...

Очнулся я спустя, наверное, целую вечность...увидев, что за окном потемнело, я решил, все-таки, выползти из ванной.
Когда Роджер звонит по добавочному и сообщает, что за последние два часа семь раз звонил мой отец (что-то про какую-то аварию), когда я прошу Роджера передать отцу, что я сплю, ушел, что угодно, в другой стране вообще, я разбиваю три бутылки шампанского об стену в номере и наконец в состоянии сесть на передвинутый к подоконнику стул и глянуть на Токио. Сижу с гитарой, пытаюсь песню написать, потому что уже неделю в башке крутятся аккорды, но мне трудно привести их в порядок, и потом я играю старые песни, которые написал, когда играл с группой. Потом смотрю на полу вокруг кровати, думая: отличная обложка для альбома. Подбираю пустой пакетик M&M’s, запиваю водкой и, поскольку меня тошнит, топаю в ванную, но спотыкаюсь о телефонный провод, хлопаюсь рукой на толстый бутылочный осколок и долго смотрю на собственную ладонь, на тоненький красный ручеек, бегущий по запястью. Я не могу стряхнуть стекло, вытаскиваю, дыра в руке мягкая на вид, безопасная; я беру зазубренный пятнистый осколок, на котором еще болтается обрывок этикетки «Дом Периньон», запечатываю им рану, с нм картина завершена, только стекло выпадает, и кровь заливает гитару, на которой я уже бренчу, а окровавленная гитара – тоже неплохая обложка, и мне удается прикурить, на сигарете крови совсем чуть-чуть...

Звонит телефон – видимо, полдень, хотя об этом я могу лишь догадываться.
- Ага? – спрашиваю я, не открывая глаз.
- Это я, - говорит Роджер.
- Люцифер, я сплю.
- Давай, вставай. Ты сегодня кое с кем обедаешь.
- С кем?
- Кое с кем, - раздраженно отвечает он. – Давай, играть пора.
- Мне бы это...что-нибудь, - бормочу я, открыв глаза. Простыни, гитара покрыты засохшей бурой кровью, местами такие толстые кляксы, что я открываю рот и сглатываю. – Отец, мне б чего-нибудь...
- Чего? Ты сбрендил, тупая башка? Чего?
- Да нет, врача.
- Зачем? – вздыхает Роджер.
- Руку порезал.
- Правда? – скучающе интересуется он.
- Кровь лилась...ну, довольно сильно.
- О, ну еще бы. Как тебе удалось? Другими словами, тебе помогли?
- Я брился. Да какая, на хрен, разница? Просто...найди врача.
После паузы Роджер спрашивает:
- Если больше крови нет, может, не важно?
- Но ее было очень...много.
- Но хоть больно? Ты хоть руку чувствуешь?
Долгая пауза.
- Нет, э...вообще-то нет. – Я жду минуту, потом прибавляю: - Ну, типа того.
- Я найду врача, Господи боже!
- И горничную. С пылесосом. Мне…пылесос надо.
- Сам ты пылесос, Брайан! – Я слышу в трубке чье-то хихиканье, но Роджер шипит, затыкает кого-то, потом говорит мне: - Отец твой все звонит. – Он щелкает зажигалкой, прикуривает. – Прямо не знаю.
- У меня пальцы... ну... Роджер, пальцы шевелиться не будут.
- Ты слышишь или, блин, что за разговоры?
- Чего ему надо? Я это должен спросить? – вздыхаю я. – Как он узнал, где я?
- Понятия не имею. Срочно как бы. Мать, что - ли, в больнице. Я не уверен. Откуда я знаю?
Я пытаюсь сесть, потом, левой рукой, запаливаю сигарету. Наконец, до Роджера доходит, что я больше ничего не скажу, и он сообщает:
- Даю тебе на оклематься три часа. Больше не понадобится? Я, во имя всего святого, надеюсь, что нет, ага?
- Угу.
- И надень что-нибудь с длинными рукавами, - предупреждает Роджер.
- Что?
- С длинными рукавами, отец. Надень что-нибудь с длинными рукавами. Пидарское что-нибудь.
Я смотрю на свои руки.
- На черта?
- Нужное подчеркнуть: а) тебе идут длинные рукава; б) у тебя дыры в венах; в) у тебя дыры в венах; г) у тебя дыры в венах.
Длинная пауза. Наконец я ее прерываю:
- В?
- Отлично. – и Роджер вешает трубку...