МОЙ РЕЛИГИОЗНЫЙ ОПЫТ. Владимир Филимонович Марцинковский |
Это было в 1903 году. В долгий зимний вечер я сижу в своей крошечной студенческой комнате, в Галерной гавани, в Петербурге.
На столе тускло горит лампочка с самодельным абажуром. Тускло на душе. Тогда я читал уже Евангелие, хотя видел в нем лишь нравственные идеи, а жизнь была так далека от них, не было сил жить.
Как студент я работал усердно, но тяжелые мысли о бесцельности, а главное о собственном нравственном бессилии - наводили не раз печальные думы. И так сижу и размышляю.
Вдруг стучат в дверь. Входит горняк - мой товарищ по гимназии, А. Ш. Разговорились.
- В чем дело - какой кружок?
- Проповедуют живое христианство... Каждый должен быть возрожденным духовно. И эти возрожденные христиане объединяются во всем мире. Пойдем туда, очень интересно.
В ближайшее воскресенье мы пошли вместе. Это было далеко от меня, за час ходьбы. Входим. Собрание еще не начиналось. Студенты пьют чай, некоторые стоя. Иные ведут горячий спор. Есть универсанты, большинство путейцы, технологи, политехники. Раздается хлопанье в ладоши: приглашают кончать чай.
Переходим в соседнюю комнату. Она очень уютная. По стенам гравюры с изображением парусных и весельных судов (хозяин в молодости увлекался морским спортом), полки с книгами.
Студенты - человек 30 - садятся в кружок. Посредине руководитель - Павел Николаевич, лет сорока, среднего роста, худощавый, гладко выбритый с бакенбардами. Лицо такое простое и близкое.
Встает.
- Начнемте краткой молитвой, друзья. - Все поднимаются с мест.
Я в первый раз слышу такую простую, свободную молитву к Богу, чтобы Он нас всех благословил и просветил словом Своим. Я почувствовал не формальную молитву по обязанности, а что-то такое естественное, как дыхание, и в то же время я ощутил как бы чье-то невидимое присутствие.
Садимся. После краткого вступления он читает притчу о блудном сыне. Читает так задушевно, объясняет так жизненно, проникновенно, так по-новому, и я (как, наверно, и все) чувствую, что речь идет обо мне, о каждом из нас. Это я блуждаю вдали от Отца, питаюсь рожками, умираю от голода.
Самое главное - впервые я почувствовал в Евангелии новую сторону. До сих пор оно представлялось мне суровым идеальным учением о долге, которого я не могу выполнить. "Ты должен, ты должен"... А теперь откуда-то из глубины звучал ласковый ободряющий голос Отчий: "ты можешь... Приди таким, как есть... Я дам тебе белую одежду и перстень, сверкающий красотою... Я возлюбил тебя... ради тебя Я пришел..."
Как будто распахнулась дверь из тьмы и холода в высокий зал, где радостно и светло. Столько тепла и света пролилось сразу в мой одинокий, угрюмый мир, душа дрогнула, затрепетала. И я мог бы сказать, что уже тогда повернулся к христианству; по крайней мере, решил ходить в кружок.
И когда он кончил, то, заметив во мне новое лицо, подошел так дружески, приветливо сказал несколько слов, просил запросто заходить, если есть какие-нибудь затруднения.
Я шел домой переполненный новыми мыслями, надеждами. Так я познакомился с Павлом Николаевичем, основателем Русского студенческого христианского движения. Биографии его я сейчас не собираюсь писать - это дело будущего, когда будет собрано достаточно материала. Эта биография нужна...
С его личностью связана самая лучшая сторона моего студенчества, самое важное решение в моей жизни, самое радостное, чем я живу до сих пор.
Он был способен толкнуть на важные шаги. Больше всего он, конечно, привлекал нас своим душевным обликом. В народе его называли "святым человеком". Но специфической "святости" не было в его лице. Ни елейности, ни благочестивой фразы, ни поучительного тона...
Быть, а не казаться, вот что звучало в его поступках, в искреннем слове, в простых манерах. Он просто говорил о возвышенном, также искренне шутил со студентами, с детским смехом бросался сосновыми шишками в лесу в перерывах конференции. Удивительное сочетание, которое может создать только Христос в своей школе: кротость такая, что я никогда не видал его раздраженным, но вместе с тем твердость, которая стояла, как финляндский гранит, против всех запрещений со стороны представителей власти.
Молчание - единственный ответ на клеветы, который позволяло ему его благородство. И это был не только гранит, который стоит на своем, но боец, рыцарь, который отважно бросает перчатку пороку, неверию, мещанству.
- Мы - движение не оборонительное, но наступательное! - вот лозунг, который он с зажигательной силой бросал в русское студенчество, жаждущее действия и движения.
- Каждый христианин - миссионер.
- Если не идем вперед - идем назад.
- Если не рост - то тление.
- Стоячая вода портится, - таковы его любимые афоризмы.
Горячая, вечно-юношеская вера двигала его среди всех трудностей, влекла его из города в город, из Петербурга в Москву, Киев, Юрьев.
Он был душою нашего движения. Этим движением был он сам, бесшумным, тихим, какое бывает в хорошем механизме. Мы согласны с нашими братьями на Западе, что он "отец" нашего движения, потому что он отдал ему свою жизнь, и многие из нас, посвятившие себя работе в этом направлении, получили толчок от него.
И вместе с тем его преданность не была фанатизмом, потому что это была преданность не своей излюбленной идее, хотя бы и о Боге, но преданность Богу, Который есть Жизнь, Мудрость, Дух Которого дышит, где хочет. Поэтому он был так искренне интерконфессионален, т. е. умел чувствовать, или, как говорят эстетики, вчувствовать, принять в свое чувство чужой обряд, чужое толкование.
Правду сказано, что слог - это человек.
Павел Николаевич был выдающимся проповедником, притом, что так редко бывает, проповедником и для интеллигенции, для студенчества. Он был незаурядный стилист. Он владел простым, ясным стилем Библии; его библейские этюды "Моисей", "Иаков", "Закхей", "Самарянка" и др. - представляют незабываемые, классические примеры религиозной речи, где нет лишних слов, нет пряностей, все ясно, сжато, выразительно. Это потому, что говорил он лишь о том, что для него было ясно, как утро. Потому что в душе у него было ясно.
К тому же он обладал недюжинным умом, утонченным благодаря юридическому образованию, знанию языков (он говорил свободно на английском, французском, немецком, шведском, финском), обогативших его словарь, оттачивавших его мысль тонким выражением.
Глубокое знание Библии и соответственной литературы и многолетний опыт ведения кружков для изучения Евангелия дали ему возможность составить образцовое, единственное на русском языке, пригодное для групповых студенческих занятий - "Пособие к изучению Евангелия от Марка".
При всем том слово его было согрето личным переживанием, кротким благоговением и сочувствием ищущим, томящимся душам. И это раскрывало глубину внимания. Без утомления, ловя каждое слово, мы могли слушать его долго, хотя, впрочем, он никогда не злоупотреблял временем.
Не будучи формалистом или педантом, он, однако, имел в себе столь недостающую нам черту: аккуратность, точность, бережное отношение к чужому времени, черту, которой мы не стыдимся пренебрегать, якобы в силу широкой натуры.
Особенно притягивала к нему способность общения: не светское искусство с каждым завести беседу, но тайна проникновения в душу, так что вы могли исповедать ему заветные думы, молиться вместе с ним.
Это и есть те люди, без которых, по словам Достоевского, "человеку некуда пойти". И это давало ему возможность так интимно внимательно вести так называемую "личную работу", которая составляет душу христианской работы вообще.
Расскажу, что я сам испытал через Павла Николаевича.
Заметив во мне возрастающий интерес к духовным вопросам, он приглашает меня для личной беседы, и вдруг так просто, естественно спрашивает:
- Вы веруете, что Иисус есть Сын Божий?
- К этому вопросу я отношусь безразлично... Скорее, я считаю Его великим человеком.
- Считаете ли вы себя грешным?
- Да.
- Верите ли, что Христос умер за ваши грехи и что они вам прощены?
- Сомневаюсь в этом.
- Верите ли, что это возможно?
- Едва ли...
Я помню, что в это время я подумал не о силе любви Христа, а о величине сознаваемых мною грехов. Но нужду в прощении грехов, в освобождении от гнетущей вины я остро чувствовал и сказал это тогда же.
Эта беседа заставила меня больше лично вникать в Евангелие, применяя его к себе. Но сомнение жило еще долго.
Весной 1904 года я перешел на третий курс историко-филологического факультета. Тогда же произошло то большое в моей внутренней жизни, на чем я стою и сегодня.
В мае Павел Николаевич устроил небольшую экскурсию в Финляндию, как бы в виде небольшой конференции. Участвовало 25 студентов. Там, в Келломяки, на берегу Финского залива, в сосновом лесу мы пели духовные песни, молились, слушали Евангелие. В моей душе шла борьба - радостные ощущения сменялись мрачными сомнениями. Гуляя по аллее парка в таком раздумье, встречаю П. Н.
- Ну скажите, мой друг, к какому итогу пришли вы в конце года?
- Да я все там же... Иной раз, кажется, ни во что не верю.
- Скажите, - произнес он вдруг как-то решительно, твердо, - согласны ли вы обратиться к Богу? Ведь Христос обещал: "Приходящего ко Мне не изгоню вон".
- Но как, как обратиться при всех сомнениях? Я даже не уверен, существовал ли Христос исторически.
- Сомнения не мешают... Если Он есть и призывает вас, согласны ли вы следовать Ему? Давайте лучше обратимся прямо к Нему, чем отдаваться сомнениям и вечному самоанализу.
И тогда мы молились вместе. Я чувствовал, что настал момент единственный, который никогда не повторится: теперь или никогда! Я обратился вслух к Отцу во имя Сына, исповедуя свою нужду в Спасителе, выражая желание следовать за Ним, с Его помощью.
Это была краткая, детская, простая молитва. Я не помню ее слов. Помню тишину кругом. Молчание сосен вверху; а вдали тихо сверкало море, расстилаясь блестящей гладью до горизонта. Глубокая, неизъяснимая тишина вечности, непередаваемой радости наполнила душу.
- И теперь, - сказал он, ободряя меня, - будьте только верны своему решению и идите наперекор пустым сомнениям.
На душе было ясно. Я объявил с тех пор борьбу во имя Христа и себе, и пороку, и лукавым сомнениям.
Было так радостно, как никогда: ни раньше, ни позже. Тогда я ощутил значение слов: "Горы и холмы будут петь перед вами песнь, и все дерева в поле рукоплескать вам" (Ис. 55:12). Все стало ощущаться по-новому. В груди что-то пело и рвалось навстречу людям. Христос - живой, спасающий, меня возлюбивший - стал реальностью.
Ликование не смолкало в душе и тогда, когда я через несколько дней ехал в вагоне домой на каникулы: радостно было засвидетельствовать и домашним, и товарищам: "Я нашел Христа, и в Нем ту нравственную силу для борьбы с грехом, которой напрасно всюду искал".
Павел Николаевич провел меня через порог веры. Он был способен толкнуть меня на этот шаг обращения (и не меня одного) потому, что и сам он в свое время пережил это, и потому, что ради обращения русских студентов ко Христу он отдал себя, свою жизнь, средства, пожертвовал карьерой (оставив службу в Государственном Совете).
В мае 1907 года П. Н. опять собрал группу своего кружка, и мы поехали вверх по Неве, к Шлиссельбургу. Высадились на одной из пристаней пустынного берега. Тогда я окончил курс и уезжал в провинцию для самостоятельной жизни и работы в качестве учителя гимназии. Он читал нам, как напутствие на лето, шестую главу Второго послания к Коринфянам: "Пойдем с оружием правды в правой и левой руке". В письме из Гродно я благодарил его за все: писал, что вот теперь выхожу в открытое море из гавани, но не боюсь, а с радостью плыву навстречу жизни, потому что плыву не один.
Прошло шесть лет моей службы в провинции. П. Н. приглашает меня оставить деятельность учителя в гимназии и посвятить себя студенческому движению. Едва ли бы я решился оставить привычную, любимую и хорошо обставленную работу, если бы не убежденный призыв П. Н. Надо оставить город, в котором прожил семнадцать лет, и вместе с родными переехать в Москву для работы в студенческом кружке. Одна знакомая убеждала окружающих, что я "тронулся", а дядя назвал меня неизлечимым, безнадежным.
Все затруднения будущего на новом пути П. Н. предлагал решить верою и дал мне девиз: "Око Мое над тобою" (Пс. 31:8).
И я, после долгого размышления, решился (это было в 1913 г.). Повторяю, П. Н. способен был двигать других на решительные шаги по пути веры. Почему? Потому что двигался непрерывно сам, как бы соткан был из одного решения, был цельной личностью.
Как П. Н. на деле входил во все нужды студентов, это могут рассказать многие из нас, даже из тех, кто не вступал в кружок.
Помню, как я в 1905 году жил на Васильевском острове, на 11 линии, в плохенькой комнате в квартире рабочего, с угловыми жильцами. Я болел малярией. Со мною жил еще студент Щ., наживший переутомление. Жили мы дружно, хотя и впроголодь.
И вот в один прекрасный день подъезжает экипаж к нашей квартире, нас водворяют в него и везут на квартиру П. Н.; там нас окружили уходом, питанием, лечением. Поэтому и на себе П. Н. испытывал удивительную охрану и любовь Божию.
Вот случай уже в начале переворота. В Петрограде случайной жертвой толпы стал его родственник Ш.; П. Н., ничего не подозревая, шел его навестить. Узнав об убийстве Ш., он бросился к жене убитого (своей сестре). Он входит в дом с черной лестницы. Его задерживают.
- А, и этот из них, постерегите его! - сказал некто в черном, отдавая его двум солдатам.
П. Н. закрыл лицо руками и был, как он сам рассказывал, как бы в забытьи. Потом вдруг пошел от конвойных, спустился с лестницы, прошел весь двор на виду у них и скрылся в ворота.
Другой раз, когда в Выборге был погром против офицерства и вообще русского населения, а особенно состоятельных лиц, толпа прибыла в Монрепо, где П. Н. тогда жил, определенно ища его, как владельца имения. Тут один солдат в толпе, поняв кого ищут, загородил дорогу собою и сказал:
- Вы ищете П. Н. Николаи, я не дам вам тронуть его. Это ангел, а не человек. Он спас семью мою от голода.
Эти слова подействовали на толпу, и она удалилась. Уважение местного финляндского населения к нему было огромно, как к человеку справедливому, отзывчивому и стойкому в защите интересов родной Финляндии.
Последний раз мы виделись в январе 1918 года в Выборге. Он пригласил меня прочесть лекцию для выборгской молодежи. До лекции он свез меня в Монрепо, и здесь мы беседовали о ближайших перспективах русского студенческого движения. Он радовался вступлению новых членов, намечал работу для некоторых из нас. Он присутствовал затем на лекции, но в перерыве попрощался со мною, так как ему предстояла собственная лекция в местной шведской школе. И больше с тех пор я не видел его, хотя мысленно видел часто, как вижу и сейчас...
Он умер от последствий паратифа в октябре 1919 года в Монрепо, в последние часы не приходя в сознание.
Его похоронили там же, на живописном скалистом острове. Вверху, на башне, над могильным склепом, Эолова арфа издает грустные гармонические звуки при каждом вздохе ветерка. Поодаль оттуда мы собирались некогда дружной студенческой семьей на нескольких съездах.
Там же, где его могила, там и колыбель Русского студенческого христианского движения. Вот "домик в лесу" - где в горячих молитвах многие из нас исповедовали Богу свои заветные решения на заре юности.
В парке Монрепо, на самом берегу залива, под высокими нависшими скалами, поросшими мхом и осененными соснами, стоит белый мрамор - это Вейнемейнен, седой певец из финской поэмы "Калевала". Он поет вдохновенную песню в честь витязей духа, в честь того, кто жизнь отдает во имя добра за людей. Он поет славу павшим героям и зовет все новых бойцов в ряды великой Божьей рати.
Москва, январь 1922 г.
|
|
МОЙ РЕЛИГИОЗНЫЙ ОПЫТ. Владимир Филимонович Марцинковский |
Это было в 1903 году. В долгий зимний вечер я сижу в своей крошечной студенческой комнате, в Галерной гавани, в Петербурге.
На столе тускло горит лампочка с самодельным абажуром. Тускло на душе. Тогда я читал уже Евангелие, хотя видел в нем лишь нравственные идеи, а жизнь была так далека от них, не было сил жить.
Как студент я работал усердно, но тяжелые мысли о бесцельности, а главное о собственном нравственном бессилии - наводили не раз печальные думы. И так сижу и размышляю.
Вдруг стучат в дверь. Входит горняк - мой товарищ по гимназии, А. Ш. Разговорились.
- В чем дело - какой кружок?
- Проповедуют живое христианство... Каждый должен быть возрожденным духовно. И эти возрожденные христиане объединяются во всем мире. Пойдем туда, очень интересно.
В ближайшее воскресенье мы пошли вместе. Это было далеко от меня, за час ходьбы. Входим. Собрание еще не начиналось. Студенты пьют чай, некоторые стоя. Иные ведут горячий спор. Есть универсанты, большинство путейцы, технологи, политехники. Раздается хлопанье в ладоши: приглашают кончать чай.
Переходим в соседнюю комнату. Она очень уютная. По стенам гравюры с изображением парусных и весельных судов (хозяин в молодости увлекался морским спортом), полки с книгами.
Студенты - человек 30 - садятся в кружок. Посредине руководитель - Павел Николаевич, лет сорока, среднего роста, худощавый, гладко выбритый с бакенбардами. Лицо такое простое и близкое.
Встает.
- Начнемте краткой молитвой, друзья. - Все поднимаются с мест.
Я в первый раз слышу такую простую, свободную молитву к Богу, чтобы Он нас всех благословил и просветил словом Своим. Я почувствовал не формальную молитву по обязанности, а что-то такое естественное, как дыхание, и в то же время я ощутил как бы чье-то невидимое присутствие.
Садимся. После краткого вступления он читает притчу о блудном сыне. Читает так задушевно, объясняет так жизненно, проникновенно, так по-новому, и я (как, наверно, и все) чувствую, что речь идет обо мне, о каждом из нас. Это я блуждаю вдали от Отца, питаюсь рожками, умираю от голода.
Самое главное - впервые я почувствовал в Евангелии новую сторону. До сих пор оно представлялось мне суровым идеальным учением о долге, которого я не могу выполнить. "Ты должен, ты должен"... А теперь откуда-то из глубины звучал ласковый ободряющий голос Отчий: "ты можешь... Приди таким, как есть... Я дам тебе белую одежду и перстень, сверкающий красотою... Я возлюбил тебя... ради тебя Я пришел..."
Как будто распахнулась дверь из тьмы и холода в высокий зал, где радостно и светло. Столько тепла и света пролилось сразу в мой одинокий, угрюмый мир, душа дрогнула, затрепетала. И я мог бы сказать, что уже тогда повернулся к христианству; по крайней мере, решил ходить в кружок.
И когда он кончил, то, заметив во мне новое лицо, подошел так дружески, приветливо сказал несколько слов, просил запросто заходить, если есть какие-нибудь затруднения.
Я шел домой переполненный новыми мыслями, надеждами. Так я познакомился с Павлом Николаевичем, основателем Русского студенческого христианского движения. Биографии его я сейчас не собираюсь писать - это дело будущего, когда будет собрано достаточно материала. Эта биография нужна...
С его личностью связана самая лучшая сторона моего студенчества, самое важное решение в моей жизни, самое радостное, чем я живу до сих пор.
Он был способен толкнуть на важные шаги. Больше всего он, конечно, привлекал нас своим душевным обликом. В народе его называли "святым человеком". Но специфической "святости" не было в его лице. Ни елейности, ни благочестивой фразы, ни поучительного тона...
Быть, а не казаться, вот что звучало в его поступках, в искреннем слове, в простых манерах. Он просто говорил о возвышенном, также искренне шутил со студентами, с детским смехом бросался сосновыми шишками в лесу в перерывах конференции. Удивительное сочетание, которое может создать только Христос в своей школе: кротость такая, что я никогда не видал его раздраженным, но вместе с тем твердость, которая стояла, как финляндский гранит, против всех запрещений со стороны представителей власти.
Молчание - единственный ответ на клеветы, который позволяло ему его благородство. И это был не только гранит, который стоит на своем, но боец, рыцарь, который отважно бросает перчатку пороку, неверию, мещанству.
- Мы - движение не оборонительное, но наступательное! - вот лозунг, который он с зажигательной силой бросал в русское студенчество, жаждущее действия и движения.
- Каждый христианин - миссионер.
- Если не идем вперед - идем назад.
- Если не рост - то тление.
- Стоячая вода портится, - таковы его любимые афоризмы.
Горячая, вечно-юношеская вера двигала его среди всех трудностей, влекла его из города в город, из Петербурга в Москву, Киев, Юрьев.
Он был душою нашего движения. Этим движением был он сам, бесшумным, тихим, какое бывает в хорошем механизме. Мы согласны с нашими братьями на Западе, что он "отец" нашего движения, потому что он отдал ему свою жизнь, и многие из нас, посвятившие себя работе в этом направлении, получили толчок от него.
И вместе с тем его преданность не была фанатизмом, потому что это была преданность не своей излюбленной идее, хотя бы и о Боге, но преданность Богу, Который есть Жизнь, Мудрость, Дух Которого дышит, где хочет. Поэтому он был так искренне интерконфессионален, т. е. умел чувствовать, или, как говорят эстетики, вчувствовать, принять в свое чувство чужой обряд, чужое толкование.
Правду сказано, что слог - это человек.
Павел Николаевич был выдающимся проповедником, притом, что так редко бывает, проповедником и для интеллигенции, для студенчества. Он был незаурядный стилист. Он владел простым, ясным стилем Библии; его библейские этюды "Моисей", "Иаков", "Закхей", "Самарянка" и др. - представляют незабываемые, классические примеры религиозной речи, где нет лишних слов, нет пряностей, все ясно, сжато, выразительно. Это потому, что говорил он лишь о том, что для него было ясно, как утро. Потому что в душе у него было ясно.
К тому же он обладал недюжинным умом, утонченным благодаря юридическому образованию, знанию языков (он говорил свободно на английском, французском, немецком, шведском, финском), обогативших его словарь, оттачивавших его мысль тонким выражением.
Глубокое знание Библии и соответственной литературы и многолетний опыт ведения кружков для изучения Евангелия дали ему возможность составить образцовое, единственное на русском языке, пригодное для групповых студенческих занятий - "Пособие к изучению Евангелия от Марка".
При всем том слово его было согрето личным переживанием, кротким благоговением и сочувствием ищущим, томящимся душам. И это раскрывало глубину внимания. Без утомления, ловя каждое слово, мы могли слушать его долго, хотя, впрочем, он никогда не злоупотреблял временем.
Не будучи формалистом или педантом, он, однако, имел в себе столь недостающую нам черту: аккуратность, точность, бережное отношение к чужому времени, черту, которой мы не стыдимся пренебрегать, якобы в силу широкой натуры.
Особенно притягивала к нему способность общения: не светское искусство с каждым завести беседу, но тайна проникновения в душу, так что вы могли исповедать ему заветные думы, молиться вместе с ним.
Это и есть те люди, без которых, по словам Достоевского, "человеку некуда пойти". И это давало ему возможность так интимно внимательно вести так называемую "личную работу", которая составляет душу христианской работы вообще.
Расскажу, что я сам испытал через Павла Николаевича.
Заметив во мне возрастающий интерес к духовным вопросам, он приглашает меня для личной беседы, и вдруг так просто, естественно спрашивает:
- Вы веруете, что Иисус есть Сын Божий?
- К этому вопросу я отношусь безразлично... Скорее, я считаю Его великим человеком.
- Считаете ли вы себя грешным?
- Да.
- Верите ли, что Христос умер за ваши грехи и что они вам прощены?
- Сомневаюсь в этом.
- Верите ли, что это возможно?
- Едва ли...
Я помню, что в это время я подумал не о силе любви Христа, а о величине сознаваемых мною грехов. Но нужду в прощении грехов, в освобождении от гнетущей вины я остро чувствовал и сказал это тогда же.
Эта беседа заставила меня больше лично вникать в Евангелие, применяя его к себе. Но сомнение жило еще долго.
Весной 1904 года я перешел на третий курс историко-филологического факультета. Тогда же произошло то большое в моей внутренней жизни, на чем я стою и сегодня.
В мае Павел Николаевич устроил небольшую экскурсию в Финляндию, как бы в виде небольшой конференции. Участвовало 25 студентов. Там, в Келломяки, на берегу Финского залива, в сосновом лесу мы пели духовные песни, молились, слушали Евангелие. В моей душе шла борьба - радостные ощущения сменялись мрачными сомнениями. Гуляя по аллее парка в таком раздумье, встречаю П. Н.
- Ну скажите, мой друг, к какому итогу пришли вы в конце года?
- Да я все там же... Иной раз, кажется, ни во что не верю.
- Скажите, - произнес он вдруг как-то решительно, твердо, - согласны ли вы обратиться к Богу? Ведь Христос обещал: "Приходящего ко Мне не изгоню вон".
- Но как, как обратиться при всех сомнениях? Я даже не уверен, существовал ли Христос исторически.
- Сомнения не мешают... Если Он есть и призывает вас, согласны ли вы следовать Ему? Давайте лучше обратимся прямо к Нему, чем отдаваться сомнениям и вечному самоанализу.
И тогда мы молились вместе. Я чувствовал, что настал момент единственный, который никогда не повторится: теперь или никогда! Я обратился вслух к Отцу во имя Сына, исповедуя свою нужду в Спасителе, выражая желание следовать за Ним, с Его помощью.
Это была краткая, детская, простая молитва. Я не помню ее слов. Помню тишину кругом. Молчание сосен вверху; а вдали тихо сверкало море, расстилаясь блестящей гладью до горизонта. Глубокая, неизъяснимая тишина вечности, непередаваемой радости наполнила душу.
- И теперь, - сказал он, ободряя меня, - будьте только верны своему решению и идите наперекор пустым сомнениям.
На душе было ясно. Я объявил с тех пор борьбу во имя Христа и себе, и пороку, и лукавым сомнениям.
Было так радостно, как никогда: ни раньше, ни позже. Тогда я ощутил значение слов: "Горы и холмы будут петь перед вами песнь, и все дерева в поле рукоплескать вам" (Ис. 55:12). Все стало ощущаться по-новому. В груди что-то пело и рвалось навстречу людям. Христос - живой, спасающий, меня возлюбивший - стал реальностью.
Ликование не смолкало в душе и тогда, когда я через несколько дней ехал в вагоне домой на каникулы: радостно было засвидетельствовать и домашним, и товарищам: "Я нашел Христа, и в Нем ту нравственную силу для борьбы с грехом, которой напрасно всюду искал".
Павел Николаевич провел меня через порог веры. Он был способен толкнуть меня на этот шаг обращения (и не меня одного) потому, что и сам он в свое время пережил это, и потому, что ради обращения русских студентов ко Христу он отдал себя, свою жизнь, средства, пожертвовал карьерой (оставив службу в Государственном Совете).
В мае 1907 года П. Н. опять собрал группу своего кружка, и мы поехали вверх по Неве, к Шлиссельбургу. Высадились на одной из пристаней пустынного берега. Тогда я окончил курс и уезжал в провинцию для самостоятельной жизни и работы в качестве учителя гимназии. Он читал нам, как напутствие на лето, шестую главу Второго послания к Коринфянам: "Пойдем с оружием правды в правой и левой руке". В письме из Гродно я благодарил его за все: писал, что вот теперь выхожу в открытое море из гавани, но не боюсь, а с радостью плыву навстречу жизни, потому что плыву не один.
Прошло шесть лет моей службы в провинции. П. Н. приглашает меня оставить деятельность учителя в гимназии и посвятить себя студенческому движению. Едва ли бы я решился оставить привычную, любимую и хорошо обставленную работу, если бы не убежденный призыв П. Н. Надо оставить город, в котором прожил семнадцать лет, и вместе с родными переехать в Москву для работы в студенческом кружке. Одна знакомая убеждала окружающих, что я "тронулся", а дядя назвал меня неизлечимым, безнадежным.
Все затруднения будущего на новом пути П. Н. предлагал решить верою и дал мне девиз: "Око Мое над тобою" (Пс. 31:8).
И я, после долгого размышления, решился (это было в 1913 г.). Повторяю, П. Н. способен был двигать других на решительные шаги по пути веры. Почему? Потому что двигался непрерывно сам, как бы соткан был из одного решения, был цельной личностью.
Как П. Н. на деле входил во все нужды студентов, это могут рассказать многие из нас, даже из тех, кто не вступал в кружок.
Помню, как я в 1905 году жил на Васильевском острове, на 11 линии, в плохенькой комнате в квартире рабочего, с угловыми жильцами. Я болел малярией. Со мною жил еще студент Щ., наживший переутомление. Жили мы дружно, хотя и впроголодь.
И вот в один прекрасный день подъезжает экипаж к нашей квартире, нас водворяют в него и везут на квартиру П. Н.; там нас окружили уходом, питанием, лечением. Поэтому и на себе П. Н. испытывал удивительную охрану и любовь Божию.
