Он не знал, но пока жил.
Он стал молиться Богу, в существовании которого, наравне со всем остальным тоже стал сомневаться, но быстро прикинул, что если нет Бога, молится тоже некому, а хотелось, и он продолжил верить. Понимая, что способ его молитвы расходится с условно обозначенным за надлежащий, он всё же с упорным постоянством, так как требовало его сердце, просил о том, чего больше всего желал и раскаивался в том, в чём раскаивался; те же грехи, которые знал за собой, не испытывая по их поводу сожалений, тоже оглашал, заранее предупреждая об отсутствии мук совести. То есть был предельно честен, но отнюдь не праведен.
Мучаясь всем этим, решил он, что наверняка смог бы уйти в медитацию, что бы наверняка знать, что вокруг (а только ли вокруг?) нет ничего. Но искусством медитации он не владел. Зато вспомнил, как однажды был с тем человеком, о котором всё время думал, и, осознавая неразделённость чувства, испытывал непосредственно физическую боль. Любимый им человек не хотел причинять ему никаких страданий, поэтому сжал его в объятиях. Вот этого он, пожалуй, не забудет никогда. Глаза его были закрыты, и было только единственное тепло, которое его держит, которое спасёт от чего угодно в этой безбрежности. С тех пор он ели выносил чьи-либо ещё прикосновения.
Так он сидел, иногда хотел плакать, потом соображал, что может вовсе и не хочет, и терялся. Не первую ночь он проводил подобным образом, даже тело ломило оттого, что хотелось спать.
Многие из ночных мыслей днём вообще не несли в себе смысла, но ночью они приходили.
Так как он не спал, неиспользованные сны поначалу, дожидаясь утра, погибали с первыми лучами, но потом, через некоторое время, научились забиваться под кровать. Там днём они перерождались, теряя в себе всё человеческое, уходя за границы того, что способен не разрушившись вместить разум. Вечером и ночью теперь они пугали его незримым зловещим своим присутствием, выпуская тонкие впивающиеся, но не материальные нити, оставляли не заживающие раны в сознании.
Покалеченный, вёл он себя не так как раньше, окружающие видели это, но с тех пор как он перестал спать, никто так и не зашёл в комнату, никто не знал его ночей, ему посоветовали врача, определившего невроз, без толку. В один вечер сны вырвались из своего тайного убежища, накинулись на человека, скрутили его, опутали, а рядом не оказалось того спасительного тепла, о котором он до сих пор помнил, того о котором он молил Бога перед самой.… Нет, он не уснул теми снами… случилось нечто худшее: он только потерял границу между сном и явью, сны пропитали его. Врач поставил шизофрению.
|
|
*** |
|
|
)) |
|
|
*** |
|
|
*** |
|
|
Кулачки |
|
|
*** |
|
|
рассказ |
|
|
заклинание тихое |
|
|