Вот случай уже в начале переворота. В Петрограде случайной жертвой толпы стал его родственник Ш.; П. Н., ничего не подозревая, шел его навестить. Узнав об убийстве Ш., он бросился к жене убитого (своей сестре). Он входит в дом с черной лестницы. Его задерживают.
- А, и этот из них, постерегите его! - сказал некто в черном, отдавая его двум солдатам.
П. Н. закрыл лицо руками и был, как он сам рассказывал, как бы в забытьи. Потом вдруг пошел от конвойных, спустился с лестницы, прошел весь двор на виду у них и скрылся в ворота.
Другой раз, когда в Выборге был погром против офицерства и вообще русского населения, а особенно состоятельных лиц, толпа прибыла в Монрепо, где П. Н. тогда жил, определенно ища его, как владельца имения. Тут один солдат в толпе, поняв кого ищут, загородил дорогу собою и сказал:
- Вы ищете П. Н. Николаи, я не дам вам тронуть его. Это ангел, а не человек. Он спас семью мою от голода.
Эти слова подействовали на толпу, и она удалилась. Уважение местного финляндского населения к нему было огромно, как к человеку справедливому, отзывчивому и стойкому в защите интересов родной Финляндии.
Последний раз мы виделись в январе 1918 года в Выборге. Он пригласил меня прочесть лекцию для выборгской молодежи. До лекции он свез меня в Монрепо, и здесь мы беседовали о ближайших перспективах русского студенческого движения. Он радовался вступлению новых членов, намечал работу для некоторых из нас. Он присутствовал затем на лекции, но в перерыве попрощался со мною, так как ему предстояла собственная лекция в местной шведской школе. И больше с тех пор я не видел его, хотя мысленно видел часто, как вижу и сейчас...
Он умер от последствий паратифа в октябре 1919 года в Монрепо, в последние часы не приходя в сознание.
Его похоронили там же, на живописном скалистом острове. Вверху, на башне, над могильным склепом, Эолова арфа издает грустные гармонические звуки при каждом вздохе ветерка. Поодаль оттуда мы собирались некогда дружной студенческой семьей на нескольких съездах.
Там же, где его могила, там и колыбель Русского студенческого христианского движения. Вот "домик в лесу" - где в горячих молитвах многие из нас исповедовали Богу свои заветные решения на заре юности.
В парке Монрепо, на самом берегу залива, под высокими нависшими скалами, поросшими мхом и осененными соснами, стоит белый мрамор - это Вейнемейнен, седой певец из финской поэмы "Калевала". Он поет вдохновенную песню в честь витязей духа, в честь того, кто жизнь отдает во имя добра за людей. Он поет славу павшим героям и зовет все новых бойцов в ряды великой Божьей рати.
Москва, январь 1922 г.
|
|
МОЙ РЕЛИГИОЗНЫЙ ОПЫТ. Владимир Филимонович Марцинковский |
Это было в 1903 году. В долгий зимний вечер я сижу в своей крошечной студенческой комнате, в Галерной гавани, в Петербурге.
На столе тускло горит лампочка с самодельным абажуром. Тускло на душе. Тогда я читал уже Евангелие, хотя видел в нем лишь нравственные идеи, а жизнь была так далека от них, не было сил жить.
Как студент я работал усердно, но тяжелые мысли о бесцельности, а главное о собственном нравственном бессилии - наводили не раз печальные думы. И так сижу и размышляю.
Вдруг стучат в дверь. Входит горняк - мой товарищ по гимназии, А. Ш. Разговорились.
- В чем дело - какой кружок?
- Проповедуют живое христианство... Каждый должен быть возрожденным духовно. И эти возрожденные христиане объединяются во всем мире. Пойдем туда, очень интересно.
В ближайшее воскресенье мы пошли вместе. Это было далеко от меня, за час ходьбы. Входим. Собрание еще не начиналось. Студенты пьют чай, некоторые стоя. Иные ведут горячий спор. Есть универсанты, большинство путейцы, технологи, политехники. Раздается хлопанье в ладоши: приглашают кончать чай.
Переходим в соседнюю комнату. Она очень уютная. По стенам гравюры с изображением парусных и весельных судов (хозяин в молодости увлекался морским спортом), полки с книгами.
Студенты - человек 30 - садятся в кружок. Посредине руководитель - Павел Николаевич, лет сорока, среднего роста, худощавый, гладко выбритый с бакенбардами. Лицо такое простое и близкое.
Встает.
- Начнемте краткой молитвой, друзья. - Все поднимаются с мест.
Я в первый раз слышу такую простую, свободную молитву к Богу, чтобы Он нас всех благословил и просветил словом Своим. Я почувствовал не формальную молитву по обязанности, а что-то такое естественное, как дыхание, и в то же время я ощутил как бы чье-то невидимое присутствие.
Садимся. После краткого вступления он читает притчу о блудном сыне. Читает так задушевно, объясняет так жизненно, проникновенно, так по-новому, и я (как, наверно, и все) чувствую, что речь идет обо мне, о каждом из нас. Это я блуждаю вдали от Отца, питаюсь рожками, умираю от голода.
Самое главное - впервые я почувствовал в Евангелии новую сторону. До сих пор оно представлялось мне суровым идеальным учением о долге, которого я не могу выполнить. "Ты должен, ты должен"... А теперь откуда-то из глубины звучал ласковый ободряющий голос Отчий: "ты можешь... Приди таким, как есть... Я дам тебе белую одежду и перстень, сверкающий красотою... Я возлюбил тебя... ради тебя Я пришел..."
Как будто распахнулась дверь из тьмы и холода в высокий зал, где радостно и светло. Столько тепла и света пролилось сразу в мой одинокий, угрюмый мир, душа дрогнула, затрепетала. И я мог бы сказать, что уже тогда повернулся к христианству; по крайней мере, решил ходить в кружок.
И когда он кончил, то, заметив во мне новое лицо, подошел так дружески, приветливо сказал несколько слов, просил запросто заходить, если есть какие-нибудь затруднения.
Я шел домой переполненный новыми мыслями, надеждами. Так я познакомился с Павлом Николаевичем, основателем Русского студенческого христианского движения. Биографии его я сейчас не собираюсь писать - это дело будущего, когда будет собрано достаточно материала. Эта биография нужна...
С его личностью связана самая лучшая сторона моего студенчества, самое важное решение в моей жизни, самое радостное, чем я живу до сих пор.
Он был способен толкнуть на важные шаги. Больше всего он, конечно, привлекал нас своим душевным обликом. В народе его называли "святым человеком". Но специфической "святости" не было в его лице. Ни елейности, ни благочестивой фразы, ни поучительного тона...
Быть, а не казаться, вот что звучало в его поступках, в искреннем слове, в простых манерах. Он просто говорил о возвышенном, также искренне шутил со студентами, с детским смехом бросался сосновыми шишками в лесу в перерывах конференции. Удивительное сочетание, которое может создать только Христос в своей школе: кротость такая, что я никогда не видал его раздраженным, но вместе с тем твердость, которая стояла, как финляндский гранит, против всех запрещений со стороны представителей власти.
Молчание - единственный ответ на клеветы, который позволяло ему его благородство. И это был не только гранит, который стоит на своем, но боец, рыцарь, который отважно бросает перчатку пороку, неверию, мещанству.
- Мы - движение не оборонительное, но наступательное! - вот лозунг, который он с зажигательной силой бросал в русское студенчество, жаждущее действия и движения.
- Каждый христианин - миссионер.
- Если не идем вперед - идем назад.
- Если не рост - то тление.
- Стоячая вода портится, - таковы его любимые афоризмы.
Горячая, вечно-юношеская вера двигала его среди всех трудностей, влекла его из города в город, из Петербурга в Москву, Киев, Юрьев.
Он был душою нашего движения. Этим движением был он сам, бесшумным, тихим, какое бывает в хорошем механизме. Мы согласны с нашими братьями на Западе, что он "отец" нашего движения, потому что он отдал ему свою жизнь, и многие из нас, посвятившие себя работе в этом направлении, получили толчок от него.
И вместе с тем его преданность не была фанатизмом, потому что это была преданность не своей излюбленной идее, хотя бы и о Боге, но преданность Богу, Который есть Жизнь, Мудрость, Дух Которого дышит, где хочет. Поэтому он был так искренне интерконфессионален, т. е. умел чувствовать, или, как говорят эстетики, вчувствовать, принять в свое чувство чужой обряд, чужое толкование.
Правду сказано, что слог - это человек.
Павел Николаевич был выдающимся проповедником, притом, что так редко бывает, проповедником и для интеллигенции, для студенчества. Он был незаурядный стилист. Он владел простым, ясным стилем Библии; его библейские этюды "Моисей", "Иаков", "Закхей", "Самарянка" и др. - представляют незабываемые, классические примеры религиозной речи, где нет лишних слов, нет пряностей, все ясно, сжато, выразительно. Это потому, что говорил он лишь о том, что для него было ясно, как утро. Потому что в душе у него было ясно.
К тому же он обладал недюжинным умом, утонченным благодаря юридическому образованию, знанию языков (он говорил свободно на английском, французском, немецком, шведском, финском), обогативших его словарь, оттачивавших его мысль тонким выражением.
Глубокое знание Библии и соответственной литературы и многолетний опыт ведения кружков для изучения Евангелия дали ему возможность составить образцовое, единственное на русском языке, пригодное для групповых студенческих занятий - "Пособие к изучению Евангелия от Марка".
При всем том слово его было согрето личным переживанием, кротким благоговением и сочувствием ищущим, томящимся душам. И это раскрывало глубину внимания. Без утомления, ловя каждое слово, мы могли слушать его долго, хотя, впрочем, он никогда не злоупотреблял временем.
Не будучи формалистом или педантом, он, однако, имел в себе столь недостающую нам черту: аккуратность, точность, бережное отношение к чужому времени, черту, которой мы не стыдимся пренебрегать, якобы в силу широкой натуры.
Особенно притягивала к нему способность общения: не светское искусство с каждым завести беседу, но тайна проникновения в душу, так что вы могли исповедать ему заветные думы, молиться вместе с ним.
Это и есть те люди, без которых, по словам Достоевского, "человеку некуда пойти". И это давало ему возможность так интимно внимательно вести так называемую "личную работу", которая составляет душу христианской работы вообще.
Расскажу, что я сам испытал через Павла Николаевича.
Заметив во мне возрастающий интерес к духовным вопросам, он приглашает меня для личной беседы, и вдруг так просто, естественно спрашивает:
- Вы веруете, что Иисус есть Сын Божий?
- К этому вопросу я отношусь безразлично... Скорее, я считаю Его великим человеком.
- Считаете ли вы себя грешным?
- Да.
- Верите ли, что Христос умер за ваши грехи и что они вам прощены?
- Сомневаюсь в этом.
- Верите ли, что это возможно?
- Едва ли...
Я помню, что в это время я подумал не о силе любви Христа, а о величине сознаваемых мною грехов. Но нужду в прощении грехов, в освобождении от гнетущей вины я остро чувствовал и сказал это тогда же.
Эта беседа заставила меня больше лично вникать в Евангелие, применяя его к себе. Но сомнение жило еще долго.
Весной 1904 года я перешел на третий курс историко-филологического факультета. Тогда же произошло то большое в моей внутренней жизни, на чем я стою и сегодня.
В мае Павел Николаевич устроил небольшую экскурсию в Финляндию, как бы в виде небольшой конференции. Участвовало 25 студентов. Там, в Келломяки, на берегу Финского залива, в сосновом лесу мы пели духовные песни, молились, слушали Евангелие. В моей душе шла борьба - радостные ощущения сменялись мрачными сомнениями. Гуляя по аллее парка в таком раздумье, встречаю П. Н.
- Ну скажите, мой друг, к какому итогу пришли вы в конце года?
- Да я все там же... Иной раз, кажется, ни во что не верю.
- Скажите, - произнес он вдруг как-то решительно, твердо, - согласны ли вы обратиться к Богу? Ведь Христос обещал: "Приходящего ко Мне не изгоню вон".
- Но как, как обратиться при всех сомнениях? Я даже не уверен, существовал ли Христос исторически.
- Сомнения не мешают... Если Он есть и призывает вас, согласны ли вы следовать Ему? Давайте лучше обратимся прямо к Нему, чем отдаваться сомнениям и вечному самоанализу.
И тогда мы молились вместе. Я чувствовал, что настал момент единственный, который никогда не повторится: теперь или никогда! Я обратился вслух к Отцу во имя Сына, исповедуя свою нужду в Спасителе, выражая желание следовать за Ним, с Его помощью.
Это была краткая, детская, простая молитва. Я не помню ее слов. Помню тишину кругом. Молчание сосен вверху; а вдали тихо сверкало море, расстилаясь блестящей гладью до горизонта. Глубокая, неизъяснимая тишина вечности, непередаваемой радости наполнила душу.
- И теперь, - сказал он, ободряя меня, - будьте только верны своему решению и идите наперекор пустым сомнениям.
На душе было ясно. Я объявил с тех пор борьбу во имя Христа и себе, и пороку, и лукавым сомнениям.
Было так радостно, как никогда: ни раньше, ни позже. Тогда я ощутил значение слов: "Горы и холмы будут петь перед вами песнь, и все дерева в поле рукоплескать вам" (Ис. 55:12). Все стало ощущаться по-новому. В груди что-то пело и рвалось навстречу людям. Христос - живой, спасающий, меня возлюбивший - стал реальностью.
Ликование не смолкало в душе и тогда, когда я через несколько дней ехал в вагоне домой на каникулы: радостно было засвидетельствовать и домашним, и товарищам: "Я нашел Христа, и в Нем ту нравственную силу для борьбы с грехом, которой напрасно всюду искал".
Павел Николаевич провел меня через порог веры. Он был способен толкнуть меня на этот шаг обращения (и не меня одного) потому, что и сам он в свое время пережил это, и потому, что ради обращения русских студентов ко Христу он отдал себя, свою жизнь, средства, пожертвовал карьерой (оставив службу в Государственном Совете).
В мае 1907 года П. Н. опять собрал группу своего кружка, и мы поехали вверх по Неве, к Шлиссельбургу. Высадились на одной из пристаней пустынного берега. Тогда я окончил курс и уезжал в провинцию для самостоятельной жизни и работы в качестве учителя гимназии. Он читал нам, как напутствие на лето, шестую главу Второго послания к Коринфянам: "Пойдем с оружием правды в правой и левой руке". В письме из Гродно я благодарил его за все: писал, что вот теперь выхожу в открытое море из гавани, но не боюсь, а с радостью плыву навстречу жизни, потому что плыву не один.
Прошло шесть лет моей службы в провинции. П. Н. приглашает меня оставить деятельность учителя в гимназии и посвятить себя студенческому движению. Едва ли бы я решился оставить привычную, любимую и хорошо обставленную работу, если бы не убежденный призыв П. Н. Надо оставить город, в котором прожил семнадцать лет, и вместе с родными переехать в Москву для работы в студенческом кружке. Одна знакомая убеждала окружающих, что я "тронулся", а дядя назвал меня неизлечимым, безнадежным.
Все затруднения будущего на новом пути П. Н. предлагал решить верою и дал мне девиз: "Око Мое над тобою" (Пс. 31:8).
И я, после долгого размышления, решился (это было в 1913 г.). Повторяю, П. Н. способен был двигать других на решительные шаги по пути веры. Почему? Потому что двигался непрерывно сам, как бы соткан был из одного решения, был цельной личностью.
Как П. Н. на деле входил во все нужды студентов, это могут рассказать многие из нас, даже из тех, кто не вступал в кружок.
Помню, как я в 1905 году жил на Васильевском острове, на 11 линии, в плохенькой комнате в квартире рабочего, с угловыми жильцами. Я болел малярией. Со мною жил еще студент Щ., наживший переутомление. Жили мы дружно, хотя и впроголодь.
И вот в один прекрасный день подъезжает экипаж к нашей квартире, нас водворяют в него и везут на квартиру П. Н.; там нас окружили уходом, питанием, лечением. Поэтому и на себе П. Н. испытывал удивительную охрану и любовь Божию.
Вот случай уже в начале переворота. В Петрограде случайной жертвой толпы стал его родственник Ш.; П. Н., ничего не подозревая, шел его навестить. Узнав об убийстве Ш., он бросился к жене убитого (своей сестре). Он входит в дом с черной лестницы. Его задерживают.
- А, и этот из них, постерегите его! - сказал некто в черном, отдавая его двум солдатам.
П. Н. закрыл лицо руками и был, как он сам рассказывал, как бы в забытьи. Потом вдруг пошел от конвойных, спустился с лестницы, прошел весь двор на виду у них и скрылся в ворота.
Другой раз, когда в Выборге был погром против офицерства и вообще русского населения, а особенно состоятельных лиц, толпа прибыла в Монрепо, где П. Н. тогда жил, определенно ища его, как владельца имения. Тут один солдат в толпе, поняв кого ищут, загородил дорогу собою и сказал:
- Вы ищете П. Н. Николаи, я не дам вам тронуть его. Это ангел, а не человек. Он спас семью мою от голода.
Эти слова подействовали на толпу, и она удалилась. Уважение местного финляндского населения к нему было огромно, как к человеку справедливому, отзывчивому и стойкому в защите интересов родной Финляндии.
Последний раз мы виделись в январе 1918 года в Выборге. Он пригласил меня прочесть лекцию для выборгской молодежи. До лекции он свез меня в Монрепо, и здесь мы беседовали о ближайших перспективах русского студенческого движения. Он радовался вступлению новых членов, намечал работу для некоторых из нас. Он присутствовал затем на лекции, но в перерыве попрощался со мною, так как ему предстояла собственная лекция в местной шведской школе. И больше с тех пор я не видел его, хотя мысленно видел часто, как вижу и сейчас...
Он умер от последствий паратифа в октябре 1919 года в Монрепо, в последние часы не приходя в сознание.
Его похоронили там же, на живописном скалистом острове. Вверху, на башне, над могильным склепом, Эолова арфа издает грустные гармонические звуки при каждом вздохе ветерка. Поодаль оттуда мы собирались некогда дружной студенческой семьей на нескольких съездах.
Там же, где его могила, там и колыбель Русского студенческого христианского движения. Вот "домик в лесу" - где в горячих молитвах многие из нас исповедовали Богу свои заветные решения на заре юности.
В парке Монрепо, на самом берегу залива, под высокими нависшими скалами, поросшими мхом и осененными соснами, стоит белый мрамор - это Вейнемейнен, седой певец из финской поэмы "Калевала". Он поет вдохновенную песню в честь витязей духа, в честь того, кто жизнь отдает во имя добра за людей. Он поет славу павшим героям и зовет все новых бойцов в ряды великой Божьей рати.
Москва, январь 1922 г.
http://biblebooks.com.ua/blog/svdeteltva/2015/moy-ryeligioznyy-opyt/
|
|
Чарльз Гаддон Сперджен (1834—1892) |
Чарльз Гаддон Сперджен (1834—1892) — один из величайших христианских проповедников. Он родился в английском городе Кальведоне. Вскоре после рождения в связи с семейными обстоятельствами ребенок был перевезен в дом к деду, где и провел первые семь лет жизни. Второй период детства Чарльз жил с родителями. Его отец был проповедником в методистской церкви. Об этом времени известно, что мальчик учился в деревенской школе, много читал и посещал богослужебные собрания. Отличаясь хорошим физическим развитием, он увлекался детскими играми и состязаниями.
В 1849 году Ч. Сперджен оставил родительский дом и поступил учителем в школу Джона Свиндели в Ньюмаркете. С этого времени его жизнь коренным образом изменилась: начался период духовных исканий.
В шестнадцатилетнем возрасте Ч. Сперджен начал свое служение для Царства Божия. Как учитель воскресной школы он настолько благотворно действовал на детей, что его начали приглашать проповедовать на собрании учителей воскресных школ. Позднее Сперджен перешел в частную школу в Кембридже. Там его деятельность в деле проповеди Слова Божия расширилась. В окрестностях Кембриджа находилось двадцать три общины, которые не имели проповедников и обслуживались проповедниками-самоучками. К этим энтузиастам присоединился и семнадцатилетний Сперджен. Господь чудно благословлял его труд. Все полюбили нового служителя слова. Молодого благовестника возили из одной деревни в другую, а народ толпами следовал за ним.
Не прошло и года такой деятельности, как восемнадцатилетнего юношу, не имевшего богословского образования, пригласили наставником в одну из общин в Вотербиче. Сперджен принял это предложение, однако он не оставил школу в Кембридже. Плоды его проповеди в Кембридже были прекрасными. Каждое воскресенье многие люди, пробужденные Словом Божиим, каялись и обращались к Господу. В результате за восемнадцать месяцев община увеличилась настолько, что помещение уже не могло вмещать всех желающих слушать Слово Божие. Отец Сперджена, убедившийся, что его сын действительно имеет призвание и дар проповедника, посоветовал ему поступить в баптистскую семинарию, чтобы получить образование и стать пастором. Но Сперджен не захотел приносить в жертву служение Господу и решил продолжать обучение в школе Святого Духа, Который до сих пор был его Учителем. Отец, мать и его близкие рассматривали этот поступок молодого проповедника не только как ошибку, но и как пренебрежение их советом. Но Ч. Сперджен остался послушным Господу и продолжал служение.
Весть о Сперджене дошла до Лондона, и руководство одной из старейших церквей христиан-баптистов в Ньюпаркстрите решило пригласить его в качестве пастора и предложило ему прочесть пробные проповеди. Сперджен приехал в Лондон в 1853 году и произнес проповеди, которые имели такой успех, что за несколько недель молитвенный дом, ранее посещавшийся двумястами членами церкви, был переполнен. Голоса тех, кто все еще настаивал на получении им образования, не доверяя его молодости, смолкли. Все единодушно решили поставить Сперджена на это служение. По прошествии нескольких месяцев расширенный дом молитвы снова стал мал. Представители общины решили перенести собрания в самый большой зал города — в «Экетерхалле». И что же? Это огромное помещение по воскресным дням утром и вечером оказывалось также переполненным желающими слушать Слово Божие. Некоторые опытные, имеющие образование пасторы с недоверием смотрели на приезжего молодого проповедника, который в короткое время привлек внимание такой большой аудитории.
Однако скоро и этот зал уже не вмещал слушателей. После долгих обсуждений и поисков был найден большой концертный зал в южной части города, вмещавший до двенадцати тысяч человек. Наполнится ли этот зал? Первая проповедь должна была состояться 19 октября 1856 года, о чем было объявлено публично. И что же? К началу собрания зал был переполнен. Но, к сожалению, не обошлось без зависти и демонстрации недоброжелателей. Во время проповеди вдруг раздался чей-то крик: «Пожар! Пожар!» И хотя огня не было видно, началась паника, все бросились к выходу. От сильного напора обрушилась верхняя галерея. В результате многие погибли и получили ранения. Эта трагедия причинила невыразимые страдания молодому проповеднику. Глубоко потрясенный происшедшим, он заболел. Многие думали, что катастрофа надолго охладит пыл посетителей. Но через три недели после того, как зал был приведен в порядок и Сперджен выздоровел, была назначена проповедь. Каким благословенным было это собрание! Зал вновь был переполнен. С тех пор Сперджен проводил там собрания каждое утро по воскресеньям, на них собиралось от десяти до двенадцати тысяч слушателей. По вечерам он проповедовал в молитвенном доме для членов своей церкви.
Много пришлось претерпеть служителю Божию от недоброжелателей. Он встретил зависть, насмешки, клевету не только со стороны необращенных, но, что печальнее всего, и от некоторых верующих.
В своем проповедническом служении Сперджен не ограничивался Лондоном. Он ездил по всей Англии и Шотландии. Отовсюду ставший известным проповедник получал приглашения, так что обыкновенно он проповедовал не менее двух раз в день. Сотни тысяч душ обратились через эти проповеди ко Христу. Жизнь Ч. Сперджена была всецело отдана делу Божиему. Когда он проповедовал, тысячи людей, слушая его вдохновенное слово, чувствовали веяние Святого Духа.
Но Чарльз Сперджен был не только великим проповедником, но и чрезвычайно одаренным духовным писателем. Редкостный дар духовного видения делал его проповеди яркими и образными; в них глубокие духовные истины облекались в прекрасную и доступную форму. Чарльза Сперджена можно назвать Иоанном Златоустом XIX века. Полнота жизни во Христе, тонкий вкус, умение образно мыслить, способность ясно видеть духовные истины роднит этих замечательных светочей христианской церкви, живших в столь разное время. Примеры, сравнения, уподобления, взятые Спердженом из жизни окружающего мира для пояснения библейских истин, могут быть по достоинству оценены не только писателями, поэтами, живописцами, композиторами, но и простыми людьми, любящими природу. Зоркий глаз и чуткое сердце великого проповедника остро улавливали присутствие Божие во всей природе.
Человек большого и тонкого ума, широких взглядов, чистой евангельской жизни, глубокой духовности Чарльз Сперджен был свободен от проявлений узости и фанатизма. «Приобретя известный духовный опыт, — пишет он, — мы перестаем придавать значение различию в вероисповеданиях, в наименованиях, способах проявления духовной жизни... Мы изменяемся, когда нас посещает желание искать Христа, где бы Он ни был. А найдя Его, служить Ему. Тогда по милости Божией веронетерпимость исчезает в нас.»
Во многих странах Ч. Сперджена справедливо называют «королем проповедников». Говорят, что не осталось ни одного стиха в Библии, который он не раскрыл бы в своих проповедях. Его проповеди были изданы в сорока томах. Сочинения Сперджена составляют большую библиотеку, для прочтения которой потребуются годы.
Таковы могучая сила и обаяние этого проповедника.
|
|
Чарльз Гаддон Сперджен (1834—1892) |
Чарльз Гаддон Сперджен (1834—1892) — один из величайших христианских проповедников. Он родился в английском городе Кальведоне. Вскоре после рождения в связи с семейными обстоятельствами ребенок был перевезен в дом к деду, где и провел первые семь лет жизни. Второй период детства Чарльз жил с родителями. Его отец был проповедником в методистской церкви. Об этом времени известно, что мальчик учился в деревенской школе, много читал и посещал богослужебные собрания. Отличаясь хорошим физическим развитием, он увлекался детскими играми и состязаниями.
В 1849 году Ч. Сперджен оставил родительский дом и поступил учителем в школу Джона Свиндели в Ньюмаркете. С этого времени его жизнь коренным образом изменилась: начался период духовных исканий.
В шестнадцатилетнем возрасте Ч. Сперджен начал свое служение для Царства Божия. Как учитель воскресной школы он настолько благотворно действовал на детей, что его начали приглашать проповедовать на собрании учителей воскресных школ. Позднее Сперджен перешел в частную школу в Кембридже. Там его деятельность в деле проповеди Слова Божия расширилась. В окрестностях Кембриджа находилось двадцать три общины, которые не имели проповедников и обслуживались проповедниками-самоучками. К этим энтузиастам присоединился и семнадцатилетний Сперджен. Господь чудно благословлял его труд. Все полюбили нового служителя слова. Молодого благовестника возили из одной деревни в другую, а народ толпами следовал за ним.
Не прошло и года такой деятельности, как восемнадцатилетнего юношу, не имевшего богословского образования, пригласили наставником в одну из общин в Вотербиче. Сперджен принял это предложение, однако он не оставил школу в Кембридже. Плоды его проповеди в Кембридже были прекрасными. Каждое воскресенье многие люди, пробужденные Словом Божиим, каялись и обращались к Господу. В результате за восемнадцать месяцев община увеличилась настолько, что помещение уже не могло вмещать всех желающих слушать Слово Божие. Отец Сперджена, убедившийся, что его сын действительно имеет призвание и дар проповедника, посоветовал ему поступить в баптистскую семинарию, чтобы получить образование и стать пастором. Но Сперджен не захотел приносить в жертву служение Господу и решил продолжать обучение в школе Святого Духа, Который до сих пор был его Учителем. Отец, мать и его близкие рассматривали этот поступок молодого проповедника не только как ошибку, но и как пренебрежение их советом. Но Ч. Сперджен остался послушным Господу и продолжал служение.
Весть о Сперджене дошла до Лондона, и руководство одной из старейших церквей христиан-баптистов в Ньюпаркстрите решило пригласить его в качестве пастора и предложило ему прочесть пробные проповеди. Сперджен приехал в Лондон в 1853 году и произнес проповеди, которые имели такой успех, что за несколько недель молитвенный дом, ранее посещавшийся двумястами членами церкви, был переполнен. Голоса тех, кто все еще настаивал на получении им образования, не доверяя его молодости, смолкли. Все единодушно решили поставить Сперджена на это служение. По прошествии нескольких месяцев расширенный дом молитвы снова стал мал. Представители общины решили перенести собрания в самый большой зал города — в «Экетерхалле». И что же? Это огромное помещение по воскресным дням утром и вечером оказывалось также переполненным желающими слушать Слово Божие. Некоторые опытные, имеющие образование пасторы с недоверием смотрели на приезжего молодого проповедника, который в короткое время привлек внимание такой большой аудитории.
Однако скоро и этот зал уже не вмещал слушателей. После долгих обсуждений и поисков был найден большой концертный зал в южной части города, вмещавший до двенадцати тысяч человек. Наполнится ли этот зал? Первая проповедь должна была состояться 19 октября 1856 года, о чем было объявлено публично. И что же? К началу собрания зал был переполнен. Но, к сожалению, не обошлось без зависти и демонстрации недоброжелателей. Во время проповеди вдруг раздался чей-то крик: «Пожар! Пожар!» И хотя огня не было видно, началась паника, все бросились к выходу. От сильного напора обрушилась верхняя галерея. В результате многие погибли и получили ранения. Эта трагедия причинила невыразимые страдания молодому проповеднику. Глубоко потрясенный происшедшим, он заболел. Многие думали, что катастрофа надолго охладит пыл посетителей. Но через три недели после того, как зал был приведен в порядок и Сперджен выздоровел, была назначена проповедь. Каким благословенным было это собрание! Зал вновь был переполнен. С тех пор Сперджен проводил там собрания каждое утро по воскресеньям, на них собиралось от десяти до двенадцати тысяч слушателей. По вечерам он проповедовал в молитвенном доме для членов своей церкви.
Много пришлось претерпеть служителю Божию от недоброжелателей. Он встретил зависть, насмешки, клевету не только со стороны необращенных, но, что печальнее всего, и от некоторых верующих.
В своем проповедническом служении Сперджен не ограничивался Лондоном. Он ездил по всей Англии и Шотландии. Отовсюду ставший известным проповедник получал приглашения, так что обыкновенно он проповедовал не менее двух раз в день. Сотни тысяч душ обратились через эти проповеди ко Христу. Жизнь Ч. Сперджена была всецело отдана делу Божиему. Когда он проповедовал, тысячи людей, слушая его вдохновенное слово, чувствовали веяние Святого Духа.
Но Чарльз Сперджен был не только великим проповедником, но и чрезвычайно одаренным духовным писателем. Редкостный дар духовного видения делал его проповеди яркими и образными; в них глубокие духовные истины облекались в прекрасную и доступную форму. Чарльза Сперджена можно назвать Иоанном Златоустом XIX века. Полнота жизни во Христе, тонкий вкус, умение образно мыслить, способность ясно видеть духовные истины роднит этих замечательных светочей христианской церкви, живших в столь разное время. Примеры, сравнения, уподобления, взятые Спердженом из жизни окружающего мира для пояснения библейских истин, могут быть по достоинству оценены не только писателями, поэтами, живописцами, композиторами, но и простыми людьми, любящими природу. Зоркий глаз и чуткое сердце великого проповедника остро улавливали присутствие Божие во всей природе.
Человек большого и тонкого ума, широких взглядов, чистой евангельской жизни, глубокой духовности Чарльз Сперджен был свободен от проявлений узости и фанатизма. «Приобретя известный духовный опыт, — пишет он, — мы перестаем придавать значение различию в вероисповеданиях, в наименованиях, способах проявления духовной жизни... Мы изменяемся, когда нас посещает желание искать Христа, где бы Он ни был. А найдя Его, служить Ему. Тогда по милости Божией веронетерпимость исчезает в нас.»
Во многих странах Ч. Сперджена справедливо называют «королем проповедников». Говорят, что не осталось ни одного стиха в Библии, который он не раскрыл бы в своих проповедях. Его проповеди были изданы в сорока томах. Сочинения Сперджена составляют большую библиотеку, для прочтения которой потребуются годы.
Таковы могучая сила и обаяние этого проповедника.
|
|
Чарльз Гаддон Сперджен (1834—1892) |
Чарльз Гаддон Сперджен (1834—1892) — один из величайших христианских проповедников. Он родился в английском городе Кальведоне. Вскоре после рождения в связи с семейными обстоятельствами ребенок был перевезен в дом к деду, где и провел первые семь лет жизни. Второй период детства Чарльз жил с родителями. Его отец был проповедником в методистской церкви. Об этом времени известно, что мальчик учился в деревенской школе, много читал и посещал богослужебные собрания. Отличаясь хорошим физическим развитием, он увлекался детскими играми и состязаниями.
В 1849 году Ч. Сперджен оставил родительский дом и поступил учителем в школу Джона Свиндели в Ньюмаркете. С этого времени его жизнь коренным образом изменилась: начался период духовных исканий.
В шестнадцатилетнем возрасте Ч. Сперджен начал свое служение для Царства Божия. Как учитель воскресной школы он настолько благотворно действовал на детей, что его начали приглашать проповедовать на собрании учителей воскресных школ. Позднее Сперджен перешел в частную школу в Кембридже. Там его деятельность в деле проповеди Слова Божия расширилась. В окрестностях Кембриджа находилось двадцать три общины, которые не имели проповедников и обслуживались проповедниками-самоучками. К этим энтузиастам присоединился и семнадцатилетний Сперджен. Господь чудно благословлял его труд. Все полюбили нового служителя слова. Молодого благовестника возили из одной деревни в другую, а народ толпами следовал за ним.
Не прошло и года такой деятельности, как восемнадцатилетнего юношу, не имевшего богословского образования, пригласили наставником в одну из общин в Вотербиче. Сперджен принял это предложение, однако он не оставил школу в Кембридже. Плоды его проповеди в Кембридже были прекрасными. Каждое воскресенье многие люди, пробужденные Словом Божиим, каялись и обращались к Господу. В результате за восемнадцать месяцев община увеличилась настолько, что помещение уже не могло вмещать всех желающих слушать Слово Божие. Отец Сперджена, убедившийся, что его сын действительно имеет призвание и дар проповедника, посоветовал ему поступить в баптистскую семинарию, чтобы получить образование и стать пастором. Но Сперджен не захотел приносить в жертву служение Господу и решил продолжать обучение в школе Святого Духа, Который до сих пор был его Учителем. Отец, мать и его близкие рассматривали этот поступок молодого проповедника не только как ошибку, но и как пренебрежение их советом. Но Ч. Сперджен остался послушным Господу и продолжал служение.
Весть о Сперджене дошла до Лондона, и руководство одной из старейших церквей христиан-баптистов в Ньюпаркстрите решило пригласить его в качестве пастора и предложило ему прочесть пробные проповеди. Сперджен приехал в Лондон в 1853 году и произнес проповеди, которые имели такой успех, что за несколько недель молитвенный дом, ранее посещавшийся двумястами членами церкви, был переполнен. Голоса тех, кто все еще настаивал на получении им образования, не доверяя его молодости, смолкли. Все единодушно решили поставить Сперджена на это служение. По прошествии нескольких месяцев расширенный дом молитвы снова стал мал. Представители общины решили перенести собрания в самый большой зал города — в «Экетерхалле». И что же? Это огромное помещение по воскресным дням утром и вечером оказывалось также переполненным желающими слушать Слово Божие. Некоторые опытные, имеющие образование пасторы с недоверием смотрели на приезжего молодого проповедника, который в короткое время привлек внимание такой большой аудитории.
Однако скоро и этот зал уже не вмещал слушателей. После долгих обсуждений и поисков был найден большой концертный зал в южной части города, вмещавший до двенадцати тысяч человек. Наполнится ли этот зал? Первая проповедь должна была состояться 19 октября 1856 года, о чем было объявлено публично. И что же? К началу собрания зал был переполнен. Но, к сожалению, не обошлось без зависти и демонстрации недоброжелателей. Во время проповеди вдруг раздался чей-то крик: «Пожар! Пожар!» И хотя огня не было видно, началась паника, все бросились к выходу. От сильного напора обрушилась верхняя галерея. В результате многие погибли и получили ранения. Эта трагедия причинила невыразимые страдания молодому проповеднику. Глубоко потрясенный происшедшим, он заболел. Многие думали, что катастрофа надолго охладит пыл посетителей. Но через три недели после того, как зал был приведен в порядок и Сперджен выздоровел, была назначена проповедь. Каким благословенным было это собрание! Зал вновь был переполнен. С тех пор Сперджен проводил там собрания каждое утро по воскресеньям, на них собиралось от десяти до двенадцати тысяч слушателей. По вечерам он проповедовал в молитвенном доме для членов своей церкви.
Много пришлось претерпеть служителю Божию от недоброжелателей. Он встретил зависть, насмешки, клевету не только со стороны необращенных, но, что печальнее всего, и от некоторых верующих.
В своем проповедническом служении Сперджен не ограничивался Лондоном. Он ездил по всей Англии и Шотландии. Отовсюду ставший известным проповедник получал приглашения, так что обыкновенно он проповедовал не менее двух раз в день. Сотни тысяч душ обратились через эти проповеди ко Христу. Жизнь Ч. Сперджена была всецело отдана делу Божиему. Когда он проповедовал, тысячи людей, слушая его вдохновенное слово, чувствовали веяние Святого Духа.
Но Чарльз Сперджен был не только великим проповедником, но и чрезвычайно одаренным духовным писателем. Редкостный дар духовного видения делал его проповеди яркими и образными; в них глубокие духовные истины облекались в прекрасную и доступную форму. Чарльза Сперджена можно назвать Иоанном Златоустом XIX века. Полнота жизни во Христе, тонкий вкус, умение образно мыслить, способность ясно видеть духовные истины роднит этих замечательных светочей христианской церкви, живших в столь разное время. Примеры, сравнения, уподобления, взятые Спердженом из жизни окружающего мира для пояснения библейских истин, могут быть по достоинству оценены не только писателями, поэтами, живописцами, композиторами, но и простыми людьми, любящими природу. Зоркий глаз и чуткое сердце великого проповедника остро улавливали присутствие Божие во всей природе.
Человек большого и тонкого ума, широких взглядов, чистой евангельской жизни, глубокой духовности Чарльз Сперджен был свободен от проявлений узости и фанатизма. «Приобретя известный духовный опыт, — пишет он, — мы перестаем придавать значение различию в вероисповеданиях, в наименованиях, способах проявления духовной жизни... Мы изменяемся, когда нас посещает желание искать Христа, где бы Он ни был. А найдя Его, служить Ему. Тогда по милости Божией веронетерпимость исчезает в нас.»
Во многих странах Ч. Сперджена справедливо называют «королем проповедников». Говорят, что не осталось ни одного стиха в Библии, который он не раскрыл бы в своих проповедях. Его проповеди были изданы в сорока томах. Сочинения Сперджена составляют большую библиотеку, для прочтения которой потребуются годы.
Таковы могучая сила и обаяние этого проповедника.
|
|
Слова Бога. ПИСАНИЕ. Джеймс Пакер |
Эта глава посвящена книге, которая в том виде, как она стоит на вашей книжной полке, носит название Библия, или Священное Писание. "Библия" - это греческое слово, которое значит "книга". Но это название не совсем отражает суть. Потому что если вы откроете Библию, то увидите, что в ней собрано 66 отдельных книг, написанных на трех разных языках (древнееврейском, древнегреческом и некоторые отрывки - на арамейском). Писались они более тысячи лет. В Библии собраны книги различных жанров: исторические, книги с проповедями, письма, песенники, любовная лирика. Библия также включает в себя географические исследования, архитектурные проекты, дневники путешественников, статистические данные, генеалогические древа, разные официальные документы. Более уместно ее было бы назвать библиотекой исторических документов иудейско-христианской культуры. Тем не менее церковь рассматривает эти разрозненные материалы как одну книгу и называет ее Священным Писанием. Что делает это собрание книг священным? По какому принципу все эти 66 книг собраны в одну книгу - Библию?
Авторитетность Библии
Здесь встает еще один вопрос, который касается авторитетности Библии. Церковь всегда считала Библию авторитетом, но сейчас идут ожесточенные споры по поводу того, какой смысл надо вкладывать в это понятие. Если Библия написана человеком, должны ли мы ей доверять так, как человеку? А может, она написана группой авторитетных экспертов, знатоков в области религии, и мы должны доверять ей только потому, что она написана знающими людьми? А может, ее авторитетность подобна авторитетности первоисточника для историка - как, например, изречения Фукидида для изучающих историю Пелопонесской войны? Все эти взгляды сегодня широко распространены, и все они формируют отношение к Библии как к относительному авторитету, к которому можно прибегнуть лишь в отдельных случаях. При таких взглядах Библия теряет свой абсолютный авторитет. Эксперты могут ошибаться, и даже Фукидид мог приукрасить свой рассказ. Следовательно, оба эти взгляда предполагают, что изучающим Библию иногда приходится исправлять ее погрешности. Но первые христиане отвергали такое отношение как богохульство, ибо полагали, что Писание непогрешимо, потому что божественно. Были ли они правы? И каким авторитетом обладает Библия?
На этот вопрос мы должны поискать ответ в самой Библии. Предвосхищая возможные возражения, хочу заметить, что обращаться к Библии в этом вопросе - не значит ходить по замкнутому кругу. Мы не полагаемся на авторитетность Библии, чтобы доказать авторитетность Библии. Мы просто пользуемся информацией, содержащейся в ней. Библия снабжает нас разными примерами, раскрывая взгляды различных людей. Среди них - Иисус Христос, учение которого было записано почти при Его жизни, пророки и псалмопевцы Ветхого Завета, апостолы Нового. Нам надо определить, каких же взглядов они придерживались. А примем ли мы их взгляды, ознакомившись с ними, зависит от того, доверяем ли мы этим людям или нет.
Откровение и Писание
Слова "Библия" в Библии нет. Новый Завет называет Ветхий не Библией, а писанием или писаниями. Мы и сейчас используем название "Священное Писание". Иногда в Новом Завете Ветхий называется Законом (причем, имеется в виду не только Пятикнижие, но также книги пророков и псалмы, см. Ин. 10:34-35; 15:25, где цитируются Пс. 81:6 и Пс. 34:19; 1 Кор. 14:21, где цитируется Ис. 28:11-12). "Закон" представляет еврейскую тору, то есть не просто собрание формальных постановлений, а авторитетное поучение в разной форме. Писания, содержащие авторитетные наставления от Бога, называются в 118-ом псалме "словом", "словами", "уставами", "заповедями", "судами", "откровениями" Бога. Именно такому отношению к Писанию учили Христос, апостолы, пророки и псалмопевцы.
Подводя итоги, можно сделать два вывода.
1. Писания- это историческая запись откровения. Они говорят нам, что на протяжении столетий Бог говорил и делал для того, чтобы грешный человек узнал Его как своего Господина, Судью и Спасителя. Начиная свой рассказ от сотворения и грехопадения, Писание повествует о деяниях Божьих от Его первого обещания о том, что семя жены поразит змея в голову, до исполнения этого обещания. Ветхий Завет рассказывает о том, как Бог призвал Авраама, как Он общался с патриархами, выводил Свой народ из Египта, давал закон, полагал царство, говорит о разделе царства; о пророках, об обещании Бога послать Христа, о повторном осуждении и последующем возрождении Израиля; о строительстве, разрушении и восстановлении храма, в который должен был прийти Господь. Новый Завет дополняет Ветхий, повествуя о пробуждении, вызванном служением Иоанна Крестителя, о спасительном служении Иисуса как пророка, священника и царя, о Его воскресении из мертвых, об излиянии Духа, об апостольской проповеди Евангелия. Получается, что Библия - это эпопея искупления. Исторические книги описывают процесс искупления вплоть до апостольских времен; проповеди пророков и послания объясняют его, применяют к жизни и предвосхищают кульминацию этой эпопеи - второе пришествие Иисуса Христа; псалмопевцы размышляют об искуплении, благодарят Бога за него, молятся о нем; авторы книг мудрости (Иов, Притчи, Екклесиаст) рассуждают о жизни в разных ее проявлениях, но непременно имея в виду искупление. Это тема всей Библии; главная причина, по которой 66 книг собраны в одну, именно в этом. Все они гармонично сочетаются, потому что говорят об одном и том же.
Это частично объясняет, почему апостолы были уверены в том, что Ветхий Завет написан и для христиан (ср. Рим. 4:23; 15:4; 1 Кор. 10:11; 2 Тим. 3:15; 1 Пет. 1:10). Они видели, что Ветхий Завет - это первая часть истории, которую завершают их послания. Как Ветхий Завет без евангелий - это фундамент без дома, так и евангелия без Ветхого Завета - это дом без фундамента. Поэтому апостолы заботились о том, чтобы первые христиане из язычников принимали Ветхий Завет как христианское Писание.
К счастью, мало кто из христианских богословов не согласен с этим. Но сейчас мы перейдем к следующему утверждению, которое у современных богословов вызывает множество возражений.
2. Писание - это откровение, представленное в виде исторической записи. Писание - это Слово Божье (Рим. 3:2), откровение, прямое или косвенное, Его разума и воли. Писание имеет божественную природу. "Все Писание [каждый отрывок - Прим. авт.] богодухновенно" (2 Тим. 3:16). Богодухновение и вдохновение - разные вещи. Первое, в отличие от второго, ничего общего с психическим состоянием человека не имеет. Богодухновенность Писания не означает, что оно было написано в состоянии экстаза или в минуты "просветления", или что люди, создававшие его, действовали как роботы или находились в трансе, когда разум их отключался. Возможно, так случалось, но не всегда, и это в общем-то не суть вопроса. "Богодухновенный" - это греческое слово "тхеопнеустос", которое дословно означает "выдохнутый Богом". Поэтому правильнее было бы сказать "боговыдохнутый". Это понятие относится не к авторам Библии, а к их книгам, в которых записано Слово. Таким образом, утверждение Павла можно толковать так: все в Писании - от Бога, поэтому Библию надо воспринимать как наставление от Бога. В богословии богодухновенность рассматривается как работа Духа Святого (Дух - значит "дыхание", "Божье дыхание"), который делает так, что люди пишут именно то, что Бог хочет, чтобы они написали для передачи Его мысли человеку. Они были "движимы Духом Святым", благодаря чему говорили от Бога (2 Пет. 1:21) и писали от Бога, потому что Писание - это, по словам Петра, записанное "вернейшее пророческое слово" (ст. 19). Богодухновенность дает возможность записанному слову быть словом Божьим. Итак, богодухновенное Писание - это записанное откровение.
У Писания двойное авторство. Люди писали его, и Бог писал его через людей. Писание - божественное произведение в такой же мере, как и человеческое. Писание - не только свидетельство человека о Боге, оно также свидетельство Бога о Себе. Слова Писания - слова Бога, которые Он говорит о Себе. Непосредственный автор Писания - человек, но главный его сочинитель - Бог Дух Святой. Писание часто цитируется и как слово человека (Моисея, Давида, Исаии, см. Рим. 10:5; 11:9; 10:20 и т.д.), и как слово Бога, произнесенное через человека (Деян. 4:25; 28:25), или как слово Святого Духа (Евр. 3:7; 10:15). Более того, некоторые мысли, высказанные в Ветхом Завете, цитируются человеком в Новом Завете (в качестве слов Бога) просто потому, что они были записаны в Ветхом Завете (ср. Мтф. 19:4; Евр. 3:7; Деян. 4:24; 13:34; цит. Быт. 2:24; Пс. 94:7; 2:1; Ис. 55:3 соответственно). К тому же Павел называет Писанием обетование Божье Аврааму и угрозы фараону, произнесенные тогда, когда слова Божьи еще не были записаны (Гал. 3:8; Рим. 9:17). Это указывает на тот факт, что для него понятия "Писание" и "Слово Божье" означают одно и то же.
Очевидно, что с точки зрения Христа и Его апостолов, то, что сказало Писание, сказал сам Бог. Они были убеждены, что все в Писании - пророчества в прямом смысле этого слова, то есть, что все авторы библейских книг были Божьим пером, так же как пророки, когда произносили пророчества, были Божьим голосом. Формулу "так говорит Господь" можно отнести не только к сказанному, но и к написанному. Это самая главная причина, по которой книги Библии считаются святыми (ср. 2 Тим. 3:15): не только потому, что повествуют о святом, но и потому, что Святой Дух - их автор. Вторая причина, по которой все эти 66 книг собраны в одну, состоит в том, что все они созданы одним разумом - разумом Бога Духа Святого.
Все вышесказанное, конечно же, не означает, что Бог не подстраивался под мировоззрение, темперамент, язык и стиль Своих писцов. Он делал это, хотя иногда пророки, которым Бог повелевал говорить, ничего не понимали из того, что говорили (1 Пет. 1:10-12). Однако это не говорит о том, что писцы были совершенными людьми и никогда не ошибались. Но мы верим, что Бог хранил их от ошибок, когда они писали книги Библии, поэтому они смогли точно изложить цели Бога и описать Его характер. Мы верим, что отрывок может не раскрывать затронутую тему полностью, но все, что он говорит на эту тему, - истинно. Мы верим так потому, что Писание - это записанное свидетельство Бога, который не может лгать и обманывать (Числ. 23:19; Тит. 1:2). Правдивость Бога гарантирует достоверность Писания. К тому же достоверность Ветхого Завета подтверждает Новый Завет. Христос и апостолы были убеждены в истинности ветхозаветной истории и постоянной действенности ветхозаветного учения, считая, что в Ветхом Завете Бог явил Свой разум и Свою волю. Поэтому свои утверждения они строили на основании Библии, ибо "не может нарушиться Писание" (Ин. 10:35; ср. Мтф. 5:18; Лк. 16:17). "Ибо написано..." - это был самый главный аргумент в споре. Не признавать сказанное в Писании означало не признавать сказанное самим Богом. Именно так Христос и апостолы относились к Писанию, Библия была для них божественным авторитетом. Если мы считаем, что Сын Божий и Его последователи, наделенные Духом, правильно понимали духовную реальность, то мы должны принять и разделить их отношение к Писанию так же, как мы принимаем и разделяем их взгляды в других вопросах жизни и веры.
Следствия богодухновенности
Итак, сделаем несколько выводов из того, что было сказано выше.
1. Каноничность основывается на богодухновенности. "Канон" означает "правило", канонические книги - это книги, в которых записано правило веры и жизни. А единственное правило жизни и веры - это Слово Божье. И таким образом получается, что каноническая книга должна быть богодухновенной, иначе говоря, каноническая книга - это записанное Слово Божье. Задача церкви состояла в том, чтобы, формируя канон Писания, определить, какая книга богодухновенна, а какая нет. Церковь не наделяет авторитетом собрание книг, написанных людьми. Она просто признает авторитет книг, имеющих божественное происхождение. Во-первых, христианская церковь получила в наследие уже сформированный ветхозаветный канон. А во-вторых, на основании обещания Христа мы знаем, что апостолами руководил Дух Святой (Ин. 14:26; 15:26; 16:13), поэтому их книги богодухновенны в том же смысле, что и писания Ветхого Завета (1 Кор. 2:12; 14:37; 1 Фес. 2:13). Таким образом, чтобы сформировать новозаветный канон (что и было сделано в течение ста лет после окончания апостольской эры), надо было определить, какие книги являются подлинно апостольскими, то есть какие книги были написаны или самими апостолами, или другими людьми, но с разрешения апостолов, или людьми, находившимися в центре событий, на которых откровение оказало воздействие через пророков и апостолов (ср. Еф. 3:5), и явно содержат апостольское учение. Послание к Евреям, послания Иакова, Иуды, Откровение (если его написал не апостол Иоанн - ученые мужи разнятся во мнениях по этому вопросу) - все эти книги написаны не апостолами, но содержат апостольское учение.
Многих волнует вопрос, нужное ли количество книг собрано в Новом Завете: может, их меньше или больше, чем должно быть? Здесь мы не будем обсуждать эту проблему, отметим лишь следующее.
1) У нас достаточно как внешних, так и внутренних доказательств того, что все двадцать семь новозаветных книг являются подлинными и богодухновенными, а все остальные книги, которые как будто бы написаны апостолами или которые повествуют о жизни Господа и Его двенадцати учеников, не подлинные и не богодухновенные.
2) Все книги Нового Завета внутренне едины, и церковь на протяжении всей истории слышит голос Господа во всех новозаветных книгах без исключения. Поэтому мы не имеем права уменьшать количество канонических книг, приписывая некотором из них более позднюю дату написания. Нас не должен смущать тот факт, что Мартин Лютер подвергал сомнению богодухновенность Послания Иакова, Откровения, Послания к Евреям и Послания Иуды (во многом потому, что не понимал их содержания) и что сегодня некоторые ученые сомневаются в том, писали ли апостолы Евангелие от Матфея, Иоанна, Послание к Ефесянам, пасторские послания и послания Иоанна. Ученые мужи с хорошей репутацией честно высказывают свои сомнения, но я возьму на себя смелость утверждать, что все они беспочвенны. Тем, кто хочет проверить мое последнее утверждение, рекомендую прочитать "Введение в Новый Завет" Дональда Гатрии статьи по этому вопросу в библейских словарях.
2. Авторитетность Библии основывается на богодухновенности. Сегодня многие считают, что Писание - это свидетельства людей о Боге, то есть в Библии более или менее точно приводятся божественные слова и описываются божественные дела. Но это лишь часть истины. Писание, в первую очередь, - это свидетельство Бога о Себе, и авторитетность его основывается главным образом на том факте, что это Его Слово. Почему мы должны верить библейской истории, принимать библейское учение, доверять обещаниям Писания и подчиняться заповедям из Писания? Потому что Писание - это записанные слова нашего Творца. "Так говорит Господь". Таким образом, жизнь веры и послушания основывается на том, что говорит Писание и что говорит Бог. Христос не будет по-настоящему господствовать в сердце человека до тех пор, пока Писание не будет господствовать над его разумом и сознанием. Если вы почитаете Христа и Его Отца, тогда преклонитесь перед Священным Писанием, в котором Отец через Духа свидетельствует о Сыне. Это не суеверие. Это чистая и истинная вера. Это просто христианство.
3. Толкование Библии основывается на богодухновенности. Толкование, с точки зрения Библии, - это выяснение того, что же Писание говорит нам, современным людям. Но те, кто воспринимает Библию только лишь как выражение религиозных переживаний жителей древнего Средиземноморья, никогда не скажут вам, как же найти в ней слова Бога, адресованные людям, живущим сегодня. Большинство протестантов прошлого столетия не имели четкого представления по этому вопросу (сейчас в некотором смысле дела обстоят еще хуже). Но если мы вновь признаем, что в Писании содержится учение Божье и что ни Бог, ни Христос, ни природа человека, ни его нужды, ни покаяние, ни вера, ни праведность не изменились с тех пор, как книги Библии были собраны в единое целое, мы, анализируя и применяя в своей жизни написанное в Святой книге, сможем без проблем услышать, что же Бог говорит нам, живущим сегодня. Чтобы изучить законодательство страны, мы должны рассмотреть то, какие решения выносили судьи в суде. Когда мы поймем, какими же принципами они при этом руководствовались, тогда мы сможем увидеть, как этот же закон можно применить к нам. Точно так же и при изучении Библии. Если мы внимательно посмотрим на взаимоотношения Бога и Его рабов в библейские времена, то обязательно увидим в этих взаимоотношениях себя и узнаем, как Бог действует. При этом мы должны быть очень внимательными, чтобы не упустить из виду то, что нужно заметить. Чтобы добиться в этом сложном деле успеха, нам надо полностью положиться на помощь Святого Духа, нашего божественного учителя (ср. 1 Ин. 2:20, 27). Его работа заключается в том, чтобы через проповедь и изучение Библии с молитвой показывать нам наши нужды, открывать, что Бог говорит нам о них словами Писания.
Чтобы правильно толковать Писание, нужно иметь четкое представление о двух моментах, которые иногда вызывают затруднения. Во-первых, надо понимать, что разные слова выполняют разные функции. Этим вопросом сегодня занимаются и языковеды, и философы, и богословы. Слова в Писании, как и в любом другом тексте, составляются в предложения, которые отличаются друг от друга по смысловой нагрузке и цели высказывания. Так, одни информируют нас о чем-то (например, "Бог правит", или "Я заключил завет"), другие повелевают что-то сделать (например, "всегда радуйтесь"), третьи при помощи образного описания дают более глубокое представление о том, что уже было известно раньше (например, притчи Христа), четвертые вызывают определенные эмоции (доверие, любовь, веру, страх, раскаяние, надежду, радость, поклонение и т.д.) или показывают отношение людей друг к другу (например, "я люблю тебя"). Все эти различные по своим функциям предложения предназначены в Библии так же и для нас, как и для тех, кому они были адресованы в первую очередь. Мы не должны воображать, что они предназначены только для того, чтобы информировать и повелевать - это одна крайность. С другой стороны, нельзя думать, что если они обладают более широким спектром функций, то та конкретная информация и те конкретные заповеди, которые в них даны, имеют второстепенное значение и поэтому на них можно не обращать внимания. Оба эти представления ошибочны и приводят к плохим последствиям.
Во-вторых, мы должны понимать, каким образом Бог говорит нам. Это важно для того, чтобы смотреть на себя и на те обстоятельства, в которых мы находимся, так, как Он смотрит. Он ведет нас (иногда являя Свою волю постепенно, а иногда в мгновение ока), чтобы показать, как те или иные библейские истины касаются нашей жизни и жизни других людей. Новый Завет учит христиан полагать свою веру и жизнь не на чувственном и нерациональном основании, а на апостольском учении, основанном на Ветхом Завете, то есть на Библии. Павел очень подозрительно относится к людям, которые полагают свою веру на видениях (см. Кол. 2:18). Конечно же, мы не можем запретить Богу посылать нам откровения каким-то другим способом, не через Писание (в конце концов, Он Бог!), но все же у нас есть право утверждать, что Новый Завет не дает нам никаких оснований думать, что христиане будут слышать слова Божьи как-то иначе, нежели прилежно применяя в своей жизни то, что нам, христианам двадцатого века, открывает Священное Писание. И здесь мы переходим к заключительной мысли.
Мы нуждаемся в Писании
"Слово Твое - светильник ноге моей и свет стезе моей" (Пс. 118:105). Посмотрите на картину, которую рисует псалмопевец. Давид вынужден был путешествовать. (Писание часто изображает жизнь как путешествие.) Он был в темноте, не видел дороги и наверняка потерялся и покалечился, если бы продвигался вслепую. (Это образ нашего неведения Божьей воли, нашей неспособности осознать это и избавиться от этого.) Но вот у Давида в руках светильник. Теперь он может различить дорогу перед собой и продвигаться по ней шаг за шагом, хотя тьма все еще окружает его. (Этот образ показывает, что слова Божьи указывают нам, как жить.) Восклицание псалмопевца - это одновременно и хвала, и благодарность, и увещевание, и свидетельство, и выражение уверенности. Хвала потому, что Бог дал людям столь ценный дар - Свое слово; благодарность потому, что псалмопевец осознает, как сильно нуждается в Слове сам и каким бы несчастным он был без него; увещевание самому себе и всем тем, кто будет читать его псалом, в том, чтобы всегда по достоинству оценивать слово Божье и использовать его по назначению; свидетельство о том, что он на опыте уже убедился в силе Слова; уверенность в том, что оно и далее будет пребывать с ним.
Псалмопевец должен был помнить Пятикнижие, закон Моисеев, чтобы размышлять над ним. У нас же есть полная Библия в виде напечатанной книги. И как хорошо мы ее знаем? Насколько сильно любим? Счастливы ли мы от того, что, пренебрегая современным скептицизмом, делаем слова псалмопевца реальностью своей жизни?
В этом псалме из 176 почти 170 стихов прославляют служение явленного Божьего слова в жизни благочестивого человека, ибо слово - источник водительства, надежды, силы, смирения, чистоты и радости. В Пс. 18:8-15 и во 2 Тим. 3:15-17 говорится о том же, но более кратко. Знаем ли мы, как знали псалмопевец и апостол Павел, что Писание в силе изменить, направить в другую сторону и обновить нашу безобразную жизнь?
Почему соприкосновение с духовным словом Божьим одних людей полностью изменяет, а других оставляет равнодушными? Во-первых, некоторые из них позволяют написанному слову вести их к живому Слову, Иисусу Христу, к которому оно постоянно направляет нас, а другие нет. Во-вторых, не все приходят к Библии с желанием утолить голод, с надеждой на то, что она может что-то дать, не все хотят каждый день слышать, что говорит Бог. "Открой уста твои, и Я наполню их", - говорит Господь (Пс. 80:11). Открытые уста показывают, что человек голоден и зависим. "Открываю уста мои и вздыхаю, ибо заповедей Твоих жажду", - отвечает псалмопевец (Пс. 118:139). Жажда Бога, появляющаяся, когда человек осознает, что Бог необходим ему, определяет, насколько сильно, или наоборот, как мало Писание влияет на нас. Так проверьте же свое сердце!
Епископ Дж. К. Райл почти столетие назад написал слова, которые остаются актуальными до сих пор:
"Вы живете в мире, и ваша душа находится в нем в постоянной опасности. Враги окружают вас со всех сторон. Ваше сердце обманывает вас. Плохих примеров бесчисленное множество. Сатана в поте лица работает для того, чтобы увести вас с пути истинного. Лжеучений самого разного рода не счесть. Все это очень, очень опасно.
Чтобы уцелеть, нужно хорошо вооружиться. Вы должны взять у Господа оружие, которое Он предлагает вам, чтобы помочь. Вы должны сохранить свой разум при помощи Священного Писания. Вот что значит быть хорошо вооруженным.
Вооружитесь полным знанием написанного слова Божьего. Постоянно читайте Библию, узнавайте ее. Если вы забудете о Библии, то уже ничто не удержит вас от ошибки, если красноречивый приверженец лжеучения встретится на вашем пути. Сделайте для себя правилом не принимать ничего из того, что не доказывается на основании Писания. Только одна Библия непогрешима... На самом ли деле вы используете Библию так, как должно?
Сегодня многие из тех, кто верят в Библию, почти совсем ее не читают. Не говорит ли вам ваша совесть, что и вы поступаете так же?
А если так, то вы человек, который, скорее всего, получит лишь незначительную помощь от Библии во время нужды. Испытания - это серьезные жизненные переживания... Ваш запас утешений из Библии в один прекрасный день может иссякнуть.
А если так, то вы тот человек, который не любит утверждаться в истине. Я не удивлюсь, если услышу, что вас постоянно беспокоят сомнения и вопросы об уверенности, благодати, вере, верности до конца и т.д. Дьявол - матерый и хитрый враг. Он охотно процитирует вам Писание, если понадобится. А вы сейчас не готовы сразиться с ним с помощью своего оружия... Ваши руки не могут крепко держать меч.
А если так, то вы тот человек, который любит допускать ошибки в жизни. Меня не удивит, если у вас есть проблемы в браке, проблемы с вашими детьми, проблемы с главенством в семье, проблемы на работе. Мир, в котором вы плывете, полон камней и мелей, а вы не умеете обращаться с картой.
А если так, то вы тот человек, которого лжеучитель может легко на время сбить с пути. Я не удивлюсь, если один из этих умных красноречивых людей, убедительно преподнося свою теорию, заставит вас совершить ошибку. Вам не хватает балласта (истины). Не диво, что вас бросает из стороны в сторону, как пробку на волнах.
Это не очень приятное положение. Я бы хотел, чтобы никто из вас не попал в него. Прислушайтесь к моему совету: не просто читайте Библию по чуть-чуть, а читайте много, очень много... Помните, у вас много врагов. Вооружитесь!"
|
|
Слова Бога. ПИСАНИЕ. Джеймс Пакер |
Эта глава посвящена книге, которая в том виде, как она стоит на вашей книжной полке, носит название Библия, или Священное Писание. "Библия" - это греческое слово, которое значит "книга". Но это название не совсем отражает суть. Потому что если вы откроете Библию, то увидите, что в ней собрано 66 отдельных книг, написанных на трех разных языках (древнееврейском, древнегреческом и некоторые отрывки - на арамейском). Писались они более тысячи лет. В Библии собраны книги различных жанров: исторические, книги с проповедями, письма, песенники, любовная лирика. Библия также включает в себя географические исследования, архитектурные проекты, дневники путешественников, статистические данные, генеалогические древа, разные официальные документы. Более уместно ее было бы назвать библиотекой исторических документов иудейско-христианской культуры. Тем не менее церковь рассматривает эти разрозненные материалы как одну книгу и называет ее Священным Писанием. Что делает это собрание книг священным? По какому принципу все эти 66 книг собраны в одну книгу - Библию?
Авторитетность Библии
Здесь встает еще один вопрос, который касается авторитетности Библии. Церковь всегда считала Библию авторитетом, но сейчас идут ожесточенные споры по поводу того, какой смысл надо вкладывать в это понятие. Если Библия написана человеком, должны ли мы ей доверять так, как человеку? А может, она написана группой авторитетных экспертов, знатоков в области религии, и мы должны доверять ей только потому, что она написана знающими людьми? А может, ее авторитетность подобна авторитетности первоисточника для историка - как, например, изречения Фукидида для изучающих историю Пелопонесской войны? Все эти взгляды сегодня широко распространены, и все они формируют отношение к Библии как к относительному авторитету, к которому можно прибегнуть лишь в отдельных случаях. При таких взглядах Библия теряет свой абсолютный авторитет. Эксперты могут ошибаться, и даже Фукидид мог приукрасить свой рассказ. Следовательно, оба эти взгляда предполагают, что изучающим Библию иногда приходится исправлять ее погрешности. Но первые христиане отвергали такое отношение как богохульство, ибо полагали, что Писание непогрешимо, потому что божественно. Были ли они правы? И каким авторитетом обладает Библия?
На этот вопрос мы должны поискать ответ в самой Библии. Предвосхищая возможные возражения, хочу заметить, что обращаться к Библии в этом вопросе - не значит ходить по замкнутому кругу. Мы не полагаемся на авторитетность Библии, чтобы доказать авторитетность Библии. Мы просто пользуемся информацией, содержащейся в ней. Библия снабжает нас разными примерами, раскрывая взгляды различных людей. Среди них - Иисус Христос, учение которого было записано почти при Его жизни, пророки и псалмопевцы Ветхого Завета, апостолы Нового. Нам надо определить, каких же взглядов они придерживались. А примем ли мы их взгляды, ознакомившись с ними, зависит от того, доверяем ли мы этим людям или нет.
Откровение и Писание
Слова "Библия" в Библии нет. Новый Завет называет Ветхий не Библией, а писанием или писаниями. Мы и сейчас используем название "Священное Писание". Иногда в Новом Завете Ветхий называется Законом (причем, имеется в виду не только Пятикнижие, но также книги пророков и псалмы, см. Ин. 10:34-35; 15:25, где цитируются Пс. 81:6 и Пс. 34:19; 1 Кор. 14:21, где цитируется Ис. 28:11-12). "Закон" представляет еврейскую тору, то есть не просто собрание формальных постановлений, а авторитетное поучение в разной форме. Писания, содержащие авторитетные наставления от Бога, называются в 118-ом псалме "словом", "словами", "уставами", "заповедями", "судами", "откровениями" Бога. Именно такому отношению к Писанию учили Христос, апостолы, пророки и псалмопевцы.
Подводя итоги, можно сделать два вывода.
1. Писания- это историческая запись откровения. Они говорят нам, что на протяжении столетий Бог говорил и делал для того, чтобы грешный человек узнал Его как своего Господина, Судью и Спасителя. Начиная свой рассказ от сотворения и грехопадения, Писание повествует о деяниях Божьих от Его первого обещания о том, что семя жены поразит змея в голову, до исполнения этого обещания. Ветхий Завет рассказывает о том, как Бог призвал Авраама, как Он общался с патриархами, выводил Свой народ из Египта, давал закон, полагал царство, говорит о разделе царства; о пророках, об обещании Бога послать Христа, о повторном осуждении и последующем возрождении Израиля; о строительстве, разрушении и восстановлении храма, в который должен был прийти Господь. Новый Завет дополняет Ветхий, повествуя о пробуждении, вызванном служением Иоанна Крестителя, о спасительном служении Иисуса как пророка, священника и царя, о Его воскресении из мертвых, об излиянии Духа, об апостольской проповеди Евангелия. Получается, что Библия - это эпопея искупления. Исторические книги описывают процесс искупления вплоть до апостольских времен; проповеди пророков и послания объясняют его, применяют к жизни и предвосхищают кульминацию этой эпопеи - второе пришествие Иисуса Христа; псалмопевцы размышляют об искуплении, благодарят Бога за него, молятся о нем; авторы книг мудрости (Иов, Притчи, Екклесиаст) рассуждают о жизни в разных ее проявлениях, но непременно имея в виду искупление. Это тема всей Библии; главная причина, по которой 66 книг собраны в одну, именно в этом. Все они гармонично сочетаются, потому что говорят об одном и том же.
Это частично объясняет, почему апостолы были уверены в том, что Ветхий Завет написан и для христиан (ср. Рим. 4:23; 15:4; 1 Кор. 10:11; 2 Тим. 3:15; 1 Пет. 1:10). Они видели, что Ветхий Завет - это первая часть истории, которую завершают их послания. Как Ветхий Завет без евангелий - это фундамент без дома, так и евангелия без Ветхого Завета - это дом без фундамента. Поэтому апостолы заботились о том, чтобы первые христиане из язычников принимали Ветхий Завет как христианское Писание.
К счастью, мало кто из христианских богословов не согласен с этим. Но сейчас мы перейдем к следующему утверждению, которое у современных богословов вызывает множество возражений.
2. Писание - это откровение, представленное в виде исторической записи. Писание - это Слово Божье (Рим. 3:2), откровение, прямое или косвенное, Его разума и воли. Писание имеет божественную природу. "Все Писание [каждый отрывок - Прим. авт.] богодухновенно" (2 Тим. 3:16). Богодухновение и вдохновение - разные вещи. Первое, в отличие от второго, ничего общего с психическим состоянием человека не имеет. Богодухновенность Писания не означает, что оно было написано в состоянии экстаза или в минуты "просветления", или что люди, создававшие его, действовали как роботы или находились в трансе, когда разум их отключался. Возможно, так случалось, но не всегда, и это в общем-то не суть вопроса. "Богодухновенный" - это греческое слово "тхеопнеустос", которое дословно означает "выдохнутый Богом". Поэтому правильнее было бы сказать "боговыдохнутый". Это понятие относится не к авторам Библии, а к их книгам, в которых записано Слово. Таким образом, утверждение Павла можно толковать так: все в Писании - от Бога, поэтому Библию надо воспринимать как наставление от Бога. В богословии богодухновенность рассматривается как работа Духа Святого (Дух - значит "дыхание", "Божье дыхание"), который делает так, что люди пишут именно то, что Бог хочет, чтобы они написали для передачи Его мысли человеку. Они были "движимы Духом Святым", благодаря чему говорили от Бога (2 Пет. 1:21) и писали от Бога, потому что Писание - это, по словам Петра, записанное "вернейшее пророческое слово" (ст. 19). Богодухновенность дает возможность записанному слову быть словом Божьим. Итак, богодухновенное Писание - это записанное откровение.
У Писания двойное авторство. Люди писали его, и Бог писал его через людей. Писание - божественное произведение в такой же мере, как и человеческое. Писание - не только свидетельство человека о Боге, оно также свидетельство Бога о Себе. Слова Писания - слова Бога, которые Он говорит о Себе. Непосредственный автор Писания - человек, но главный его сочинитель - Бог Дух Святой. Писание часто цитируется и как слово человека (Моисея, Давида, Исаии, см. Рим. 10:5; 11:9; 10:20 и т.д.), и как слово Бога, произнесенное через человека (Деян. 4:25; 28:25), или как слово Святого Духа (Евр. 3:7; 10:15). Более того, некоторые мысли, высказанные в Ветхом Завете, цитируются человеком в Новом Завете (в качестве слов Бога) просто потому, что они были записаны в Ветхом Завете (ср. Мтф. 19:4; Евр. 3:7; Деян. 4:24; 13:34; цит. Быт. 2:24; Пс. 94:7; 2:1; Ис. 55:3 соответственно). К тому же Павел называет Писанием обетование Божье Аврааму и угрозы фараону, произнесенные тогда, когда слова Божьи еще не были записаны (Гал. 3:8; Рим. 9:17). Это указывает на тот факт, что для него понятия "Писание" и "Слово Божье" означают одно и то же.
Очевидно, что с точки зрения Христа и Его апостолов, то, что сказало Писание, сказал сам Бог. Они были убеждены, что все в Писании - пророчества в прямом смысле этого слова, то есть, что все авторы библейских книг были Божьим пером, так же как пророки, когда произносили пророчества, были Божьим голосом. Формулу "так говорит Господь" можно отнести не только к сказанному, но и к написанному. Это самая главная причина, по которой книги Библии считаются святыми (ср. 2 Тим. 3:15): не только потому, что повествуют о святом, но и потому, что Святой Дух - их автор. Вторая причина, по которой все эти 66 книг собраны в одну, состоит в том, что все они созданы одним разумом - разумом Бога Духа Святого.
Все вышесказанное, конечно же, не означает, что Бог не подстраивался под мировоззрение, темперамент, язык и стиль Своих писцов. Он делал это, хотя иногда пророки, которым Бог повелевал говорить, ничего не понимали из того, что говорили (1 Пет. 1:10-12). Однако это не говорит о том, что писцы были совершенными людьми и никогда не ошибались. Но мы верим, что Бог хранил их от ошибок, когда они писали книги Библии, поэтому они смогли точно изложить цели Бога и описать Его характер. Мы верим, что отрывок может не раскрывать затронутую тему полностью, но все, что он говорит на эту тему, - истинно. Мы верим так потому, что Писание - это записанное свидетельство Бога, который не может лгать и обманывать (Числ. 23:19; Тит. 1:2). Правдивость Бога гарантирует достоверность Писания. К тому же достоверность Ветхого Завета подтверждает Новый Завет. Христос и апостолы были убеждены в истинности ветхозаветной истории и постоянной действенности ветхозаветного учения, считая, что в Ветхом Завете Бог явил Свой разум и Свою волю. Поэтому свои утверждения они строили на основании Библии, ибо "не может нарушиться Писание" (Ин. 10:35; ср. Мтф. 5:18; Лк. 16:17). "Ибо написано..." - это был самый главный аргумент в споре. Не признавать сказанное в Писании означало не признавать сказанное самим Богом. Именно так Христос и апостолы относились к Писанию, Библия была для них божественным авторитетом. Если мы считаем, что Сын Божий и Его последователи, наделенные Духом, правильно понимали духовную реальность, то мы должны принять и разделить их отношение к Писанию так же, как мы принимаем и разделяем их взгляды в других вопросах жизни и веры.
Следствия богодухновенности
Итак, сделаем несколько выводов из того, что было сказано выше.
1. Каноничность основывается на богодухновенности. "Канон" означает "правило", канонические книги - это книги, в которых записано правило веры и жизни. А единственное правило жизни и веры - это Слово Божье. И таким образом получается, что каноническая книга должна быть богодухновенной, иначе говоря, каноническая книга - это записанное Слово Божье. Задача церкви состояла в том, чтобы, формируя канон Писания, определить, какая книга богодухновенна, а какая нет. Церковь не наделяет авторитетом собрание книг, написанных людьми. Она просто признает авторитет книг, имеющих божественное происхождение. Во-первых, христианская церковь получила в наследие уже сформированный ветхозаветный канон. А во-вторых, на основании обещания Христа мы знаем, что апостолами руководил Дух Святой (Ин. 14:26; 15:26; 16:13), поэтому их книги богодухновенны в том же смысле, что и писания Ветхого Завета (1 Кор. 2:12; 14:37; 1 Фес. 2:13). Таким образом, чтобы сформировать новозаветный канон (что и было сделано в течение ста лет после окончания апостольской эры), надо было определить, какие книги являются подлинно апостольскими, то есть какие книги были написаны или самими апостолами, или другими людьми, но с разрешения апостолов, или людьми, находившимися в центре событий, на которых откровение оказало воздействие через пророков и апостолов (ср. Еф. 3:5), и явно содержат апостольское учение. Послание к Евреям, послания Иакова, Иуды, Откровение (если его написал не апостол Иоанн - ученые мужи разнятся во мнениях по этому вопросу) - все эти книги написаны не апостолами, но содержат апостольское учение.
Многих волнует вопрос, нужное ли количество книг собрано в Новом Завете: может, их меньше или больше, чем должно быть? Здесь мы не будем обсуждать эту проблему, отметим лишь следующее.
1) У нас достаточно как внешних, так и внутренних доказательств того, что все двадцать семь новозаветных книг являются подлинными и богодухновенными, а все остальные книги, которые как будто бы написаны апостолами или которые повествуют о жизни Господа и Его двенадцати учеников, не подлинные и не богодухновенные.
2) Все книги Нового Завета внутренне едины, и церковь на протяжении всей истории слышит голос Господа во всех новозаветных книгах без исключения. Поэтому мы не имеем права уменьшать количество канонических книг, приписывая некотором из них более позднюю дату написания. Нас не должен смущать тот факт, что Мартин Лютер подвергал сомнению богодухновенность Послания Иакова, Откровения, Послания к Евреям и Послания Иуды (во многом потому, что не понимал их содержания) и что сегодня некоторые ученые сомневаются в том, писали ли апостолы Евангелие от Матфея, Иоанна, Послание к Ефесянам, пасторские послания и послания Иоанна. Ученые мужи с хорошей репутацией честно высказывают свои сомнения, но я возьму на себя смелость утверждать, что все они беспочвенны. Тем, кто хочет проверить мое последнее утверждение, рекомендую прочитать "Введение в Новый Завет" Дональда Гатрии статьи по этому вопросу в библейских словарях.
2. Авторитетность Библии основывается на богодухновенности. Сегодня многие считают, что Писание - это свидетельства людей о Боге, то есть в Библии более или менее точно приводятся божественные слова и описываются божественные дела. Но это лишь часть истины. Писание, в первую очередь, - это свидетельство Бога о Себе, и авторитетность его основывается главным образом на том факте, что это Его Слово. Почему мы должны верить библейской истории, принимать библейское учение, доверять обещаниям Писания и подчиняться заповедям из Писания? Потому что Писание - это записанные слова нашего Творца. "Так говорит Господь". Таким образом, жизнь веры и послушания основывается на том, что говорит Писание и что говорит Бог. Христос не будет по-настоящему господствовать в сердце человека до тех пор, пока Писание не будет господствовать над его разумом и сознанием. Если вы почитаете Христа и Его Отца, тогда преклонитесь перед Священным Писанием, в котором Отец через Духа свидетельствует о Сыне. Это не суеверие. Это чистая и истинная вера. Это просто христианство.
3. Толкование Библии основывается на богодухновенности. Толкование, с точки зрения Библии, - это выяснение того, что же Писание говорит нам, современным людям. Но те, кто воспринимает Библию только лишь как выражение религиозных переживаний жителей древнего Средиземноморья, никогда не скажут вам, как же найти в ней слова Бога, адресованные людям, живущим сегодня. Большинство протестантов прошлого столетия не имели четкого представления по этому вопросу (сейчас в некотором смысле дела обстоят еще хуже). Но если мы вновь признаем, что в Писании содержится учение Божье и что ни Бог, ни Христос, ни природа человека, ни его нужды, ни покаяние, ни вера, ни праведность не изменились с тех пор, как книги Библии были собраны в единое целое, мы, анализируя и применяя в своей жизни написанное в Святой книге, сможем без проблем услышать, что же Бог говорит нам, живущим сегодня. Чтобы изучить законодательство страны, мы должны рассмотреть то, какие решения выносили судьи в суде. Когда мы поймем, какими же принципами они при этом руководствовались, тогда мы сможем увидеть, как этот же закон можно применить к нам. Точно так же и при изучении Библии. Если мы внимательно посмотрим на взаимоотношения Бога и Его рабов в библейские времена, то обязательно увидим в этих взаимоотношениях себя и узнаем, как Бог действует. При этом мы должны быть очень внимательными, чтобы не упустить из виду то, что нужно заметить. Чтобы добиться в этом сложном деле успеха, нам надо полностью положиться на помощь Святого Духа, нашего божественного учителя (ср. 1 Ин. 2:20, 27). Его работа заключается в том, чтобы через проповедь и изучение Библии с молитвой показывать нам наши нужды, открывать, что Бог говорит нам о них словами Писания.
Чтобы правильно толковать Писание, нужно иметь четкое представление о двух моментах, которые иногда вызывают затруднения. Во-первых, надо понимать, что разные слова выполняют разные функции. Этим вопросом сегодня занимаются и языковеды, и философы, и богословы. Слова в Писании, как и в любом другом тексте, составляются в предложения, которые отличаются друг от друга по смысловой нагрузке и цели высказывания. Так, одни информируют нас о чем-то (например, "Бог правит", или "Я заключил завет"), другие повелевают что-то сделать (например, "всегда радуйтесь"), третьи при помощи образного описания дают более глубокое представление о том, что уже было известно раньше (например, притчи Христа), четвертые вызывают определенные эмоции (доверие, любовь, веру, страх, раскаяние, надежду, радость, поклонение и т.д.) или показывают отношение людей друг к другу (например, "я люблю тебя"). Все эти различные по своим функциям предложения предназначены в Библии так же и для нас, как и для тех, кому они были адресованы в первую очередь. Мы не должны воображать, что они предназначены только для того, чтобы информировать и повелевать - это одна крайность. С другой стороны, нельзя думать, что если они обладают более широким спектром функций, то та конкретная информация и те конкретные заповеди, которые в них даны, имеют второстепенное значение и поэтому на них можно не обращать внимания. Оба эти представления ошибочны и приводят к плохим последствиям.
Во-вторых, мы должны понимать, каким образом Бог говорит нам. Это важно для того, чтобы смотреть на себя и на те обстоятельства, в которых мы находимся, так, как Он смотрит. Он ведет нас (иногда являя Свою волю постепенно, а иногда в мгновение ока), чтобы показать, как те или иные библейские истины касаются нашей жизни и жизни других людей. Новый Завет учит христиан полагать свою веру и жизнь не на чувственном и нерациональном основании, а на апостольском учении, основанном на Ветхом Завете, то есть на Библии. Павел очень подозрительно относится к людям, которые полагают свою веру на видениях (см. Кол. 2:18). Конечно же, мы не можем запретить Богу посылать нам откровения каким-то другим способом, не через Писание (в конце концов, Он Бог!), но все же у нас есть право утверждать, что Новый Завет не дает нам никаких оснований думать, что христиане будут слышать слова Божьи как-то иначе, нежели прилежно применяя в своей жизни то, что нам, христианам двадцатого века, открывает Священное Писание. И здесь мы переходим к заключительной мысли.
Мы нуждаемся в Писании
"Слово Твое - светильник ноге моей и свет стезе моей" (Пс. 118:105). Посмотрите на картину, которую рисует псалмопевец. Давид вынужден был путешествовать. (Писание часто изображает жизнь как путешествие.) Он был в темноте, не видел дороги и наверняка потерялся и покалечился, если бы продвигался вслепую. (Это образ нашего неведения Божьей воли, нашей неспособности осознать это и избавиться от этого.) Но вот у Давида в руках светильник. Теперь он может различить дорогу перед собой и продвигаться по ней шаг за шагом, хотя тьма все еще окружает его. (Этот образ показывает, что слова Божьи указывают нам, как жить.) Восклицание псалмопевца - это одновременно и хвала, и благодарность, и увещевание, и свидетельство, и выражение уверенности. Хвала потому, что Бог дал людям столь ценный дар - Свое слово; благодарность потому, что псалмопевец осознает, как сильно нуждается в Слове сам и каким бы несчастным он был без него; увещевание самому себе и всем тем, кто будет читать его псалом, в том, чтобы всегда по достоинству оценивать слово Божье и использовать его по назначению; свидетельство о том, что он на опыте уже убедился в силе Слова; уверенность в том, что оно и далее будет пребывать с ним.
Псалмопевец должен был помнить Пятикнижие, закон Моисеев, чтобы размышлять над ним. У нас же есть полная Библия в виде напечатанной книги. И как хорошо мы ее знаем? Насколько сильно любим? Счастливы ли мы от того, что, пренебрегая современным скептицизмом, делаем слова псалмопевца реальностью своей жизни?
В этом псалме из 176 почти 170 стихов прославляют служение явленного Божьего слова в жизни благочестивого человека, ибо слово - источник водительства, надежды, силы, смирения, чистоты и радости. В Пс. 18:8-15 и во 2 Тим. 3:15-17 говорится о том же, но более кратко. Знаем ли мы, как знали псалмопевец и апостол Павел, что Писание в силе изменить, направить в другую сторону и обновить нашу безобразную жизнь?
Почему соприкосновение с духовным словом Божьим одних людей полностью изменяет, а других оставляет равнодушными? Во-первых, некоторые из них позволяют написанному слову вести их к живому Слову, Иисусу Христу, к которому оно постоянно направляет нас, а другие нет. Во-вторых, не все приходят к Библии с желанием утолить голод, с надеждой на то, что она может что-то дать, не все хотят каждый день слышать, что говорит Бог. "Открой уста твои, и Я наполню их", - говорит Господь (Пс. 80:11). Открытые уста показывают, что человек голоден и зависим. "Открываю уста мои и вздыхаю, ибо заповедей Твоих жажду", - отвечает псалмопевец (Пс. 118:139). Жажда Бога, появляющаяся, когда человек осознает, что Бог необходим ему, определяет, насколько сильно, или наоборот, как мало Писание влияет на нас. Так проверьте же свое сердце!
Епископ Дж. К. Райл почти столетие назад написал слова, которые остаются актуальными до сих пор:
"Вы живете в мире, и ваша душа находится в нем в постоянной опасности. Враги окружают вас со всех сторон. Ваше сердце обманывает вас. Плохих примеров бесчисленное множество. Сатана в поте лица работает для того, чтобы увести вас с пути истинного. Лжеучений самого разного рода не счесть. Все это очень, очень опасно.
Чтобы уцелеть, нужно хорошо вооружиться. Вы должны взять у Господа оружие, которое Он предлагает вам, чтобы помочь. Вы должны сохранить свой разум при помощи Священного Писания. Вот что значит быть хорошо вооруженным.
Вооружитесь полным знанием написанного слова Божьего. Постоянно читайте Библию, узнавайте ее. Если вы забудете о Библии, то уже ничто не удержит вас от ошибки, если красноречивый приверженец лжеучения встретится на вашем пути. Сделайте для себя правилом не принимать ничего из того, что не доказывается на основании Писания. Только одна Библия непогрешима... На самом ли деле вы используете Библию так, как должно?
Сегодня многие из тех, кто верят в Библию, почти совсем ее не читают. Не говорит ли вам ваша совесть, что и вы поступаете так же?
А если так, то вы человек, который, скорее всего, получит лишь незначительную помощь от Библии во время нужды. Испытания - это серьезные жизненные переживания... Ваш запас утешений из Библии в один прекрасный день может иссякнуть.
А если так, то вы тот человек, который не любит утверждаться в истине. Я не удивлюсь, если услышу, что вас постоянно беспокоят сомнения и вопросы об уверенности, благодати, вере, верности до конца и т.д. Дьявол - матерый и хитрый враг. Он охотно процитирует вам Писание, если понадобится. А вы сейчас не готовы сразиться с ним с помощью своего оружия... Ваши руки не могут крепко держать меч.
А если так, то вы тот человек, который любит допускать ошибки в жизни. Меня не удивит, если у вас есть проблемы в браке, проблемы с вашими детьми, проблемы с главенством в семье, проблемы на работе. Мир, в котором вы плывете, полон камней и мелей, а вы не умеете обращаться с картой.
А если так, то вы тот человек, которого лжеучитель может легко на время сбить с пути. Я не удивлюсь, если один из этих умных красноречивых людей, убедительно преподнося свою теорию, заставит вас совершить ошибку. Вам не хватает балласта (истины). Не диво, что вас бросает из стороны в сторону, как пробку на волнах.
Это не очень приятное положение. Я бы хотел, чтобы никто из вас не попал в него. Прислушайтесь к моему совету: не просто читайте Библию по чуть-чуть, а читайте много, очень много... Помните, у вас много врагов. Вооружитесь!"
|
|
Слова Бога. ПИСАНИЕ. Джеймс Пакер |
Эта глава посвящена книге, которая в том виде, как она стоит на вашей книжной полке, носит название Библия, или Священное Писание. "Библия" - это греческое слово, которое значит "книга". Но это название не совсем отражает суть. Потому что если вы откроете Библию, то увидите, что в ней собрано 66 отдельных книг, написанных на трех разных языках (древнееврейском, древнегреческом и некоторые отрывки - на арамейском). Писались они более тысячи лет. В Библии собраны книги различных жанров: исторические, книги с проповедями, письма, песенники, любовная лирика. Библия также включает в себя географические исследования, архитектурные проекты, дневники путешественников, статистические данные, генеалогические древа, разные официальные документы. Более уместно ее было бы назвать библиотекой исторических документов иудейско-христианской культуры. Тем не менее церковь рассматривает эти разрозненные материалы как одну книгу и называет ее Священным Писанием. Что делает это собрание книг священным? По какому принципу все эти 66 книг собраны в одну книгу - Библию?
Авторитетность Библии
Здесь встает еще один вопрос, который касается авторитетности Библии. Церковь всегда считала Библию авторитетом, но сейчас идут ожесточенные споры по поводу того, какой смысл надо вкладывать в это понятие. Если Библия написана человеком, должны ли мы ей доверять так, как человеку? А может, она написана группой авторитетных экспертов, знатоков в области религии, и мы должны доверять ей только потому, что она написана знающими людьми? А может, ее авторитетность подобна авторитетности первоисточника для историка - как, например, изречения Фукидида для изучающих историю Пелопонесской войны? Все эти взгляды сегодня широко распространены, и все они формируют отношение к Библии как к относительному авторитету, к которому можно прибегнуть лишь в отдельных случаях. При таких взглядах Библия теряет свой абсолютный авторитет. Эксперты могут ошибаться, и даже Фукидид мог приукрасить свой рассказ. Следовательно, оба эти взгляда предполагают, что изучающим Библию иногда приходится исправлять ее погрешности. Но первые христиане отвергали такое отношение как богохульство, ибо полагали, что Писание непогрешимо, потому что божественно. Были ли они правы? И каким авторитетом обладает Библия?
На этот вопрос мы должны поискать ответ в самой Библии. Предвосхищая возможные возражения, хочу заметить, что обращаться к Библии в этом вопросе - не значит ходить по замкнутому кругу. Мы не полагаемся на авторитетность Библии, чтобы доказать авторитетность Библии. Мы просто пользуемся информацией, содержащейся в ней. Библия снабжает нас разными примерами, раскрывая взгляды различных людей. Среди них - Иисус Христос, учение которого было записано почти при Его жизни, пророки и псалмопевцы Ветхого Завета, апостолы Нового. Нам надо определить, каких же взглядов они придерживались. А примем ли мы их взгляды, ознакомившись с ними, зависит от того, доверяем ли мы этим людям или нет.
Откровение и Писание
Слова "Библия" в Библии нет. Новый Завет называет Ветхий не Библией, а писанием или писаниями. Мы и сейчас используем название "Священное Писание". Иногда в Новом Завете Ветхий называется Законом (причем, имеется в виду не только Пятикнижие, но также книги пророков и псалмы, см. Ин. 10:34-35; 15:25, где цитируются Пс. 81:6 и Пс. 34:19; 1 Кор. 14:21, где цитируется Ис. 28:11-12). "Закон" представляет еврейскую тору, то есть не просто собрание формальных постановлений, а авторитетное поучение в разной форме. Писания, содержащие авторитетные наставления от Бога, называются в 118-ом псалме "словом", "словами", "уставами", "заповедями", "судами", "откровениями" Бога. Именно такому отношению к Писанию учили Христос, апостолы, пророки и псалмопевцы.
Подводя итоги, можно сделать два вывода.
1. Писания- это историческая запись откровения. Они говорят нам, что на протяжении столетий Бог говорил и делал для того, чтобы грешный человек узнал Его как своего Господина, Судью и Спасителя. Начиная свой рассказ от сотворения и грехопадения, Писание повествует о деяниях Божьих от Его первого обещания о том, что семя жены поразит змея в голову, до исполнения этого обещания. Ветхий Завет рассказывает о том, как Бог призвал Авраама, как Он общался с патриархами, выводил Свой народ из Египта, давал закон, полагал царство, говорит о разделе царства; о пророках, об обещании Бога послать Христа, о повторном осуждении и последующем возрождении Израиля; о строительстве, разрушении и восстановлении храма, в который должен был прийти Господь. Новый Завет дополняет Ветхий, повествуя о пробуждении, вызванном служением Иоанна Крестителя, о спасительном служении Иисуса как пророка, священника и царя, о Его воскресении из мертвых, об излиянии Духа, об апостольской проповеди Евангелия. Получается, что Библия - это эпопея искупления. Исторические книги описывают процесс искупления вплоть до апостольских времен; проповеди пророков и послания объясняют его, применяют к жизни и предвосхищают кульминацию этой эпопеи - второе пришествие Иисуса Христа; псалмопевцы размышляют об искуплении, благодарят Бога за него, молятся о нем; авторы книг мудрости (Иов, Притчи, Екклесиаст) рассуждают о жизни в разных ее проявлениях, но непременно имея в виду искупление. Это тема всей Библии; главная причина, по которой 66 книг собраны в одну, именно в этом. Все они гармонично сочетаются, потому что говорят об одном и том же.
Это частично объясняет, почему апостолы были уверены в том, что Ветхий Завет написан и для христиан (ср. Рим. 4:23; 15:4; 1 Кор. 10:11; 2 Тим. 3:15; 1 Пет. 1:10). Они видели, что Ветхий Завет - это первая часть истории, которую завершают их послания. Как Ветхий Завет без евангелий - это фундамент без дома, так и евангелия без Ветхого Завета - это дом без фундамента. Поэтому апостолы заботились о том, чтобы первые христиане из язычников принимали Ветхий Завет как христианское Писание.
К счастью, мало кто из христианских богословов не согласен с этим. Но сейчас мы перейдем к следующему утверждению, которое у современных богословов вызывает множество возражений.
2. Писание - это откровение, представленное в виде исторической записи. Писание - это Слово Божье (Рим. 3:2), откровение, прямое или косвенное, Его разума и воли. Писание имеет божественную природу. "Все Писание [каждый отрывок - Прим. авт.] богодухновенно" (2 Тим. 3:16). Богодухновение и вдохновение - разные вещи. Первое, в отличие от второго, ничего общего с психическим состоянием человека не имеет. Богодухновенность Писания не означает, что оно было написано в состоянии экстаза или в минуты "просветления", или что люди, создававшие его, действовали как роботы или находились в трансе, когда разум их отключался. Возможно, так случалось, но не всегда, и это в общем-то не суть вопроса. "Богодухновенный" - это греческое слово "тхеопнеустос", которое дословно означает "выдохнутый Богом". Поэтому правильнее было бы сказать "боговыдохнутый". Это понятие относится не к авторам Библии, а к их книгам, в которых записано Слово. Таким образом, утверждение Павла можно толковать так: все в Писании - от Бога, поэтому Библию надо воспринимать как наставление от Бога. В богословии богодухновенность рассматривается как работа Духа Святого (Дух - значит "дыхание", "Божье дыхание"), который делает так, что люди пишут именно то, что Бог хочет, чтобы они написали для передачи Его мысли человеку. Они были "движимы Духом Святым", благодаря чему говорили от Бога (2 Пет. 1:21) и писали от Бога, потому что Писание - это, по словам Петра, записанное "вернейшее пророческое слово" (ст. 19). Богодухновенность дает возможность записанному слову быть словом Божьим. Итак, богодухновенное Писание - это записанное откровение.
У Писания двойное авторство. Люди писали его, и Бог писал его через людей. Писание - божественное произведение в такой же мере, как и человеческое. Писание - не только свидетельство человека о Боге, оно также свидетельство Бога о Себе. Слова Писания - слова Бога, которые Он говорит о Себе. Непосредственный автор Писания - человек, но главный его сочинитель - Бог Дух Святой. Писание часто цитируется и как слово человека (Моисея, Давида, Исаии, см. Рим. 10:5; 11:9; 10:20 и т.д.), и как слово Бога, произнесенное через человека (Деян. 4:25; 28:25), или как слово Святого Духа (Евр. 3:7; 10:15). Более того, некоторые мысли, высказанные в Ветхом Завете, цитируются человеком в Новом Завете (в качестве слов Бога) просто потому, что они были записаны в Ветхом Завете (ср. Мтф. 19:4; Евр. 3:7; Деян. 4:24; 13:34; цит. Быт. 2:24; Пс. 94:7; 2:1; Ис. 55:3 соответственно). К тому же Павел называет Писанием обетование Божье Аврааму и угрозы фараону, произнесенные тогда, когда слова Божьи еще не были записаны (Гал. 3:8; Рим. 9:17). Это указывает на тот факт, что для него понятия "Писание" и "Слово Божье" означают одно и то же.
Очевидно, что с точки зрения Христа и Его апостолов, то, что сказало Писание, сказал сам Бог. Они были убеждены, что все в Писании - пророчества в прямом смысле этого слова, то есть, что все авторы библейских книг были Божьим пером, так же как пророки, когда произносили пророчества, были Божьим голосом. Формулу "так говорит Господь" можно отнести не только к сказанному, но и к написанному. Это самая главная причина, по которой книги Библии считаются святыми (ср. 2 Тим. 3:15): не только потому, что повествуют о святом, но и потому, что Святой Дух - их автор. Вторая причина, по которой все эти 66 книг собраны в одну, состоит в том, что все они созданы одним разумом - разумом Бога Духа Святого.
Все вышесказанное, конечно же, не означает, что Бог не подстраивался под мировоззрение, темперамент, язык и стиль Своих писцов. Он делал это, хотя иногда пророки, которым Бог повелевал говорить, ничего не понимали из того, что говорили (1 Пет. 1:10-12). Однако это не говорит о том, что писцы были совершенными людьми и никогда не ошибались. Но мы верим, что Бог хранил их от ошибок, когда они писали книги Библии, поэтому они смогли точно изложить цели Бога и описать Его характер. Мы верим, что отрывок может не раскрывать затронутую тему полностью, но все, что он говорит на эту тему, - истинно. Мы верим так потому, что Писание - это записанное свидетельство Бога, который не может лгать и обманывать (Числ. 23:19; Тит. 1:2). Правдивость Бога гарантирует достоверность Писания. К тому же достоверность Ветхого Завета подтверждает Новый Завет. Христос и апостолы были убеждены в истинности ветхозаветной истории и постоянной действенности ветхозаветного учения, считая, что в Ветхом Завете Бог явил Свой разум и Свою волю. Поэтому свои утверждения они строили на основании Библии, ибо "не может нарушиться Писание" (Ин. 10:35; ср. Мтф. 5:18; Лк. 16:17). "Ибо написано..." - это был самый главный аргумент в споре. Не признавать сказанное в Писании означало не признавать сказанное самим Богом. Именно так Христос и апостолы относились к Писанию, Библия была для них божественным авторитетом. Если мы считаем, что Сын Божий и Его последователи, наделенные Духом, правильно понимали духовную реальность, то мы должны принять и разделить их отношение к Писанию так же, как мы принимаем и разделяем их взгляды в других вопросах жизни и веры.
Следствия богодухновенности
Итак, сделаем несколько выводов из того, что было сказано выше.
1. Каноничность основывается на богодухновенности. "Канон" означает "правило", канонические книги - это книги, в которых записано правило веры и жизни. А единственное правило жизни и веры - это Слово Божье. И таким образом получается, что каноническая книга должна быть богодухновенной, иначе говоря, каноническая книга - это записанное Слово Божье. Задача церкви состояла в том, чтобы, формируя канон Писания, определить, какая книга богодухновенна, а какая нет. Церковь не наделяет авторитетом собрание книг, написанных людьми. Она просто признает авторитет книг, имеющих божественное происхождение. Во-первых, христианская церковь получила в наследие уже сформированный ветхозаветный канон. А во-вторых, на основании обещания Христа мы знаем, что апостолами руководил Дух Святой (Ин. 14:26; 15:26; 16:13), поэтому их книги богодухновенны в том же смысле, что и писания Ветхого Завета (1 Кор. 2:12; 14:37; 1 Фес. 2:13). Таким образом, чтобы сформировать новозаветный канон (что и было сделано в течение ста лет после окончания апостольской эры), надо было определить, какие книги являются подлинно апостольскими, то есть какие книги были написаны или самими апостолами, или другими людьми, но с разрешения апостолов, или людьми, находившимися в центре событий, на которых откровение оказало воздействие через пророков и апостолов (ср. Еф. 3:5), и явно содержат апостольское учение. Послание к Евреям, послания Иакова, Иуды, Откровение (если его написал не апостол Иоанн - ученые мужи разнятся во мнениях по этому вопросу) - все эти книги написаны не апостолами, но содержат апостольское учение.
Многих волнует вопрос, нужное ли количество книг собрано в Новом Завете: может, их меньше или больше, чем должно быть? Здесь мы не будем обсуждать эту проблему, отметим лишь следующее.
1) У нас достаточно как внешних, так и внутренних доказательств того, что все двадцать семь новозаветных книг являются подлинными и богодухновенными, а все остальные книги, которые как будто бы написаны апостолами или которые повествуют о жизни Господа и Его двенадцати учеников, не подлинные и не богодухновенные.
2) Все книги Нового Завета внутренне едины, и церковь на протяжении всей истории слышит голос Господа во всех новозаветных книгах без исключения. Поэтому мы не имеем права уменьшать количество канонических книг, приписывая некотором из них более позднюю дату написания. Нас не должен смущать тот факт, что Мартин Лютер подвергал сомнению богодухновенность Послания Иакова, Откровения, Послания к Евреям и Послания Иуды (во многом потому, что не понимал их содержания) и что сегодня некоторые ученые сомневаются в том, писали ли апостолы Евангелие от Матфея, Иоанна, Послание к Ефесянам, пасторские послания и послания Иоанна. Ученые мужи с хорошей репутацией честно высказывают свои сомнения, но я возьму на себя смелость утверждать, что все они беспочвенны. Тем, кто хочет проверить мое последнее утверждение, рекомендую прочитать "Введение в Новый Завет" Дональда Гатрии статьи по этому вопросу в библейских словарях.
2. Авторитетность Библии основывается на богодухновенности. Сегодня многие считают, что Писание - это свидетельства людей о Боге, то есть в Библии более или менее точно приводятся божественные слова и описываются божественные дела. Но это лишь часть истины. Писание, в первую очередь, - это свидетельство Бога о Себе, и авторитетность его основывается главным образом на том факте, что это Его Слово. Почему мы должны верить библейской истории, принимать библейское учение, доверять обещаниям Писания и подчиняться заповедям из Писания? Потому что Писание - это записанные слова нашего Творца. "Так говорит Господь". Таким образом, жизнь веры и послушания основывается на том, что говорит Писание и что говорит Бог. Христос не будет по-настоящему господствовать в сердце человека до тех пор, пока Писание не будет господствовать над его разумом и сознанием. Если вы почитаете Христа и Его Отца, тогда преклонитесь перед Священным Писанием, в котором Отец через Духа свидетельствует о Сыне. Это не суеверие. Это чистая и истинная вера. Это просто христианство.
3. Толкование Библии основывается на богодухновенности. Толкование, с точки зрения Библии, - это выяснение того, что же Писание говорит нам, современным людям. Но те, кто воспринимает Библию только лишь как выражение религиозных переживаний жителей древнего Средиземноморья, никогда не скажут вам, как же найти в ней слова Бога, адресованные людям, живущим сегодня. Большинство протестантов прошлого столетия не имели четкого представления по этому вопросу (сейчас в некотором смысле дела обстоят еще хуже). Но если мы вновь признаем, что в Писании содержится учение Божье и что ни Бог, ни Христос, ни природа человека, ни его нужды, ни покаяние, ни вера, ни праведность не изменились с тех пор, как книги Библии были собраны в единое целое, мы, анализируя и применяя в своей жизни написанное в Святой книге, сможем без проблем услышать, что же Бог говорит нам, живущим сегодня. Чтобы изучить законодательство страны, мы должны рассмотреть то, какие решения выносили судьи в суде. Когда мы поймем, какими же принципами они при этом руководствовались, тогда мы сможем увидеть, как этот же закон можно применить к нам. Точно так же и при изучении Библии. Если мы внимательно посмотрим на взаимоотношения Бога и Его рабов в библейские времена, то обязательно увидим в этих взаимоотношениях себя и узнаем, как Бог действует. При этом мы должны быть очень внимательными, чтобы не упустить из виду то, что нужно заметить. Чтобы добиться в этом сложном деле успеха, нам надо полностью положиться на помощь Святого Духа, нашего божественного учителя (ср. 1 Ин. 2:20, 27). Его работа заключается в том, чтобы через проповедь и изучение Библии с молитвой показывать нам наши нужды, открывать, что Бог говорит нам о них словами Писания.
Чтобы правильно толковать Писание, нужно иметь четкое представление о двух моментах, которые иногда вызывают затруднения. Во-первых, надо понимать, что разные слова выполняют разные функции. Этим вопросом сегодня занимаются и языковеды, и философы, и богословы. Слова в Писании, как и в любом другом тексте, составляются в предложения, которые отличаются друг от друга по смысловой нагрузке и цели высказывания. Так, одни информируют нас о чем-то (например, "Бог правит", или "Я заключил завет"), другие повелевают что-то сделать (например, "всегда радуйтесь"), третьи при помощи образного описания дают более глубокое представление о том, что уже было известно раньше (например, притчи Христа), четвертые вызывают определенные эмоции (доверие, любовь, веру, страх, раскаяние, надежду, радость, поклонение и т.д.) или показывают отношение людей друг к другу (например, "я люблю тебя"). Все эти различные по своим функциям предложения предназначены в Библии так же и для нас, как и для тех, кому они были адресованы в первую очередь. Мы не должны воображать, что они предназначены только для того, чтобы информировать и повелевать - это одна крайность. С другой стороны, нельзя думать, что если они обладают более широким спектром функций, то та конкретная информация и те конкретные заповеди, которые в них даны, имеют второстепенное значение и поэтому на них можно не обращать внимания. Оба эти представления ошибочны и приводят к плохим последствиям.
Во-вторых, мы должны понимать, каким образом Бог говорит нам. Это важно для того, чтобы смотреть на себя и на те обстоятельства, в которых мы находимся, так, как Он смотрит. Он ведет нас (иногда являя Свою волю постепенно, а иногда в мгновение ока), чтобы показать, как те или иные библейские истины касаются нашей жизни и жизни других людей. Новый Завет учит христиан полагать свою веру и жизнь не на чувственном и нерациональном основании, а на апостольском учении, основанном на Ветхом Завете, то есть на Библии. Павел очень подозрительно относится к людям, которые полагают свою веру на видениях (см. Кол. 2:18). Конечно же, мы не можем запретить Богу посылать нам откровения каким-то другим способом, не через Писание (в конце концов, Он Бог!), но все же у нас есть право утверждать, что Новый Завет не дает нам никаких оснований думать, что христиане будут слышать слова Божьи как-то иначе, нежели прилежно применяя в своей жизни то, что нам, христианам двадцатого века, открывает Священное Писание. И здесь мы переходим к заключительной мысли.
Мы нуждаемся в Писании
"Слово Твое - светильник ноге моей и свет стезе моей" (Пс. 118:105). Посмотрите на картину, которую рисует псалмопевец. Давид вынужден был путешествовать. (Писание часто изображает жизнь как путешествие.) Он был в темноте, не видел дороги и наверняка потерялся и покалечился, если бы продвигался вслепую. (Это образ нашего неведения Божьей воли, нашей неспособности осознать это и избавиться от этого.) Но вот у Давида в руках светильник. Теперь он может различить дорогу перед собой и продвигаться по ней шаг за шагом, хотя тьма все еще окружает его. (Этот образ показывает, что слова Божьи указывают нам, как жить.) Восклицание псалмопевца - это одновременно и хвала, и благодарность, и увещевание, и свидетельство, и выражение уверенности. Хвала потому, что Бог дал людям столь ценный дар - Свое слово; благодарность потому, что псалмопевец осознает, как сильно нуждается в Слове сам и каким бы несчастным он был без него; увещевание самому себе и всем тем, кто будет читать его псалом, в том, чтобы всегда по достоинству оценивать слово Божье и использовать его по назначению; свидетельство о том, что он на опыте уже убедился в силе Слова; уверенность в том, что оно и далее будет пребывать с ним.
Псалмопевец должен был помнить Пятикнижие, закон Моисеев, чтобы размышлять над ним. У нас же есть полная Библия в виде напечатанной книги. И как хорошо мы ее знаем? Насколько сильно любим? Счастливы ли мы от того, что, пренебрегая современным скептицизмом, делаем слова псалмопевца реальностью своей жизни?
В этом псалме из 176 почти 170 стихов прославляют служение явленного Божьего слова в жизни благочестивого человека, ибо слово - источник водительства, надежды, силы, смирения, чистоты и радости. В Пс. 18:8-15 и во 2 Тим. 3:15-17 говорится о том же, но более кратко. Знаем ли мы, как знали псалмопевец и апостол Павел, что Писание в силе изменить, направить в другую сторону и обновить нашу безобразную жизнь?
Почему соприкосновение с духовным словом Божьим одних людей полностью изменяет, а других оставляет равнодушными? Во-первых, некоторые из них позволяют написанному слову вести их к живому Слову, Иисусу Христу, к которому оно постоянно направляет нас, а другие нет. Во-вторых, не все приходят к Библии с желанием утолить голод, с надеждой на то, что она может что-то дать, не все хотят каждый день слышать, что говорит Бог. "Открой уста твои, и Я наполню их", - говорит Господь (Пс. 80:11). Открытые уста показывают, что человек голоден и зависим. "Открываю уста мои и вздыхаю, ибо заповедей Твоих жажду", - отвечает псалмопевец (Пс. 118:139). Жажда Бога, появляющаяся, когда человек осознает, что Бог необходим ему, определяет, насколько сильно, или наоборот, как мало Писание влияет на нас. Так проверьте же свое сердце!
Епископ Дж. К. Райл почти столетие назад написал слова, которые остаются актуальными до сих пор:
"Вы живете в мире, и ваша душа находится в нем в постоянной опасности. Враги окружают вас со всех сторон. Ваше сердце обманывает вас. Плохих примеров бесчисленное множество. Сатана в поте лица работает для того, чтобы увести вас с пути истинного. Лжеучений самого разного рода не счесть. Все это очень, очень опасно.
Чтобы уцелеть, нужно хорошо вооружиться. Вы должны взять у Господа оружие, которое Он предлагает вам, чтобы помочь. Вы должны сохранить свой разум при помощи Священного Писания. Вот что значит быть хорошо вооруженным.
Вооружитесь полным знанием написанного слова Божьего. Постоянно читайте Библию, узнавайте ее. Если вы забудете о Библии, то уже ничто не удержит вас от ошибки, если красноречивый приверженец лжеучения встретится на вашем пути. Сделайте для себя правилом не принимать ничего из того, что не доказывается на основании Писания. Только одна Библия непогрешима... На самом ли деле вы используете Библию так, как должно?
Сегодня многие из тех, кто верят в Библию, почти совсем ее не читают. Не говорит ли вам ваша совесть, что и вы поступаете так же?
А если так, то вы человек, который, скорее всего, получит лишь незначительную помощь от Библии во время нужды. Испытания - это серьезные жизненные переживания... Ваш запас утешений из Библии в один прекрасный день может иссякнуть.
А если так, то вы тот человек, который не любит утверждаться в истине. Я не удивлюсь, если услышу, что вас постоянно беспокоят сомнения и вопросы об уверенности, благодати, вере, верности до конца и т.д. Дьявол - матерый и хитрый враг. Он охотно процитирует вам Писание, если понадобится. А вы сейчас не готовы сразиться с ним с помощью своего оружия... Ваши руки не могут крепко держать меч.
А если так, то вы тот человек, который любит допускать ошибки в жизни. Меня не удивит, если у вас есть проблемы в браке, проблемы с вашими детьми, проблемы с главенством в семье, проблемы на работе. Мир, в котором вы плывете, полон камней и мелей, а вы не умеете обращаться с картой.
А если так, то вы тот человек, которого лжеучитель может легко на время сбить с пути. Я не удивлюсь, если один из этих умных красноречивых людей, убедительно преподнося свою теорию, заставит вас совершить ошибку. Вам не хватает балласта (истины). Не диво, что вас бросает из стороны в сторону, как пробку на волнах.
Это не очень приятное положение. Я бы хотел, чтобы никто из вас не попал в него. Прислушайтесь к моему совету: не просто читайте Библию по чуть-чуть, а читайте много, очень много... Помните, у вас много врагов. Вооружитесь!"
|
|
Слова Бога. ПИСАНИЕ. Джеймс Пакер |
Эта глава посвящена книге, которая в том виде, как она стоит на вашей книжной полке, носит название Библия, или Священное Писание. "Библия" - это греческое слово, которое значит "книга". Но это название не совсем отражает суть. Потому что если вы откроете Библию, то увидите, что в ней собрано 66 отдельных книг, написанных на трех разных языках (древнееврейском, древнегреческом и некоторые отрывки - на арамейском). Писались они более тысячи лет. В Библии собраны книги различных жанров: исторические, книги с проповедями, письма, песенники, любовная лирика. Библия также включает в себя географические исследования, архитектурные проекты, дневники путешественников, статистические данные, генеалогические древа, разные официальные документы. Более уместно ее было бы назвать библиотекой исторических документов иудейско-христианской культуры. Тем не менее церковь рассматривает эти разрозненные материалы как одну книгу и называет ее Священным Писанием. Что делает это собрание книг священным? По какому принципу все эти 66 книг собраны в одну книгу - Библию?
Авторитетность Библии
Здесь встает еще один вопрос, который касается авторитетности Библии. Церковь всегда считала Библию авторитетом, но сейчас идут ожесточенные споры по поводу того, какой смысл надо вкладывать в это понятие. Если Библия написана человеком, должны ли мы ей доверять так, как человеку? А может, она написана группой авторитетных экспертов, знатоков в области религии, и мы должны доверять ей только потому, что она написана знающими людьми? А может, ее авторитетность подобна авторитетности первоисточника для историка - как, например, изречения Фукидида для изучающих историю Пелопонесской войны? Все эти взгляды сегодня широко распространены, и все они формируют отношение к Библии как к относительному авторитету, к которому можно прибегнуть лишь в отдельных случаях. При таких взглядах Библия теряет свой абсолютный авторитет. Эксперты могут ошибаться, и даже Фукидид мог приукрасить свой рассказ. Следовательно, оба эти взгляда предполагают, что изучающим Библию иногда приходится исправлять ее погрешности. Но первые христиане отвергали такое отношение как богохульство, ибо полагали, что Писание непогрешимо, потому что божественно. Были ли они правы? И каким авторитетом обладает Библия?
На этот вопрос мы должны поискать ответ в самой Библии. Предвосхищая возможные возражения, хочу заметить, что обращаться к Библии в этом вопросе - не значит ходить по замкнутому кругу. Мы не полагаемся на авторитетность Библии, чтобы доказать авторитетность Библии. Мы просто пользуемся информацией, содержащейся в ней. Библия снабжает нас разными примерами, раскрывая взгляды различных людей. Среди них - Иисус Христос, учение которого было записано почти при Его жизни, пророки и псалмопевцы Ветхого Завета, апостолы Нового. Нам надо определить, каких же взглядов они придерживались. А примем ли мы их взгляды, ознакомившись с ними, зависит от того, доверяем ли мы этим людям или нет.
Откровение и Писание
Слова "Библия" в Библии нет. Новый Завет называет Ветхий не Библией, а писанием или писаниями. Мы и сейчас используем название "Священное Писание". Иногда в Новом Завете Ветхий называется Законом (причем, имеется в виду не только Пятикнижие, но также книги пророков и псалмы, см. Ин. 10:34-35; 15:25, где цитируются Пс. 81:6 и Пс. 34:19; 1 Кор. 14:21, где цитируется Ис. 28:11-12). "Закон" представляет еврейскую тору, то есть не просто собрание формальных постановлений, а авторитетное поучение в разной форме. Писания, содержащие авторитетные наставления от Бога, называются в 118-ом псалме "словом", "словами", "уставами", "заповедями", "судами", "откровениями" Бога. Именно такому отношению к Писанию учили Христос, апостолы, пророки и псалмопевцы.
Подводя итоги, можно сделать два вывода.
1. Писания- это историческая запись откровения. Они говорят нам, что на протяжении столетий Бог говорил и делал для того, чтобы грешный человек узнал Его как своего Господина, Судью и Спасителя. Начиная свой рассказ от сотворения и грехопадения, Писание повествует о деяниях Божьих от Его первого обещания о том, что семя жены поразит змея в голову, до исполнения этого обещания. Ветхий Завет рассказывает о том, как Бог призвал Авраама, как Он общался с патриархами, выводил Свой народ из Египта, давал закон, полагал царство, говорит о разделе царства; о пророках, об обещании Бога послать Христа, о повторном осуждении и последующем возрождении Израиля; о строительстве, разрушении и восстановлении храма, в который должен был прийти Господь. Новый Завет дополняет Ветхий, повествуя о пробуждении, вызванном служением Иоанна Крестителя, о спасительном служении Иисуса как пророка, священника и царя, о Его воскресении из мертвых, об излиянии Духа, об апостольской проповеди Евангелия. Получается, что Библия - это эпопея искупления. Исторические книги описывают процесс искупления вплоть до апостольских времен; проповеди пророков и послания объясняют его, применяют к жизни и предвосхищают кульминацию этой эпопеи - второе пришествие Иисуса Христа; псалмопевцы размышляют об искуплении, благодарят Бога за него, молятся о нем; авторы книг мудрости (Иов, Притчи, Екклесиаст) рассуждают о жизни в разных ее проявлениях, но непременно имея в виду искупление. Это тема всей Библии; главная причина, по которой 66 книг собраны в одну, именно в этом. Все они гармонично сочетаются, потому что говорят об одном и том же.
Это частично объясняет, почему апостолы были уверены в том, что Ветхий Завет написан и для христиан (ср. Рим. 4:23; 15:4; 1 Кор. 10:11; 2 Тим. 3:15; 1 Пет. 1:10). Они видели, что Ветхий Завет - это первая часть истории, которую завершают их послания. Как Ветхий Завет без евангелий - это фундамент без дома, так и евангелия без Ветхого Завета - это дом без фундамента. Поэтому апостолы заботились о том, чтобы первые христиане из язычников принимали Ветхий Завет как христианское Писание.
К счастью, мало кто из христианских богословов не согласен с этим. Но сейчас мы перейдем к следующему утверждению, которое у современных богословов вызывает множество возражений.
2. Писание - это откровение, представленное в виде исторической записи. Писание - это Слово Божье (Рим. 3:2), откровение, прямое или косвенное, Его разума и воли. Писание имеет божественную природу. "Все Писание [каждый отрывок - Прим. авт.] богодухновенно" (2 Тим. 3:16). Богодухновение и вдохновение - разные вещи. Первое, в отличие от второго, ничего общего с психическим состоянием человека не имеет. Богодухновенность Писания не означает, что оно было написано в состоянии экстаза или в минуты "просветления", или что люди, создававшие его, действовали как роботы или находились в трансе, когда разум их отключался. Возможно, так случалось, но не всегда, и это в общем-то не суть вопроса. "Богодухновенный" - это греческое слово "тхеопнеустос", которое дословно означает "выдохнутый Богом". Поэтому правильнее было бы сказать "боговыдохнутый". Это понятие относится не к авторам Библии, а к их книгам, в которых записано Слово. Таким образом, утверждение Павла можно толковать так: все в Писании - от Бога, поэтому Библию надо воспринимать как наставление от Бога. В богословии богодухновенность рассматривается как работа Духа Святого (Дух - значит "дыхание", "Божье дыхание"), который делает так, что люди пишут именно то, что Бог хочет, чтобы они написали для передачи Его мысли человеку. Они были "движимы Духом Святым", благодаря чему говорили от Бога (2 Пет. 1:21) и писали от Бога, потому что Писание - это, по словам Петра, записанное "вернейшее пророческое слово" (ст. 19). Богодухновенность дает возможность записанному слову быть словом Божьим. Итак, богодухновенное Писание - это записанное откровение.
У Писания двойное авторство. Люди писали его, и Бог писал его через людей. Писание - божественное произведение в такой же мере, как и человеческое. Писание - не только свидетельство человека о Боге, оно также свидетельство Бога о Себе. Слова Писания - слова Бога, которые Он говорит о Себе. Непосредственный автор Писания - человек, но главный его сочинитель - Бог Дух Святой. Писание часто цитируется и как слово человека (Моисея, Давида, Исаии, см. Рим. 10:5; 11:9; 10:20 и т.д.), и как слово Бога, произнесенное через человека (Деян. 4:25; 28:25), или как слово Святого Духа (Евр. 3:7; 10:15). Более того, некоторые мысли, высказанные в Ветхом Завете, цитируются человеком в Новом Завете (в качестве слов Бога) просто потому, что они были записаны в Ветхом Завете (ср. Мтф. 19:4; Евр. 3:7; Деян. 4:24; 13:34; цит. Быт. 2:24; Пс. 94:7; 2:1; Ис. 55:3 соответственно). К тому же Павел называет Писанием обетование Божье Аврааму и угрозы фараону, произнесенные тогда, когда слова Божьи еще не были записаны (Гал. 3:8; Рим. 9:17). Это указывает на тот факт, что для него понятия "Писание" и "Слово Божье" означают одно и то же.
Очевидно, что с точки зрения Христа и Его апостолов, то, что сказало Писание, сказал сам Бог. Они были убеждены, что все в Писании - пророчества в прямом смысле этого слова, то есть, что все авторы библейских книг были Божьим пером, так же как пророки, когда произносили пророчества, были Божьим голосом. Формулу "так говорит Господь" можно отнести не только к сказанному, но и к написанному. Это самая главная причина, по которой книги Библии считаются святыми (ср. 2 Тим. 3:15): не только потому, что повествуют о святом, но и потому, что Святой Дух - их автор. Вторая причина, по которой все эти 66 книг собраны в одну, состоит в том, что все они созданы одним разумом - разумом Бога Духа Святого.
Все вышесказанное, конечно же, не означает, что Бог не подстраивался под мировоззрение, темперамент, язык и стиль Своих писцов. Он делал это, хотя иногда пророки, которым Бог повелевал говорить, ничего не понимали из того, что говорили (1 Пет. 1:10-12). Однако это не говорит о том, что писцы были совершенными людьми и никогда не ошибались. Но мы верим, что Бог хранил их от ошибок, когда они писали книги Библии, поэтому они смогли точно изложить цели Бога и описать Его характер. Мы верим, что отрывок может не раскрывать затронутую тему полностью, но все, что он говорит на эту тему, - истинно. Мы верим так потому, что Писание - это записанное свидетельство Бога, который не может лгать и обманывать (Числ. 23:19; Тит. 1:2). Правдивость Бога гарантирует достоверность Писания. К тому же достоверность Ветхого Завета подтверждает Новый Завет. Христос и апостолы были убеждены в истинности ветхозаветной истории и постоянной действенности ветхозаветного учения, считая, что в Ветхом Завете Бог явил Свой разум и Свою волю. Поэтому свои утверждения они строили на основании Библии, ибо "не может нарушиться Писание" (Ин. 10:35; ср. Мтф. 5:18; Лк. 16:17). "Ибо написано..." - это был самый главный аргумент в споре. Не признавать сказанное в Писании означало не признавать сказанное самим Богом. Именно так Христос и апостолы относились к Писанию, Библия была для них божественным авторитетом. Если мы считаем, что Сын Божий и Его последователи, наделенные Духом, правильно понимали духовную реальность, то мы должны принять и разделить их отношение к Писанию так же, как мы принимаем и разделяем их взгляды в других вопросах жизни и веры.
Следствия богодухновенности
Итак, сделаем несколько выводов из того, что было сказано выше.
1. Каноничность основывается на богодухновенности. "Канон" означает "правило", канонические книги - это книги, в которых записано правило веры и жизни. А единственное правило жизни и веры - это Слово Божье. И таким образом получается, что каноническая книга должна быть богодухновенной, иначе говоря, каноническая книга - это записанное Слово Божье. Задача церкви состояла в том, чтобы, формируя канон Писания, определить, какая книга богодухновенна, а какая нет. Церковь не наделяет авторитетом собрание книг, написанных людьми. Она просто признает авторитет книг, имеющих божественное происхождение. Во-первых, христианская церковь получила в наследие уже сформированный ветхозаветный канон. А во-вторых, на основании обещания Христа мы знаем, что апостолами руководил Дух Святой (Ин. 14:26; 15:26; 16:13), поэтому их книги богодухновенны в том же смысле, что и писания Ветхого Завета (1 Кор. 2:12; 14:37; 1 Фес. 2:13). Таким образом, чтобы сформировать новозаветный канон (что и было сделано в течение ста лет после окончания апостольской эры), надо было определить, какие книги являются подлинно апостольскими, то есть какие книги были написаны или самими апостолами, или другими людьми, но с разрешения апостолов, или людьми, находившимися в центре событий, на которых откровение оказало воздействие через пророков и апостолов (ср. Еф. 3:5), и явно содержат апостольское учение. Послание к Евреям, послания Иакова, Иуды, Откровение (если его написал не апостол Иоанн - ученые мужи разнятся во мнениях по этому вопросу) - все эти книги написаны не апостолами, но содержат апостольское учение.
Многих волнует вопрос, нужное ли количество книг собрано в Новом Завете: может, их меньше или больше, чем должно быть? Здесь мы не будем обсуждать эту проблему, отметим лишь следующее.
1) У нас достаточно как внешних, так и внутренних доказательств того, что все двадцать семь новозаветных книг являются подлинными и богодухновенными, а все остальные книги, которые как будто бы написаны апостолами или которые повествуют о жизни Господа и Его двенадцати учеников, не подлинные и не богодухновенные.
2) Все книги Нового Завета внутренне едины, и церковь на протяжении всей истории слышит голос Господа во всех новозаветных книгах без исключения. Поэтому мы не имеем права уменьшать количество канонических книг, приписывая некотором из них более позднюю дату написания. Нас не должен смущать тот факт, что Мартин Лютер подвергал сомнению богодухновенность Послания Иакова, Откровения, Послания к Евреям и Послания Иуды (во многом потому, что не понимал их содержания) и что сегодня некоторые ученые сомневаются в том, писали ли апостолы Евангелие от Матфея, Иоанна, Послание к Ефесянам, пасторские послания и послания Иоанна. Ученые мужи с хорошей репутацией честно высказывают свои сомнения, но я возьму на себя смелость утверждать, что все они беспочвенны. Тем, кто хочет проверить мое последнее утверждение, рекомендую прочитать "Введение в Новый Завет" Дональда Гатрии статьи по этому вопросу в библейских словарях.
2. Авторитетность Библии основывается на богодухновенности. Сегодня многие считают, что Писание - это свидетельства людей о Боге, то есть в Библии более или менее точно приводятся божественные слова и описываются божественные дела. Но это лишь часть истины. Писание, в первую очередь, - это свидетельство Бога о Себе, и авторитетность его основывается главным образом на том факте, что это Его Слово. Почему мы должны верить библейской истории, принимать библейское учение, доверять обещаниям Писания и подчиняться заповедям из Писания? Потому что Писание - это записанные слова нашего Творца. "Так говорит Господь". Таким образом, жизнь веры и послушания основывается на том, что говорит Писание и что говорит Бог. Христос не будет по-настоящему господствовать в сердце человека до тех пор, пока Писание не будет господствовать над его разумом и сознанием. Если вы почитаете Христа и Его Отца, тогда преклонитесь перед Священным Писанием, в котором Отец через Духа свидетельствует о Сыне. Это не суеверие. Это чистая и истинная вера. Это просто христианство.
3. Толкование Библии основывается на богодухновенности. Толкование, с точки зрения Библии, - это выяснение того, что же Писание говорит нам, современным людям. Но те, кто воспринимает Библию только лишь как выражение религиозных переживаний жителей древнего Средиземноморья, никогда не скажут вам, как же найти в ней слова Бога, адресованные людям, живущим сегодня. Большинство протестантов прошлого столетия не имели четкого представления по этому вопросу (сейчас в некотором смысле дела обстоят еще хуже). Но если мы вновь признаем, что в Писании содержится учение Божье и что ни Бог, ни Христос, ни природа человека, ни его нужды, ни покаяние, ни вера, ни праведность не изменились с тех пор, как книги Библии были собраны в единое целое, мы, анализируя и применяя в своей жизни написанное в Святой книге, сможем без проблем услышать, что же Бог говорит нам, живущим сегодня. Чтобы изучить законодательство страны, мы должны рассмотреть то, какие решения выносили судьи в суде. Когда мы поймем, какими же принципами они при этом руководствовались, тогда мы сможем увидеть, как этот же закон можно применить к нам. Точно так же и при изучении Библии. Если мы внимательно посмотрим на взаимоотношения Бога и Его рабов в библейские времена, то обязательно увидим в этих взаимоотношениях себя и узнаем, как Бог действует. При этом мы должны быть очень внимательными, чтобы не упустить из виду то, что нужно заметить. Чтобы добиться в этом сложном деле успеха, нам надо полностью положиться на помощь Святого Духа, нашего божественного учителя (ср. 1 Ин. 2:20, 27). Его работа заключается в том, чтобы через проповедь и изучение Библии с молитвой показывать нам наши нужды, открывать, что Бог говорит нам о них словами Писания.
Чтобы правильно толковать Писание, нужно иметь четкое представление о двух моментах, которые иногда вызывают затруднения. Во-первых, надо понимать, что разные слова выполняют разные функции. Этим вопросом сегодня занимаются и языковеды, и философы, и богословы. Слова в Писании, как и в любом другом тексте, составляются в предложения, которые отличаются друг от друга по смысловой нагрузке и цели высказывания. Так, одни информируют нас о чем-то (например, "Бог правит", или "Я заключил завет"), другие повелевают что-то сделать (например, "всегда радуйтесь"), третьи при помощи образного описания дают более глубокое представление о том, что уже было известно раньше (например, притчи Христа), четвертые вызывают определенные эмоции (доверие, любовь, веру, страх, раскаяние, надежду, радость, поклонение и т.д.) или показывают отношение людей друг к другу (например, "я люблю тебя"). Все эти различные по своим функциям предложения предназначены в Библии так же и для нас, как и для тех, кому они были адресованы в первую очередь. Мы не должны воображать, что они предназначены только для того, чтобы информировать и повелевать - это одна крайность. С другой стороны, нельзя думать, что если они обладают более широким спектром функций, то та конкретная информация и те конкретные заповеди, которые в них даны, имеют второстепенное значение и поэтому на них можно не обращать внимания. Оба эти представления ошибочны и приводят к плохим последствиям.
Во-вторых, мы должны понимать, каким образом Бог говорит нам. Это важно для того, чтобы смотреть на себя и на те обстоятельства, в которых мы находимся, так, как Он смотрит. Он ведет нас (иногда являя Свою волю постепенно, а иногда в мгновение ока), чтобы показать, как те или иные библейские истины касаются нашей жизни и жизни других людей. Новый Завет учит христиан полагать свою веру и жизнь не на чувственном и нерациональном основании, а на апостольском учении, основанном на Ветхом Завете, то есть на Библии. Павел очень подозрительно относится к людям, которые полагают свою веру на видениях (см. Кол. 2:18). Конечно же, мы не можем запретить Богу посылать нам откровения каким-то другим способом, не через Писание (в конце концов, Он Бог!), но все же у нас есть право утверждать, что Новый Завет не дает нам никаких оснований думать, что христиане будут слышать слова Божьи как-то иначе, нежели прилежно применяя в своей жизни то, что нам, христианам двадцатого века, открывает Священное Писание. И здесь мы переходим к заключительной мысли.
Мы нуждаемся в Писании
"Слово Твое - светильник ноге моей и свет стезе моей" (Пс. 118:105). Посмотрите на картину, которую рисует псалмопевец. Давид вынужден был путешествовать. (Писание часто изображает жизнь как путешествие.) Он был в темноте, не видел дороги и наверняка потерялся и покалечился, если бы продвигался вслепую. (Это образ нашего неведения Божьей воли, нашей неспособности осознать это и избавиться от этого.) Но вот у Давида в руках светильник. Теперь он может различить дорогу перед собой и продвигаться по ней шаг за шагом, хотя тьма все еще окружает его. (Этот образ показывает, что слова Божьи указывают нам, как жить.) Восклицание псалмопевца - это одновременно и хвала, и благодарность, и увещевание, и свидетельство, и выражение уверенности. Хвала потому, что Бог дал людям столь ценный дар - Свое слово; благодарность потому, что псалмопевец осознает, как сильно нуждается в Слове сам и каким бы несчастным он был без него; увещевание самому себе и всем тем, кто будет читать его псалом, в том, чтобы всегда по достоинству оценивать слово Божье и использовать его по назначению; свидетельство о том, что он на опыте уже убедился в силе Слова; уверенность в том, что оно и далее будет пребывать с ним.
Псалмопевец должен был помнить Пятикнижие, закон Моисеев, чтобы размышлять над ним. У нас же есть полная Библия в виде напечатанной книги. И как хорошо мы ее знаем? Насколько сильно любим? Счастливы ли мы от того, что, пренебрегая современным скептицизмом, делаем слова псалмопевца реальностью своей жизни?
В этом псалме из 176 почти 170 стихов прославляют служение явленного Божьего слова в жизни благочестивого человека, ибо слово - источник водительства, надежды, силы, смирения, чистоты и радости. В Пс. 18:8-15 и во 2 Тим. 3:15-17 говорится о том же, но более кратко. Знаем ли мы, как знали псалмопевец и апостол Павел, что Писание в силе изменить, направить в другую сторону и обновить нашу безобразную жизнь?
Почему соприкосновение с духовным словом Божьим одних людей полностью изменяет, а других оставляет равнодушными? Во-первых, некоторые из них позволяют написанному слову вести их к живому Слову, Иисусу Христу, к которому оно постоянно направляет нас, а другие нет. Во-вторых, не все приходят к Библии с желанием утолить голод, с надеждой на то, что она может что-то дать, не все хотят каждый день слышать, что говорит Бог. "Открой уста твои, и Я наполню их", - говорит Господь (Пс. 80:11). Открытые уста показывают, что человек голоден и зависим. "Открываю уста мои и вздыхаю, ибо заповедей Твоих жажду", - отвечает псалмопевец (Пс. 118:139). Жажда Бога, появляющаяся, когда человек осознает, что Бог необходим ему, определяет, насколько сильно, или наоборот, как мало Писание влияет на нас. Так проверьте же свое сердце!
Епископ Дж. К. Райл почти столетие назад написал слова, которые остаются актуальными до сих пор:
"Вы живете в мире, и ваша душа находится в нем в постоянной опасности. Враги окружают вас со всех сторон. Ваше сердце обманывает вас. Плохих примеров бесчисленное множество. Сатана в поте лица работает для того, чтобы увести вас с пути истинного. Лжеучений самого разного рода не счесть. Все это очень, очень опасно.
Чтобы уцелеть, нужно хорошо вооружиться. Вы должны взять у Господа оружие, которое Он предлагает вам, чтобы помочь. Вы должны сохранить свой разум при помощи Священного Писания. Вот что значит быть хорошо вооруженным.
Вооружитесь полным знанием написанного слова Божьего. Постоянно читайте Библию, узнавайте ее. Если вы забудете о Библии, то уже ничто не удержит вас от ошибки, если красноречивый приверженец лжеучения встретится на вашем пути. Сделайте для себя правилом не принимать ничего из того, что не доказывается на основании Писания. Только одна Библия непогрешима... На самом ли деле вы используете Библию так, как должно?
Сегодня многие из тех, кто верят в Библию, почти совсем ее не читают. Не говорит ли вам ваша совесть, что и вы поступаете так же?
А если так, то вы человек, который, скорее всего, получит лишь незначительную помощь от Библии во время нужды. Испытания - это серьезные жизненные переживания... Ваш запас утешений из Библии в один прекрасный день может иссякнуть.
А если так, то вы тот человек, который не любит утверждаться в истине. Я не удивлюсь, если услышу, что вас постоянно беспокоят сомнения и вопросы об уверенности, благодати, вере, верности до конца и т.д. Дьявол - матерый и хитрый враг. Он охотно процитирует вам Писание, если понадобится. А вы сейчас не готовы сразиться с ним с помощью своего оружия... Ваши руки не могут крепко держать меч.
А если так, то вы тот человек, который любит допускать ошибки в жизни. Меня не удивит, если у вас есть проблемы в браке, проблемы с вашими детьми, проблемы с главенством в семье, проблемы на работе. Мир, в котором вы плывете, полон камней и мелей, а вы не умеете обращаться с картой.
А если так, то вы тот человек, которого лжеучитель может легко на время сбить с пути. Я не удивлюсь, если один из этих умных красноречивых людей, убедительно преподнося свою теорию, заставит вас совершить ошибку. Вам не хватает балласта (истины). Не диво, что вас бросает из стороны в сторону, как пробку на волнах.
Это не очень приятное положение. Я бы хотел, чтобы никто из вас не попал в него. Прислушайтесь к моему совету: не просто читайте Библию по чуть-чуть, а читайте много, очень много... Помните, у вас много врагов. Вооружитесь!"
|
|
Еврейский вопрос. Владимир Филимонович Марцинковский |
Лет десять тому назад я читал лекцию на данную тему в Москве, в Политехническом музее (Лекция была прочитана в СССР также в Самаре (университет), а затем в Чехословакии - в Праге (Студенческий дом), в Германии (Берлин, Франкфурт-на-Майне), во Франции (Париж), в Польше (Варшава, Белосток, Гродно, Луцк, Ровно, Острог, Брест-Литовск и др.), в Румынии (Бухарест, Кишинев, Галац, Рени) и, наконец в 1932 году в Иерусалиме. После лекции обычно происходил свободный обмен мнениями или я отвечал на задаваемые мне вопросы). Прежде чем говорите публично по поводу еврейского вопроса, я посетил московского раввина Якова Исаевича Мазэ, известного своей ученостью и духовным авторитетом среди евреев. Мне хотелось проверить свои основные мысли о судьбе еврейского народа в личной, интимной беседе с одним из его выдающихся руководителей.
Я. И. Мазэ принял меня очень радушно и с большим интересом отнесся к моим выводам. Мы прочитали вместе некоторые ветхозаветные пророчества о Мессии. Хотя он не разделял моей веры в Иисуса Христа как Мессию Израиля, но все же многое объединяло нас: вера в Бога, в Слово Его, в Мессию (для него еще ожидаемого) и сочувствие к тяжкой судьбе еврейской нации. Последнее, понятно, особенно расположило его ко мне. Он просил меня приходить к нему запросто в будущем, чтобы вместе читать Евангелие, эту, по его словам, "великую книгу жизни". На прощанье, провожая меня к выходу, он сказал: "Да благословит Вас Тот, во имя Которого..." "Вы выступаете", - хотел он, очевидно, сказать, но его перебил звонок у входных дверей: к нему пришли посетители (об этом посещении, а также об участии Мазэ вместе со мной в качестве оппонента в защиту веры в Бога в известном антирелигиозном диспуте Луначарского в Москве - см. мою книгу "Записки верующего" (из истории религиозного движения в Советской России). Прага, 1929, 320 стр.). В духе этой достопамятной дружеской беседы я и хотел бы предложить излагаемые ниже мысли еврейскому и всякому другому читателю).
В Талмуде есть изречение: "Когда сидят двое, и слова Торы (т. е. Пятикнижия Моисеева) находятся посреди них, тогда Шехина (т.е. сияние Божие) пребывает между ними".
Не напоминают ли нам эти слова известное изречение Христа: "Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них"? Я уверен, что мы, христиане и иудеи, лучше поймем друг друга, если в нашей беседе будем держаться этих изречений.
Мысли, излагаемые ниже, я посвящаю и евреям, и христианам, имея в виду выяснить то единое, что Библия указывает евреям и Евангелие - христианам (разделение на "христиан" и "евреев" я делаю лишь в некоем общем смысле, т. е. я беру евреев как целый народ, ибо только как национальное целое евреи могут противопоставляться христианам; отдельные евреи могут оказаться в числе христиан, и в действительности во все времена, начиная от апостолов, были убежденные евреи-христиане).
Материал на данную тему как-то естественно накоплялся у меня в течение многих дет.
Целых семнадцать лет я прожил в бывшем Западном крае России, в Гродно (1897-1913); имел много знакомств с евреями и как гимназист, и, впоследствии, как учитель словесности в гимназии (казенной и частной).
Я видел бедную трудовую жизнь мелких торговцев и ремесленников - евреев, соприкасался с еврейской интеллигенцией, знакомился с идеалами еврейской молодежи, ее пылкими стремлениями и пытливостью ума.
А позже работа среди учащейся молодежи высшей школы, в качестве лектора по вопросам этики и религии, познакомила меня с духовными исканиями еврейского студента.
В 1921 г. я по поводу своих религиозных лекций очутился в московской Таганской тюрьме и здесь имел возможность познакомиться с древнееврейским языком благодаря своим сотоварищам по заключению - евреям.
Как филолог я испытывал высокое наслаждение от изучения этого оригинального языка, священного и для нас, христиан, - языка пророков.
Может быть, уже самые внешние обстоятельства моей жизни натолкнули меня на еврейский вопрос.
Недаром В.С. Соловьев говорит, что сама история возложила бремя этого вопроса на Россию и Польшу, поселив в этих странах наибольшую, относительно говоря, массу еврейского народа.
Но разве только в подобном внешнем условии должна заключаться причина интереса к данной теме?
Не связаны ли все народы узами неразрывных интересов и общих страданий? Не делим ли мы все горе и радость друг друга?
Не справедливо ли сказал Достоевский, что "всяк за всех виноват"?
Однако есть для этого интереса еще одна причина, которая будет понятна в особенности тем, для кого заветы Христа являются абсолютными Божиими повелениями: не говорил ли Он апостолам с особенной настойчивостью о том, чтобы они шли "наипаче к погибшим овцам дома Израилева"? После Своего воскресения Он повелел Своим ученикам быть Его "свидетелями в Иерусалиме и во всей Иудее и Самарии, и даже до края земли" (Деян. 1:8).
И не лежит ли эта задача на всех нас, христианах, поскольку мы все должны быть свидетелями Христа в этом мире? Наконец уже простое чувство благодарности побуждает каждого мыслящего, интеллигентного человека с особенным вниманием сочувствием отнестись к евреям.
http://biblebooks.com.ua/blog/istoriya/2015/yevreyskiy-vopros/
|
|
Еврейский вопрос. Владимир Филимонович Марцинковский |
Лет десять тому назад я читал лекцию на данную тему в Москве, в Политехническом музее (Лекция была прочитана в СССР также в Самаре (университет), а затем в Чехословакии - в Праге (Студенческий дом), в Германии (Берлин, Франкфурт-на-Майне), во Франции (Париж), в Польше (Варшава, Белосток, Гродно, Луцк, Ровно, Острог, Брест-Литовск и др.), в Румынии (Бухарест, Кишинев, Галац, Рени) и, наконец в 1932 году в Иерусалиме. После лекции обычно происходил свободный обмен мнениями или я отвечал на задаваемые мне вопросы). Прежде чем говорите публично по поводу еврейского вопроса, я посетил московского раввина Якова Исаевича Мазэ, известного своей ученостью и духовным авторитетом среди евреев. Мне хотелось проверить свои основные мысли о судьбе еврейского народа в личной, интимной беседе с одним из его выдающихся руководителей.
Я. И. Мазэ принял меня очень радушно и с большим интересом отнесся к моим выводам. Мы прочитали вместе некоторые ветхозаветные пророчества о Мессии. Хотя он не разделял моей веры в Иисуса Христа как Мессию Израиля, но все же многое объединяло нас: вера в Бога, в Слово Его, в Мессию (для него еще ожидаемого) и сочувствие к тяжкой судьбе еврейской нации. Последнее, понятно, особенно расположило его ко мне. Он просил меня приходить к нему запросто в будущем, чтобы вместе читать Евангелие, эту, по его словам, "великую книгу жизни". На прощанье, провожая меня к выходу, он сказал: "Да благословит Вас Тот, во имя Которого..." "Вы выступаете", - хотел он, очевидно, сказать, но его перебил звонок у входных дверей: к нему пришли посетители (об этом посещении, а также об участии Мазэ вместе со мной в качестве оппонента в защиту веры в Бога в известном антирелигиозном диспуте Луначарского в Москве - см. мою книгу "Записки верующего" (из истории религиозного движения в Советской России). Прага, 1929, 320 стр.). В духе этой достопамятной дружеской беседы я и хотел бы предложить излагаемые ниже мысли еврейскому и всякому другому читателю).
В Талмуде есть изречение: "Когда сидят двое, и слова Торы (т. е. Пятикнижия Моисеева) находятся посреди них, тогда Шехина (т.е. сияние Божие) пребывает между ними".
Не напоминают ли нам эти слова известное изречение Христа: "Где двое или трое собраны во имя Мое, там Я посреди них"? Я уверен, что мы, христиане и иудеи, лучше поймем друг друга, если в нашей беседе будем держаться этих изречений.
Мысли, излагаемые ниже, я посвящаю и евреям, и христианам, имея в виду выяснить то единое, что Библия указывает евреям и Евангелие - христианам (разделение на "христиан" и "евреев" я делаю лишь в некоем общем смысле, т. е. я беру евреев как целый народ, ибо только как национальное целое евреи могут противопоставляться христианам; отдельные евреи могут оказаться в числе христиан, и в действительности во все времена, начиная от апостолов, были убежденные евреи-христиане).
Материал на данную тему как-то естественно накоплялся у меня в течение многих дет.
Целых семнадцать лет я прожил в бывшем Западном крае России, в Гродно (1897-1913); имел много знакомств с евреями и как гимназист, и, впоследствии, как учитель словесности в гимназии (казенной и частной).
Я видел бедную трудовую жизнь мелких торговцев и ремесленников - евреев, соприкасался с еврейской интеллигенцией, знакомился с идеалами еврейской молодежи, ее пылкими стремлениями и пытливостью ума.
А позже работа среди учащейся молодежи высшей школы, в качестве лектора по вопросам этики и религии, познакомила меня с духовными исканиями еврейского студента.
В 1921 г. я по поводу своих религиозных лекций очутился в московской Таганской тюрьме и здесь имел возможность познакомиться с древнееврейским языком благодаря своим сотоварищам по заключению - евреям.
Как филолог я испытывал высокое наслаждение от изучения этого оригинального языка, священного и для нас, христиан, - языка пророков.
Может быть, уже самые внешние обстоятельства моей жизни натолкнули меня на еврейский вопрос.
Недаром В.С. Соловьев говорит, что сама история возложила бремя этого вопроса на Россию и Польшу, поселив в этих странах наибольшую, относительно говоря, массу еврейского народа.
Но разве только в подобном внешнем условии должна заключаться причина интереса к данной теме?
Не связаны ли все народы узами неразрывных интересов и общих страданий? Не делим ли мы все горе и радость друг друга?
Не справедливо ли сказал Достоевский, что "всяк за всех виноват"?
Однако есть для этого интереса еще одна причина, которая будет понятна в особенности тем, для кого заветы Христа являются абсолютными Божиими повелениями: не говорил ли Он апостолам с особенной настойчивостью о том, чтобы они шли "наипаче к погибшим овцам дома Израилева"? После Своего воскресения Он повелел Своим ученикам быть Его "свидетелями в Иерусалиме и во всей Иудее и Самарии, и даже до края земли" (Деян. 1:8).
И не лежит ли эта задача на всех нас, христианах, поскольку мы все должны быть свидетелями Христа в этом мире? Наконец уже простое чувство благодарности побуждает каждого мыслящего, интеллигентного человека с особенным вниманием сочувствием отнестись к евреям.
|
|
Без заголовка |
Многие, наверное, удивились, когда я назвал привязанность тем видом любви, который уподобляет нас животным. Как же так? Разве половое влечение - не лучший пример? Лучший, конечно, но я говорю о любви. Половое влечение интересует нас сейчас в той мере, в какой оно входит в сложное чувство, именуемое влюбленностью. Может оно и не входить; что во влюбленности много другого, я и доказывать не стану. Половое чувство без влюбленности назовем, по старому обычаю, вожделением. Под ним мы будем понимать не какие-то неосознанные импульсы, а самое простое, явное влечение, которое не скрыто от тех, кто его испытывает.
Итак, вожделение может входить во влюбленность, может и не входить. Спешу заверить, что я различаю их для четкости исследования, а не из нравственных соображений. Я не считаю, что без влюбленности соитие нечисто, низко, постыдно. Если все, кто совокупляются без влюбленности, гнусны и ужасны, происхождением мы похвастаться не можем. На свете всегда было гораздо больше таких союзов. Почти всех наших предков женили родители, и они зачинали детей, повинуясь только животному желанию. И ничего низкого тут не было, а были послушание, честность, верность и страх Божий. При самой же сильной, самой высокой влюбленности соитие может быть прелюбодейным, может означать жестокость, ложь, измену мужу или другу, нарушение гостеприимства, горе для детей. Бог не хочет, чтобы различие между грехом и долгом зависело от оттенков чувства. Как и всякое действие, соитие оправдывается или осуждается четче и проще. Все дело в том, выполняем мы или нарушаем обещанное, добры мы или жестоки, правдивы или лживы. Я вывожу вожделение без влюбленности за пределы исследования просто потому, что оно не входит в наш предмет.
Для поборника эволюции влюбленность - плод вожделения, развитие и усложнение биологических инстинктов. Так бывает, но далеко не всегда. Гораздо чаще мы поначалу просто очарованы женщиной, нас интересует в ней все, у нас и времени нет помыслить о вожделении. Если нас спросят, чего мы хотим, мы должны бы ответить: "Думать о ней и думать" Любовь наша созерцательна. Когда же со временем проклюнется страсть, мы не решим (если наука не собьет нас с толку), что в ней-то и было все дело. Скорее мы почувствуем, что прилив любви, который смыл и разрушил в нас много скал и замков, добрался и до этой лужицы, всегда бывшей на берегу. Влюбленность вступает в человека, словно завоеватель, и переделывает по-своему все взятые земли. До земли полового влечения она доходит не сразу; и переделывает ее.
Лучше всего об этом сказал Джордж Оруэлл. Ужасный герой "1984", гораздо менее похожий на человека, чем герои замечательного "Скотного двора", говорит женщине: "Ты любишь этим заниматься? Не со мной, я спрашиваю, а вообще?" Вожделение без влюбленности стремится к соитию, влюбленность - к самому человеку
Как неудачна фраза: "Ему нужна женщина!" Строго говоря, именно женщина ему не нужна. Ему нужно удовольствие, мало возможное без женщины. О том, как он ее ценит, можно судить по его поведению через пять минут. Влюбленному же нужна даже не женщина вообще, а именно эта женщина. Ему нужна его возлюбленная, а не наслаждение, которое она может дать. Никто не прикидывает в уме, что объятия любимой женщины приятнее всех прочих. Если мы об этом подумаем, мы с этим согласимся, но выйдем за пределы влюбленности. Я знаю только одного человека, совершившего такой подсчет, - Лукреция, и влюблен он при этом не был. А ответил он так: влюбленность мешает наслаждению, чувства отвлекают, труднее со знанием дела смаковать удовольствие (поэт он хороший, но, "О, Боже, что же это за народ!").
Читатель заметит, что влюбленность чудотворно преображает удовольствие-нужду в высшее из всех удовольствий-оценок. Нужда направлена здесь на всего человека, и ценность его выходит далеко за пределы нужды.
Если бы мы этого не испытали, если бы мы судили со стороны, мы бы просто не поняли, как можно желать человека, а не удовольствие, удобство, пользу, которые он способен дать. Действительно, объяснить это трудно. Влюбленному повульгарней это кое-как удается, когда он говорит "Я бы тебя съел!" Мильтону удалось больше, когда он писал, что тела ангелов, состоящие из света, полностью проникают друг в друга. Преуспел и Чарльз Уильямс, сказавший: "Люблю ли я тебя? Да я - это ты!"
Вожделение без влюбленности, как все желания, связано с нами. Во влюбленности оно связано скорее с возлюбленной. Оно - средство восприятия и средство выражения; потому оно так небрежно относится к наслаждению. Мысли о наслаждении вернули бы влюбленного в себя. И потом, о чьем наслаждении речь? Влюбленность уничтожает разницу между словами "брать" и "давать".
Пока что я просто описываю, еще не оцениваю. Но неизбежно встанут и нравственные вопросы, и я не скрою, что думаю о них. Все дальнейшее - лишь догадки. Пусть меня поправят те, кто лучше меня жил, влюблялся и верил.
Раньше считали, и теперь считают люди попроще, что духовная опасность влюбленности - именно в вожделении. Старым богословам, видимо, казалось, что брак опасен полным и душепагубным погружением в чувственность. Писание судит об этом не так. Апостол Павел, отговаривая новообращенных от брака, ничего по этому поводу не говорит и даже советует не уклоняться надолго друг от друга (1 Кор 7:5). Доводы его иные: он боится, что муж станет "угождать" жене, жена - мужу. Самый брак, а не брачное ложе может отвлечь нас от христианской жизни. Я и сам знаю по опыту, что - и в браке, и вне брака - от нее сильнее всего отвлекает комариный рой каждодневных забот. Великое и постоянное искушение брака - не сладострастие, а любостяжание. Что же до влюбленности, при всем почтении к старым учителям я помню, что они - монахи и, наверное, не знали, как воздействует она на половую сферу. Влюбленность умягчает, утишает блудную страсть. Не уменьшая желания, она намного облегчает воздержание. Конечно, и само поклонение возлюбленной может стать помехой на духовном пути, но причина тому - иная
Я скажу позже, в чем, по-моему, духовная опасность влюбленности. Сейчас поговорим об опасности, которая связана с соитием. Тут я разойдусь во мнениях не с человечеством, а с теми, кто вещает от его имени. Мне кажется, нас учат относиться к этому действию с неверной серьезностью. Чем дольше я живу, тем важнее и многозначительней взирают люди на так называемый секс
Один молодой человек, которому я сказал, что некая новая книга - чистая порнография, искренне удивился: "Ну что вы! Она такая серьезная". Друзья наши, поклонники "темных богов", собираются восстановить в правах фаллический культ. Самые малопристойные пьесы изображают все дело как "бездну упоенья", неумолимый рок, религиозный экстаз. А психоаналитики так запугали нас бесконечной важностью физиологической совместимости, что молодые пары в кровать не лягут без трудов Фрейда, Крафта-Эбинга, Хэвлока Эллиса и д-ра Стопе. Честное слово, им больше помог бы старый добрый Овидий, который замечал любую муху, но не делал из нее слона. Мы дошли до того, что нам прежде всего нужен старомодный здоровый смех.
"Как же так? - скажут мне.- Ведь это действительно серьезно". Еще бы, куда уж серьезнее! Серьезно с богословской точки зрения, ибо брачное соитие, по воле Божьей,- образ союза между Богом и человеком. Серьезно, как естественное, природное таинство, брак неба-отца и матери земли. Серьезно с точки зрения нравственной, ибо налагает серьезнейшие в мире обязательства. Наконец (иногда, не всегда), очень серьезно как переживание.
Но и еда серьезна. С богословской точки зрения мы вкушаем хлеб в Святом Причастии. С нравственной - мы должны кормить голодных. С социальной - стол издавна соединяет людей. С медицинской - это знают все, кто болел желудком. Однако мы не берем к обеду учебников и не ведем себя за ужином как в храме. А если уж кто то и ведет себя так, то чревоугодник, а не святой.
Нельзя относиться с важностью к страсти, да и невозможно, для этого надо насиловать свою природу. Не случайно все языки и все литературы полны шуток на эти темы. Многие шутки пошлы, многие гнусны, и все до одной - стары. Но, смею утверждать, в них отражено то отношение к соитию, которое гораздо невинней многозначительной серьезности. Отгоните смех от брачного ложа, и оно станет алтарем. Страсть обернется ложной богиней - более ложной, чем Афродита, которая любила смех. Люди правы, ощущая, что страсть - скорее комический дух, вроде гнома или эльфа.
Если же мы этого не ощутим, она сама и отомстит нам. Отомстит сразу, ибо, как говорил сэр Томас Браун, она велит нам совершать "самое глупое действие, какое только может совершить умный человек". Если мы относились к этому действию серьезно, нам станет стыдно и даже противно, когда, по словам того же сэра Томаса, "безумие минует и мы оглянемся и увидим, как недостойно и нелепо себя вели".
Но бывает месть и похуже. Страсть - насмешливое, лукавое божество, она ближе к эльфам, чем к богам. Она любит подшутить над нами. Когда наконец мы можем ей предаться, она уходит от обоих или от одного из нас. Пока влюбленные обменивались взглядами в метро, в магазине, в гостях, она бушевала во всю свою силу. И вдруг ее нет как не было. Сами знаете, сколько за этим следует досады, обиды, подозрений, жалости к себе. Но если вы ее не обожествляли, если вы относились к ней здраво, вы только посмеетесь. И это входит в игру.
Поистине, Господь шутил, когда связал такое страшное, такое высокое чувство, как влюбленность, с чисто телесным желанием, неизбежно и бестактно проявляющим свою зависимость от еды, погоды, пищеварения. Влюбившись, мы летаем; вожделение напоминает нам, что мы - воздушные шары на привязи. Снова и снова убеждаемся мы, что человек двусоставен, что он сродни и ангелу, и коту. Плохо, если мы не примем этой шутки. Поверьте, Бог пошутил не только для того, чтобы придержать нас, но и для того, чтобы дать нам ни с чем не сравнимую радость.
У нас, людей, три точки зрения на наше тело. Аскеты-язычники зовут его темницей или могилой души, христиане вроде Фишера - пищей для червей, постыдным, грязным источником искушений для грешника и уничижением для праведника. Поклонники язычества (очень редко знающие греческий), нудисты, служители темных богов славят его вовсю. А святой Франциск называл его братом ослом. Быть может, все они в чем-то правы. Но я выбираю Франциска.
"Осел" - то самое слово. Ни один человек в здравом уме не станет ненавидеть осла или ему поклоняться. Это полезная, двужильная, ленивая, упрямая, терпеливая, смешная тварь, которая может и умилить нас, и рассердить. Сейчас он заслужил морковку, сейчас - палку. Красота его нелепа и трогательна. Так и тело: мы не уживемся с ним, пока не поймем, что среди прочего оно состоит при нас шутом. Да это и понимают все - и мужчины, и женщины, и дети, - если их не сбили с толку теории. То, что у нас есть тело, - самая старая на свете шутка. Смерть, живопись, изучение медицины и влюбленность велят нам иногда об этом забыть. Но ошибется тот, кто поверит, что так всегда и будет во влюбленности. На самом деле, если любовь их не кончится скоро, влюбленные снова и снова ощущают, как "близко к игре, как смешно, как нелепо телесное ее выражение. Если же не чувствуют, тело их накажет. На таком громоздком инструменте не сыграешь небесной мелодии; но мы можем обыграть и полюбить саму его громоздкость. Высшее не стоит без низшего. Конечно, бывают минуты, когда и тело исполнено поэзии, но непоэтичного в нем гораздо больше. Лучше взглянуть на это прямо, как на комическую интермедию, чем делать вид, что мы этого не замечаем. (В старых комических пьесах любви героя и героини вторила более земная любовь лакея и служанки. Оселка и Одри).
Интермедия нужна нам. Наслаждение, доведенное до предела, мучительно, как боль. От счастливой любви плачут, как от горя. Страсть не всегда приходит в таком обличье, но часто бывает так, и потому мы не должны забывать о смехе. Когда естественное кажется божественным, бес поджидает за углом.
Отказаться от полного погружения, помнить о легкости даже тогда, когда все серьезней серьезного, особенно важно потому, что Венера в своей настойчивой силе внушает многим (надеюсь, не всем) некоторые странности. Мужчина, пусть ненадолго, может ощутить себя властелином, победителем, захватчиком, женщина - добровольной жертвой. Любовная игра бывает и грубой, и жестокой. Разве могут нормальные люди на это идти? Разве могут христиане это себе позволить?
Мне кажется, это не причинит вреда при одном условии. Мы должны помнить, что участвуем в некоем "языческом таинстве". В дружбе, как мы уже говорили, каждый представляет сам себя. Здесь мы тоже представители, но совсем иные. Через нас мужское и женское начала мира, все активное и все пассивное приходит в единение. Мужчина играет Небо-Отца, Женщина - Мать-Землю; мужчина играет форму, женщина - материю. Поймите глубоко и правильно слово "играет". Тут и речи нет о притворстве. Мы участвуем, с одной стороны, в мистерии, с другой - в веселой шараде.
Женщина, приписавшая лично себе эту полную жертвенность, поклонится идолу - отдаст мужчине то, что принадлежит Богу. Мужчина, приписавший себе власть и силу, которой его одарили на считанные минуты, будет последним хлыщом, более того, богохульником. Но можно играть по правилам. Вне ритуала, вне шарады и женщина, и мужчина - бессмертные души, свободные граждане, просто два взрослых человека. Не думайте, что мужчина, особенно властный в соитии, властен и в жизни: скорее наоборот. В обряде же оба - бог и богиня, и равенства между ними нет, вернее, отношения их асимметричны.
Многие удивятся, что я уподобляю маскараду то, что считается самым неприкровенным, откровенным, истинным. Разве обнаженный человек не больше "похож на себя"? В определенном смысле, нет. Обнаженный - причастие прошедшего времени, результат какого-то действия. Человека облупили, как яйцо, очистили, как яблоко. Нашим предкам обнаженный представлялся ненормальным. На мужском пляже видно, что нагота стирает индивидуальное, подчеркивает общее. В этом смысле на себя похож одетый. Обнажившись, возлюбленные уже не только Петр или Анна, но Он и Она. Они облачились в наготу, как в ритуальные одежды, или обрядились в нее, как в маскарадный костюм. Напомню снова, неверная серьезность очень опасна. Небо-Отец - языческое мечтание о Том, Кто выше Зевса и мужественней мужа. Смертный человек не вправе всерьез носить Его корону, он надевает ее подобие из фольги. В моих словах нет пренебрежения. Я люблю ритуал, люблю домашний театр, люблю и шарады. Игрушечные короны в своем контексте серьезны. Они ничем не хуже земных знаков величия.
Языческое таинство нельзя и опасно смешивать с таинством неизмеримо высшим. Природа венчает нас на этот недолгий срок; Божий Закон венчает навсегда, препоручая нам особую власть. К языческому таинству мы склонны относиться с неверной серьезностью, к христианскому - с пагубной легкостью. Религиозные писатели (особенно Мильтон) иногда говорят о власти мужа с таким удовольствием, что страшно становится. Но откроем Писание. Муж - глава жене ровно в той мере, в какой Христос - глава Церкви, а Христос "предал Себя за нее" (Еф. 5:25). Тем самым, главенство это воплощено всего лучше не в счастливом браке, а в браке крестном - там, где жена много берет и мало дает, где она недостойна мужа, где ее очень трудно любить. У Церкви лишь та красота, которую даровал ей Жених; Он не находит красавицу, а создает ее. Миро, которым помазали мужа на царство, - не радости, а горести; болезни и печали доброй жены, эгоизм и лживость дурной, нетленная и скрытая забота, неистощимое прощение (прощение, не попустительство!). Христос провидит в гордой, слабой, ханжеской, фанатичной, теплохладной Церкви Невесту, которая предстанет перед Ним без пятна и порока, и неустанно трудится, чтобы ее к этому приблизить. Так и муж, уподобивший себя Христу; а иное нам не дозволено. Христианский муж - король Кофетуа, который и через двадцать лет все надеется, что жена его станет говорить правду и мыть за ушами.
Я ни в какой мере не считаю, что мудро или добродетельно желать несчастного брака. В самозваном мученичестве нет ни мудрости, ни добра; но именно мученик полнее всех уподобится Спасителю. В мученическом браке, если уж он случился и если муж его вынес, главенство мужа ближе всего к главенству Христа.
Самая рьяная феминистка не вправе завидовать моему полу ни в языческом, ни в христианском таинстве. Первое венчает нас бумажной короной, второе - терновым венцом. Опасность не в том, что мы обрадуемся терниям, а в том, что мы уступим их жене.
Вернемся от вожделения к самой влюбленности. Здесь все очень похоже. Как вожделение влюбленных не стремится к наслаждению, так влюбленность во всей своей полноте не стремится к счастью. Всякий знает, что бесполезно пугать несчастиями людей, которых мы хотим разлучить. Они не поверят нам, но не в этом дело. Вернейший знак влюбленности в том, что человек предпочитает несчастье вместе с возлюбленной любому счастью без нее. Даже если влюбились люди немолодые, которые знают, что разбитое сердце склеивается, они ни за что не хотят пройти через горе расставания. Все эти расчеты недостойны влюбленности, как холодный и низменный расчет Лукреция недостоин вожделения. Когда самим влюбленным ясно, что союз их принесет одни мучения, влюбленность твердо отвечает: "Все лучше разлуки". Если же мы так не ответим, мы не влюблены.
В этом - и величие, и ужас любви. Но рядом с величием и ужасом идет веселая легкость. Влюбленность, как и соитие, - вечный предмет шуток. Когда у влюбленных все так плохо, что, глядя на них, плачешь - в нищете, в больнице, на тюремном свидании, - веселье их поражает нас и трогает так, что это невозможно вынести. Неверно думать, что насмешка всегда враждебна. Если у влюбленных нет ребенка, над которым можно подшучивать, они вечно подшучивают друг над другом.
Влюбленность не ищет своего, не ищет земного счастья, выводит за пределы самости. Она похожа на весть из вечного мира.
И все же она - не Любовь. Во всем своем величии и самоотречении она может привести и ко злу. Мы ошибаемся, думая, что к греху ведет бездуховное, низменное чувство. К жестокости, неправде, самоубийству и убийству ведет не преходящая похоть, а высокая, истинная влюбленность, искренняя и жертвенная свыше всякой меры.
Некоторые мыслители полагали, что голос влюбленности запределен и веления ее абсолютны. Согласно Платону, влюбившись, мы узнаем друг в друге души, предназначенные одна для другой до нашего рождения. Как миф, выражающий чувства влюбленных, это прекрасно и точно. Если же мы примем это буквально, возникнут затруднения. Придется вывести, что в том мире дела идут не лучше, чем в этом. Ведь влюбленность нередко соединяет совершенно неподходящих людей. Многие заведомо несчастные браки были браками по любви.
В наши дни больше любят теорию, которую я назвал бы романтической, а поборник ее Бернард Шоу называл "метабиологической". Оказывается, устами влюбленности глаголет не потусторонний мир, a "elan vital", "жизненная сила", некий "импульс эволюции". Настигая ту или иную пару, влюбленность подыскивает предков для сверхчеловека. И счастье, и нравственность - ничто перед будущим совершенством вида. Если бы это было так, я не понимаю, зачем нам повиноваться. Все описания сверхчеловека столь отвратительны, что в монахи пойдешь, лишь бы его не зачать. Кроме того, если верить этой теории, получается, что "жизненная сила" плохо знает свое дело. Сильная влюбленность ни в коей мере не обеспечивает высокосортного потомства и потомства вообще. Чтобы ребенок был хорош, нужны не влюбленные, а хорошие "производители". И потом, что эта сила делала столько столетий, когда деторождение зависело чаще всего от сватовства, набегов и рабства? Быть может, ей лишь в наши дни захотелось улучшить вид?
Ни Платон, ни Шоу христианину тут не помогут. Мы не поклоняемся "жизненной силе" и ничего не знаем о том, что было с нами до рождения Когда влюбленность говорит как власть имеющий, мы не обязаны ее слушаться. Конечно, она божественна по сходству, но не по близости. Если мы не пожертвуем ради нее ни любовью к Богу, ни милосердием, она может приблизить нас к Царствию. Ее полное самоотречение - модель, заготовка любви, которой мы должны любить Бога и человека. Природа помогает нам понять, что такое "слава"; влюбленность помогает понять, что такое любовь. Христос говорит нам ее устами: "Вот так - так радостно, так бескорыстно ты должен любить Меня и меньшего из братьев Моих". Конечно, это не значит, что всякий обязан влюбиться. Некоторые должны пожертвовать влюбленностью (но не презирать ее). Другие вправе ее использовать как горючее для брака. В самом браке ею одной не обойдешься, да и выживет она лишь в том случае, если мы будем непрестанно очищать и оберегать ее.
Если же мы поклонимся ей безусловно, она станет бесом. А она как раз и требует безусловного подчинения и поклонения. Она по-ангельски не слышит зова самости, по-бесовски не слышит ни Бога, ни ближнего. Когда я много лет назад писал о средневековой поэзии, я был так слеп, что счел культ любви литературной условностью. Сейчас я знаю, что влюбленность требует культа по самой своей природе. Из всех видов любви она, на высотах своих, больше всего похожа на Бога и всегда стремится превратить нас в своих служителей.
БОГОСЛОВЫ часто опасались, что этот вид любви приведет к идолослужению, кажется, они имели в виду, что влюбленные обоготворят друг друга. Но бояться надо не этого. В браке это вообще исключено: прекрасная простота и домашняя деловитость супружеской жизни обращают такой культ в явную нелепость. Мешает ему и привязанность, в которую неизбежно облечется влюбленность мужа и жены. Но и вне брака человек, знающий или хотя бы смутно понимающий тягу к запредельному, вряд ли вознадеется удовлетворить ее с помощью одной лишь возлюбленной. Возлюбленная может ему помочь, если она стремится к тому же, то есть если она друг, но просто смешно (простите за грубость) воздавать божеские почести ей самой. Настоящая опасность не в этом, а в том, что влюбленные начнут поклоняться влюбленности.
Посмотрите, как неверно понимают слова Спасителя: "...прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много" (Лк 7:47). Из контекста, а особенно из притчи о должниках явствует, что речь идет об ее любви к Христу, простившему ей много грехов. Но обычно понимают не так. Сперва решают почему-то, что грешила она именно против целомудрия, а потом - что Христос простил ей разврат, потому что она была сильно влюблена. Получается, что великий Эрос смывает любое зло, порожденное им самим.
Когда влюбленные говорят: "Мы это сделали ради любви", прислушайтесь к их тону. "Я это сделал из трусости" или "со зла" произносят совсем иначе. Заметьте, как гордо, почти благоговейно они выговаривают слово "любовь". Они не ссылаются на смягчающие обстоятельства, а взывают к высшему авторитету. Это не покаяние, а похвальба, иногда вызов.
Далила у Мильтона говорит, что права перед законом любви. В этом вся суть: у любви свой закон. Неповиновение ему - отступничество, греховное искушение - глас Божий. Влюбленные обрастают своей, особой религией. Бенжамен Констан заметил, что за несколько недель у них создается общее прошлое, к которому они благоговейно обращаются, как псалмопевец к истории Израиля. Это их Ветхий завет, память о милостях к избранникам, приведшим их в обетованную землю. Есть у них и Новый завет. Теперь, соединившись, они уже под благодатью, закон им не писан.
Это оправдывает все, что бы они ни сделали. Я имею в виду не только и не столько грехи против целомудрия, сколько несправедливость и жестокость к "внешним". Влюбленные могут сказать: "Ради любви я обижаю родителей - оставляю детей - обманываю друга - отказываю ближнему". Все это оправдано законом любви. Влюбленные даже гордятся. Что дороже совести? А они принесли ее на алтарь своего бога.
Тем временем бог этот мрачно шутит. Влюбленность - самый непрочный вид любви. Мир полнится сетованиями на ее быстротечность, но влюбленные об этом не помнят. У влюбленного не надо просить обетов, он только и думает, как бы их дать. "Навсегда" - чуть ли не первое, что он скажет, и сам поверит себе. Никакой опыт не излечит от этого. Все мы знаем людей, которые то и дело влюбляются и каждый раз убеждены, что "вот это - настоящее".
И они правы. Влюбившись, мы вправе отвергать намеки на гленность наших чувств. Одним прыжком преодолела любовь высокую стену самости, пропитала альтруизмом похоть, презрела бренное земное счастье. Без всяких усилий мы выполнили заповедь о ближнем, правда, по отношению к одному человеку. Если мы ведем себя правильно, мы провидим и как бы репетируем такую любовь ко всем. Лишиться всего этого поистине страшно, как выйти из Христова искупления. Но влюбленность сулит нам то, что ей одной не выполнить.
Долго ли мы пробудем в этом блаженном состоянии? Спасибо, если неделю. Как и после обращения, скоро окажется, что старая, недобрая самость не так уж мертва. И там, и тут она сбита с ног, но отдышится, приподнимется хотя бы на локоть и снова примется за свое. А преображенное вожделение, вполне возможно, выродится в простейшую похоть.
Все эти неприятности не расстроят союза двух хороших и умных людей. Опасны они - смертельно опасны - для тех, кто поклонился влюбленности. Такие люди вознадеялись на нее, как на бога, сочли, что простое чувство обеспечит их навечно всем необходимым. Когда надежда эта рухнет, они винят любовь или друг друга. Себя они винить могут, а влюбленность винить не за что. Как крестная мать, она дала за нас обеты, а уж наша работа - исполнить их. Мы сами должны стараться, чтобы каждодневная жизнь уподобилась райскому видению, мелькнувшему перед нами. Влюбленность препоручает нам свое дело. Это знают все, кто любит правильно, хотя немногие могут это выразить А настоящие христиане знают, что это скромное с виду дело требует смирения, милосердия и Божьей благодати, то есть христианской жизни.
Как и все виды естественной любви, влюбленность своими силами устоять не может; но она так сокрушительна, сладостна, страшна и возвышенна, что падение ее поистине ужасно. Хорошо, если она разобьется и умрет. Но она может выжить и безжалостно связать двух мучителей, которые будут брать, не давая, ревновать, подозревать, досадовать, бороться за власть и свободу, услаждаться скандалами. Прочитайте "Анну Каренину" и не думайте, что "такое" бывает только у русских. Вульгарная фраза "я бы тебя съел" оказывается правдой.
|
|
Без заголовка |
Многие, наверное, удивились, когда я назвал привязанность тем видом любви, который уподобляет нас животным. Как же так? Разве половое влечение - не лучший пример? Лучший, конечно, но я говорю о любви. Половое влечение интересует нас сейчас в той мере, в какой оно входит в сложное чувство, именуемое влюбленностью. Может оно и не входить; что во влюбленности много другого, я и доказывать не стану. Половое чувство без влюбленности назовем, по старому обычаю, вожделением. Под ним мы будем понимать не какие-то неосознанные импульсы, а самое простое, явное влечение, которое не скрыто от тех, кто его испытывает.
Итак, вожделение может входить во влюбленность, может и не входить. Спешу заверить, что я различаю их для четкости исследования, а не из нравственных соображений. Я не считаю, что без влюбленности соитие нечисто, низко, постыдно. Если все, кто совокупляются без влюбленности, гнусны и ужасны, происхождением мы похвастаться не можем. На свете всегда было гораздо больше таких союзов. Почти всех наших предков женили родители, и они зачинали детей, повинуясь только животному желанию. И ничего низкого тут не было, а были послушание, честность, верность и страх Божий. При самой же сильной, самой высокой влюбленности соитие может быть прелюбодейным, может означать жестокость, ложь, измену мужу или другу, нарушение гостеприимства, горе для детей. Бог не хочет, чтобы различие между грехом и долгом зависело от оттенков чувства. Как и всякое действие, соитие оправдывается или осуждается четче и проще. Все дело в том, выполняем мы или нарушаем обещанное, добры мы или жестоки, правдивы или лживы. Я вывожу вожделение без влюбленности за пределы исследования просто потому, что оно не входит в наш предмет.
Для поборника эволюции влюбленность - плод вожделения, развитие и усложнение биологических инстинктов. Так бывает, но далеко не всегда. Гораздо чаще мы поначалу просто очарованы женщиной, нас интересует в ней все, у нас и времени нет помыслить о вожделении. Если нас спросят, чего мы хотим, мы должны бы ответить: "Думать о ней и думать" Любовь наша созерцательна. Когда же со временем проклюнется страсть, мы не решим (если наука не собьет нас с толку), что в ней-то и было все дело. Скорее мы почувствуем, что прилив любви, который смыл и разрушил в нас много скал и замков, добрался и до этой лужицы, всегда бывшей на берегу. Влюбленность вступает в человека, словно завоеватель, и переделывает по-своему все взятые земли. До земли полового влечения она доходит не сразу; и переделывает ее.
Лучше всего об этом сказал Джордж Оруэлл. Ужасный герой "1984", гораздо менее похожий на человека, чем герои замечательного "Скотного двора", говорит женщине: "Ты любишь этим заниматься? Не со мной, я спрашиваю, а вообще?" Вожделение без влюбленности стремится к соитию, влюбленность - к самому человеку
Как неудачна фраза: "Ему нужна женщина!" Строго говоря, именно женщина ему не нужна. Ему нужно удовольствие, мало возможное без женщины. О том, как он ее ценит, можно судить по его поведению через пять минут. Влюбленному же нужна даже не женщина вообще, а именно эта женщина. Ему нужна его возлюбленная, а не наслаждение, которое она может дать. Никто не прикидывает в уме, что объятия любимой женщины приятнее всех прочих. Если мы об этом подумаем, мы с этим согласимся, но выйдем за пределы влюбленности. Я знаю только одного человека, совершившего такой подсчет, - Лукреция, и влюблен он при этом не был. А ответил он так: влюбленность мешает наслаждению, чувства отвлекают, труднее со знанием дела смаковать удовольствие (поэт он хороший, но, "О, Боже, что же это за народ!").
Читатель заметит, что влюбленность чудотворно преображает удовольствие-нужду в высшее из всех удовольствий-оценок. Нужда направлена здесь на всего человека, и ценность его выходит далеко за пределы нужды.
Если бы мы этого не испытали, если бы мы судили со стороны, мы бы просто не поняли, как можно желать человека, а не удовольствие, удобство, пользу, которые он способен дать. Действительно, объяснить это трудно. Влюбленному повульгарней это кое-как удается, когда он говорит "Я бы тебя съел!" Мильтону удалось больше, когда он писал, что тела ангелов, состоящие из света, полностью проникают друг в друга. Преуспел и Чарльз Уильямс, сказавший: "Люблю ли я тебя? Да я - это ты!"
Вожделение без влюбленности, как все желания, связано с нами. Во влюбленности оно связано скорее с возлюбленной. Оно - средство восприятия и средство выражения; потому оно так небрежно относится к наслаждению. Мысли о наслаждении вернули бы влюбленного в себя. И потом, о чьем наслаждении речь? Влюбленность уничтожает разницу между словами "брать" и "давать".
Пока что я просто описываю, еще не оцениваю. Но неизбежно встанут и нравственные вопросы, и я не скрою, что думаю о них. Все дальнейшее - лишь догадки. Пусть меня поправят те, кто лучше меня жил, влюблялся и верил.
Раньше считали, и теперь считают люди попроще, что духовная опасность влюбленности - именно в вожделении. Старым богословам, видимо, казалось, что брак опасен полным и душепагубным погружением в чувственность. Писание судит об этом не так. Апостол Павел, отговаривая новообращенных от брака, ничего по этому поводу не говорит и даже советует не уклоняться надолго друг от друга (1 Кор 7:5). Доводы его иные: он боится, что муж станет "угождать" жене, жена - мужу. Самый брак, а не брачное ложе может отвлечь нас от христианской жизни. Я и сам знаю по опыту, что - и в браке, и вне брака - от нее сильнее всего отвлекает комариный рой каждодневных забот. Великое и постоянное искушение брака - не сладострастие, а любостяжание. Что же до влюбленности, при всем почтении к старым учителям я помню, что они - монахи и, наверное, не знали, как воздействует она на половую сферу. Влюбленность умягчает, утишает блудную страсть. Не уменьшая желания, она намного облегчает воздержание. Конечно, и само поклонение возлюбленной может стать помехой на духовном пути, но причина тому - иная
Я скажу позже, в чем, по-моему, духовная опасность влюбленности. Сейчас поговорим об опасности, которая связана с соитием. Тут я разойдусь во мнениях не с человечеством, а с теми, кто вещает от его имени. Мне кажется, нас учат относиться к этому действию с неверной серьезностью. Чем дольше я живу, тем важнее и многозначительней взирают люди на так называемый секс
Один молодой человек, которому я сказал, что некая новая книга - чистая порнография, искренне удивился: "Ну что вы! Она такая серьезная". Друзья наши, поклонники "темных богов", собираются восстановить в правах фаллический культ. Самые малопристойные пьесы изображают все дело как "бездну упоенья", неумолимый рок, религиозный экстаз. А психоаналитики так запугали нас бесконечной важностью физиологической совместимости, что молодые пары в кровать не лягут без трудов Фрейда, Крафта-Эбинга, Хэвлока Эллиса и д-ра Стопе. Честное слово, им больше помог бы старый добрый Овидий, который замечал любую муху, но не делал из нее слона. Мы дошли до того, что нам прежде всего нужен старомодный здоровый смех.
"Как же так? - скажут мне.- Ведь это действительно серьезно". Еще бы, куда уж серьезнее! Серьезно с богословской точки зрения, ибо брачное соитие, по воле Божьей,- образ союза между Богом и человеком. Серьезно, как естественное, природное таинство, брак неба-отца и матери земли. Серьезно с точки зрения нравственной, ибо налагает серьезнейшие в мире обязательства. Наконец (иногда, не всегда), очень серьезно как переживание.
Но и еда серьезна. С богословской точки зрения мы вкушаем хлеб в Святом Причастии. С нравственной - мы должны кормить голодных. С социальной - стол издавна соединяет людей. С медицинской - это знают все, кто болел желудком. Однако мы не берем к обеду учебников и не ведем себя за ужином как в храме. А если уж кто то и ведет себя так, то чревоугодник, а не святой.
Нельзя относиться с важностью к страсти, да и невозможно, для этого надо насиловать свою природу. Не случайно все языки и все литературы полны шуток на эти темы. Многие шутки пошлы, многие гнусны, и все до одной - стары. Но, смею утверждать, в них отражено то отношение к соитию, которое гораздо невинней многозначительной серьезности. Отгоните смех от брачного ложа, и оно станет алтарем. Страсть обернется ложной богиней - более ложной, чем Афродита, которая любила смех. Люди правы, ощущая, что страсть - скорее комический дух, вроде гнома или эльфа.
Если же мы этого не ощутим, она сама и отомстит нам. Отомстит сразу, ибо, как говорил сэр Томас Браун, она велит нам совершать "самое глупое действие, какое только может совершить умный человек". Если мы относились к этому действию серьезно, нам станет стыдно и даже противно, когда, по словам того же сэра Томаса, "безумие минует и мы оглянемся и увидим, как недостойно и нелепо себя вели".
Но бывает месть и похуже. Страсть - насмешливое, лукавое божество, она ближе к эльфам, чем к богам. Она любит подшутить над нами. Когда наконец мы можем ей предаться, она уходит от обоих или от одного из нас. Пока влюбленные обменивались взглядами в метро, в магазине, в гостях, она бушевала во всю свою силу. И вдруг ее нет как не было. Сами знаете, сколько за этим следует досады, обиды, подозрений, жалости к себе. Но если вы ее не обожествляли, если вы относились к ней здраво, вы только посмеетесь. И это входит в игру.
Поистине, Господь шутил, когда связал такое страшное, такое высокое чувство, как влюбленность, с чисто телесным желанием, неизбежно и бестактно проявляющим свою зависимость от еды, погоды, пищеварения. Влюбившись, мы летаем; вожделение напоминает нам, что мы - воздушные шары на привязи. Снова и снова убеждаемся мы, что человек двусоставен, что он сродни и ангелу, и коту. Плохо, если мы не примем этой шутки. Поверьте, Бог пошутил не только для того, чтобы придержать нас, но и для того, чтобы дать нам ни с чем не сравнимую радость.
У нас, людей, три точки зрения на наше тело. Аскеты-язычники зовут его темницей или могилой души, христиане вроде Фишера - пищей для червей, постыдным, грязным источником искушений для грешника и уничижением для праведника. Поклонники язычества (очень редко знающие греческий), нудисты, служители темных богов славят его вовсю. А святой Франциск называл его братом ослом. Быть может, все они в чем-то правы. Но я выбираю Франциска.
"Осел" - то самое слово. Ни один человек в здравом уме не станет ненавидеть осла или ему поклоняться. Это полезная, двужильная, ленивая, упрямая, терпеливая, смешная тварь, которая может и умилить нас, и рассердить. Сейчас он заслужил морковку, сейчас - палку. Красота его нелепа и трогательна. Так и тело: мы не уживемся с ним, пока не поймем, что среди прочего оно состоит при нас шутом. Да это и понимают все - и мужчины, и женщины, и дети, - если их не сбили с толку теории. То, что у нас есть тело, - самая старая на свете шутка. Смерть, живопись, изучение медицины и влюбленность велят нам иногда об этом забыть. Но ошибется тот, кто поверит, что так всегда и будет во влюбленности. На самом деле, если любовь их не кончится скоро, влюбленные снова и снова ощущают, как "близко к игре, как смешно, как нелепо телесное ее выражение. Если же не чувствуют, тело их накажет. На таком громоздком инструменте не сыграешь небесной мелодии; но мы можем обыграть и полюбить саму его громоздкость. Высшее не стоит без низшего. Конечно, бывают минуты, когда и тело исполнено поэзии, но непоэтичного в нем гораздо больше. Лучше взглянуть на это прямо, как на комическую интермедию, чем делать вид, что мы этого не замечаем. (В старых комических пьесах любви героя и героини вторила более земная любовь лакея и служанки. Оселка и Одри).
Интермедия нужна нам. Наслаждение, доведенное до предела, мучительно, как боль. От счастливой любви плачут, как от горя. Страсть не всегда приходит в таком обличье, но часто бывает так, и потому мы не должны забывать о смехе. Когда естественное кажется божественным, бес поджидает за углом.
Отказаться от полного погружения, помнить о легкости даже тогда, когда все серьезней серьезного, особенно важно потому, что Венера в своей настойчивой силе внушает многим (надеюсь, не всем) некоторые странности. Мужчина, пусть ненадолго, может ощутить себя властелином, победителем, захватчиком, женщина - добровольной жертвой. Любовная игра бывает и грубой, и жестокой. Разве могут нормальные люди на это идти? Разве могут христиане это себе позволить?
Мне кажется, это не причинит вреда при одном условии. Мы должны помнить, что участвуем в некоем "языческом таинстве". В дружбе, как мы уже говорили, каждый представляет сам себя. Здесь мы тоже представители, но совсем иные. Через нас мужское и женское начала мира, все активное и все пассивное приходит в единение. Мужчина играет Небо-Отца, Женщина - Мать-Землю; мужчина играет форму, женщина - материю. Поймите глубоко и правильно слово "играет". Тут и речи нет о притворстве. Мы участвуем, с одной стороны, в мистерии, с другой - в веселой шараде.
Женщина, приписавшая лично себе эту полную жертвенность, поклонится идолу - отдаст мужчине то, что принадлежит Богу. Мужчина, приписавший себе власть и силу, которой его одарили на считанные минуты, будет последним хлыщом, более того, богохульником. Но можно играть по правилам. Вне ритуала, вне шарады и женщина, и мужчина - бессмертные души, свободные граждане, просто два взрослых человека. Не думайте, что мужчина, особенно властный в соитии, властен и в жизни: скорее наоборот. В обряде же оба - бог и богиня, и равенства между ними нет, вернее, отношения их асимметричны.
Многие удивятся, что я уподобляю маскараду то, что считается самым неприкровенным, откровенным, истинным. Разве обнаженный человек не больше "похож на себя"? В определенном смысле, нет. Обнаженный - причастие прошедшего времени, результат какого-то действия. Человека облупили, как яйцо, очистили, как яблоко. Нашим предкам обнаженный представлялся ненормальным. На мужском пляже видно, что нагота стирает индивидуальное, подчеркивает общее. В этом смысле на себя похож одетый. Обнажившись, возлюбленные уже не только Петр или Анна, но Он и Она. Они облачились в наготу, как в ритуальные одежды, или обрядились в нее, как в маскарадный костюм. Напомню снова, неверная серьезность очень опасна. Небо-Отец - языческое мечтание о Том, Кто выше Зевса и мужественней мужа. Смертный человек не вправе всерьез носить Его корону, он надевает ее подобие из фольги. В моих словах нет пренебрежения. Я люблю ритуал, люблю домашний театр, люблю и шарады. Игрушечные короны в своем контексте серьезны. Они ничем не хуже земных знаков величия.
Языческое таинство нельзя и опасно смешивать с таинством неизмеримо высшим. Природа венчает нас на этот недолгий срок; Божий Закон венчает навсегда, препоручая нам особую власть. К языческому таинству мы склонны относиться с неверной серьезностью, к христианскому - с пагубной легкостью. Религиозные писатели (особенно Мильтон) иногда говорят о власти мужа с таким удовольствием, что страшно становится. Но откроем Писание. Муж - глава жене ровно в той мере, в какой Христос - глава Церкви, а Христос "предал Себя за нее" (Еф. 5:25). Тем самым, главенство это воплощено всего лучше не в счастливом браке, а в браке крестном - там, где жена много берет и мало дает, где она недостойна мужа, где ее очень трудно любить. У Церкви лишь та красота, которую даровал ей Жених; Он не находит красавицу, а создает ее. Миро, которым помазали мужа на царство, - не радости, а горести; болезни и печали доброй жены, эгоизм и лживость дурной, нетленная и скрытая забота, неистощимое прощение (прощение, не попустительство!). Христос провидит в гордой, слабой, ханжеской, фанатичной, теплохладной Церкви Невесту, которая предстанет перед Ним без пятна и порока, и неустанно трудится, чтобы ее к этому приблизить. Так и муж, уподобивший себя Христу; а иное нам не дозволено. Христианский муж - король Кофетуа, который и через двадцать лет все надеется, что жена его станет говорить правду и мыть за ушами.
Я ни в какой мере не считаю, что мудро или добродетельно желать несчастного брака. В самозваном мученичестве нет ни мудрости, ни добра; но именно мученик полнее всех уподобится Спасителю. В мученическом браке, если уж он случился и если муж его вынес, главенство мужа ближе всего к главенству Христа.
Самая рьяная феминистка не вправе завидовать моему полу ни в языческом, ни в христианском таинстве. Первое венчает нас бумажной короной, второе - терновым венцом. Опасность не в том, что мы обрадуемся терниям, а в том, что мы уступим их жене.
Вернемся от вожделения к самой влюбленности. Здесь все очень похоже. Как вожделение влюбленных не стремится к наслаждению, так влюбленность во всей своей полноте не стремится к счастью. Всякий знает, что бесполезно пугать несчастиями людей, которых мы хотим разлучить. Они не поверят нам, но не в этом дело. Вернейший знак влюбленности в том, что человек предпочитает несчастье вместе с возлюбленной любому счастью без нее. Даже если влюбились люди немолодые, которые знают, что разбитое сердце склеивается, они ни за что не хотят пройти через горе расставания. Все эти расчеты недостойны влюбленности, как холодный и низменный расчет Лукреция недостоин вожделения. Когда самим влюбленным ясно, что союз их принесет одни мучения, влюбленность твердо отвечает: "Все лучше разлуки". Если же мы так не ответим, мы не влюблены.
В этом - и величие, и ужас любви. Но рядом с величием и ужасом идет веселая легкость. Влюбленность, как и соитие, - вечный предмет шуток. Когда у влюбленных все так плохо, что, глядя на них, плачешь - в нищете, в больнице, на тюремном свидании, - веселье их поражает нас и трогает так, что это невозможно вынести. Неверно думать, что насмешка всегда враждебна. Если у влюбленных нет ребенка, над которым можно подшучивать, они вечно подшучивают друг над другом.
Влюбленность не ищет своего, не ищет земного счастья, выводит за пределы самости. Она похожа на весть из вечного мира.
И все же она - не Любовь. Во всем своем величии и самоотречении она может привести и ко злу. Мы ошибаемся, думая, что к греху ведет бездуховное, низменное чувство. К жестокости, неправде, самоубийству и убийству ведет не преходящая похоть, а высокая, истинная влюбленность, искренняя и жертвенная свыше всякой меры.
Некоторые мыслители полагали, что голос влюбленности запределен и веления ее абсолютны. Согласно Платону, влюбившись, мы узнаем друг в друге души, предназначенные одна для другой до нашего рождения. Как миф, выражающий чувства влюбленных, это прекрасно и точно. Если же мы примем это буквально, возникнут затруднения. Придется вывести, что в том мире дела идут не лучше, чем в этом. Ведь влюбленность нередко соединяет совершенно неподходящих людей. Многие заведомо несчастные браки были браками по любви.
В наши дни больше любят теорию, которую я назвал бы романтической, а поборник ее Бернард Шоу называл "метабиологической". Оказывается, устами влюбленности глаголет не потусторонний мир, a "elan vital", "жизненная сила", некий "импульс эволюции". Настигая ту или иную пару, влюбленность подыскивает предков для сверхчеловека. И счастье, и нравственность - ничто перед будущим совершенством вида. Если бы это было так, я не понимаю, зачем нам повиноваться. Все описания сверхчеловека столь отвратительны, что в монахи пойдешь, лишь бы его не зачать. Кроме того, если верить этой теории, получается, что "жизненная сила" плохо знает свое дело. Сильная влюбленность ни в коей мере не обеспечивает высокосортного потомства и потомства вообще. Чтобы ребенок был хорош, нужны не влюбленные, а хорошие "производители". И потом, что эта сила делала столько столетий, когда деторождение зависело чаще всего от сватовства, набегов и рабства? Быть может, ей лишь в наши дни захотелось улучшить вид?
Ни Платон, ни Шоу христианину тут не помогут. Мы не поклоняемся "жизненной силе" и ничего не знаем о том, что было с нами до рождения Когда влюбленность говорит как власть имеющий, мы не обязаны ее слушаться. Конечно, она божественна по сходству, но не по близости. Если мы не пожертвуем ради нее ни любовью к Богу, ни милосердием, она может приблизить нас к Царствию. Ее полное самоотречение - модель, заготовка любви, которой мы должны любить Бога и человека. Природа помогает нам понять, что такое "слава"; влюбленность помогает понять, что такое любовь. Христос говорит нам ее устами: "Вот так - так радостно, так бескорыстно ты должен любить Меня и меньшего из братьев Моих". Конечно, это не значит, что всякий обязан влюбиться. Некоторые должны пожертвовать влюбленностью (но не презирать ее). Другие вправе ее использовать как горючее для брака. В самом браке ею одной не обойдешься, да и выживет она лишь в том случае, если мы будем непрестанно очищать и оберегать ее.
Если же мы поклонимся ей безусловно, она станет бесом. А она как раз и требует безусловного подчинения и поклонения. Она по-ангельски не слышит зова самости, по-бесовски не слышит ни Бога, ни ближнего. Когда я много лет назад писал о средневековой поэзии, я был так слеп, что счел культ любви литературной условностью. Сейчас я знаю, что влюбленность требует культа по самой своей природе. Из всех видов любви она, на высотах своих, больше всего похожа на Бога и всегда стремится превратить нас в своих служителей.
БОГОСЛОВЫ часто опасались, что этот вид любви приведет к идолослужению, кажется, они имели в виду, что влюбленные обоготворят друг друга. Но бояться надо не этого. В браке это вообще исключено: прекрасная простота и домашняя деловитость супружеской жизни обращают такой культ в явную нелепость. Мешает ему и привязанность, в которую неизбежно облечется влюбленность мужа и жены. Но и вне брака человек, знающий или хотя бы смутно понимающий тягу к запредельному, вряд ли вознадеется удовлетворить ее с помощью одной лишь возлюбленной. Возлюбленная может ему помочь, если она стремится к тому же, то есть если она друг, но просто смешно (простите за грубость) воздавать божеские почести ей самой. Настоящая опасность не в этом, а в том, что влюбленные начнут поклоняться влюбленности.
Посмотрите, как неверно понимают слова Спасителя: "...прощаются грехи ее многие за то, что она возлюбила много" (Лк 7:47). Из контекста, а особенно из притчи о должниках явствует, что речь идет об ее любви к Христу, простившему ей много грехов. Но обычно понимают не так. Сперва решают почему-то, что грешила она именно против целомудрия, а потом - что Христос простил ей разврат, потому что она была сильно влюблена. Получается, что великий Эрос смывает любое зло, порожденное им самим.
Когда влюбленные говорят: "Мы это сделали ради любви", прислушайтесь к их тону. "Я это сделал из трусости" или "со зла" произносят совсем иначе. Заметьте, как гордо, почти благоговейно они выговаривают слово "любовь". Они не ссылаются на смягчающие обстоятельства, а взывают к высшему авторитету. Это не покаяние, а похвальба, иногда вызов.
Далила у Мильтона говорит, что права перед законом любви. В этом вся суть: у любви свой закон. Неповиновение ему - отступничество, греховное искушение - глас Божий. Влюбленные обрастают своей, особой религией. Бенжамен Констан заметил, что за несколько недель у них создается общее прошлое, к которому они благоговейно обращаются, как псалмопевец к истории Израиля. Это их Ветхий завет, память о милостях к избранникам, приведшим их в обетованную землю. Есть у них и Новый завет. Теперь, соединившись, они уже под благодатью, закон им не писан.
Это оправдывает все, что бы они ни сделали. Я имею в виду не только и не столько грехи против целомудрия, сколько несправедливость и жестокость к "внешним". Влюбленные могут сказать: "Ради любви я обижаю родителей - оставляю детей - обманываю друга - отказываю ближнему". Все это оправдано законом любви. Влюбленные даже гордятся. Что дороже совести? А они принесли ее на алтарь своего бога.
Тем временем бог этот мрачно шутит. Влюбленность - самый непрочный вид любви. Мир полнится сетованиями на ее быстротечность, но влюбленные об этом не помнят. У влюбленного не надо просить обетов, он только и думает, как бы их дать. "Навсегда" - чуть ли не первое, что он скажет, и сам поверит себе. Никакой опыт не излечит от этого. Все мы знаем людей, которые то и дело влюбляются и каждый раз убеждены, что "вот это - настоящее".
И они правы. Влюбившись, мы вправе отвергать намеки на гленность наших чувств. Одним прыжком преодолела любовь высокую стену самости, пропитала альтруизмом похоть, презрела бренное земное счастье. Без всяких усилий мы выполнили заповедь о ближнем, правда, по отношению к одному человеку. Если мы ведем себя правильно, мы провидим и как бы репетируем такую любовь ко всем. Лишиться всего этого поистине страшно, как выйти из Христова искупления. Но влюбленность сулит нам то, что ей одной не выполнить.
Долго ли мы пробудем в этом блаженном состоянии? Спасибо, если неделю. Как и после обращения, скоро окажется, что старая, недобрая самость не так уж мертва. И там, и тут она сбита с ног, но отдышится, приподнимется хотя бы на локоть и снова примется за свое. А преображенное вожделение, вполне возможно, выродится в простейшую похоть.
Все эти неприятности не расстроят союза двух хороших и умных людей. Опасны они - смертельно опасны - для тех, кто поклонился влюбленности. Такие люди вознадеялись на нее, как на бога, сочли, что простое чувство обеспечит их навечно всем необходимым. Когда надежда эта рухнет, они винят любовь или друг друга. Себя они винить могут, а влюбленность винить не за что. Как крестная мать, она дала за нас обеты, а уж наша работа - исполнить их. Мы сами должны стараться, чтобы каждодневная жизнь уподобилась райскому видению, мелькнувшему перед нами. Влюбленность препоручает нам свое дело. Это знают все, кто любит правильно, хотя немногие могут это выразить А настоящие христиане знают, что это скромное с виду дело требует смирения, милосердия и Божьей благодати, то есть христианской жизни.
Как и все виды естественной любви, влюбленность своими силами устоять не может; но она так сокрушительна, сладостна, страшна и возвышенна, что падение ее поистине ужасно. Хорошо, если она разобьется и умрет. Но она может выжить и безжалостно связать двух мучителей, которые будут брать, не давая, ревновать, подозревать, досадовать, бороться за власть и свободу, услаждаться скандалами. Прочитайте "Анну Каренину" и не думайте, что "такое" бывает только у русских. Вульгарная фраза "я бы тебя съел" оказывается правдой.
|
|
Лавка призраков. Гилберт Кит Честертон |
Всё лучшее на свете можно купить за полпенса, кроме солнца, луны, земли, звёзд, гроз и друзей. Их мы получаем даром. Но общего правила это не меняет. На соседней улице, например, вы можете за полпенса покататься в трамвае, а трамвай - летучий замок из волшебной сказки. На полпенса можно купить много разноцветных конфет.
Если вы хотите узнать, сколько поразительных вещей стоят полпенса каждая, сделайте то, что сделал я вчера вечером. Я прижался носом к стеклу маленькой, слабо освещённой лавки на одной из самых серых и узких улочек Баттерси. Прямоугольник света был неярок, но в нём сверкали все цвета, какие только создал Бог. Игрушки бедняков похожи на детей, которые их покупают, - они грязны, но пестры. А для меня пестрота и яркость важнее чистоплотности: они связаны с духом, она - с плотью. Вы уж меня простите, я демократ; я знаю, что старомоден.
Пока я заглядывал во дворец карликовых чудес и видел зелёные омнибусы, синих слонов, чёрных кукол, красные ковчеги, я впал в какое-то забытьё. Витрина стала для меня ярко освещённой сценой, на которой играют дивное действо. Я забыл серые дома и мрачных людей, как забываешь в театре темноту зала и неподвижность публики. Мне казалось, что предметы за стеклом малы не потому, что они - игрушки, а потому, что они далеко от меня.
Зелёный омнибус был зелёным омнибусом и шёл из Бэйзуотера по бескрайней городской пустыне. Слон посинел не от краски, а от дали. Куклы были неграми среди пламенной листвы в краях, где все растения - пламя, один человек чёрен. Ковчег, корабль земного спасения, алел в лучах первого утра надежды. Наверное, всякий знает эти провалы сознания, когда лицо друга кажется нам бессмысленным сочетанием усов и пенсне.
Начинаются они незаметно и медленно, а пробуждаемся мы быстро, сразу, словно врезаемся на бегу в прохожего. Со мной очень часто так и бывает; но и вообще в себя приходишь внезапно, наваждение исчезает полностью. Сейчас я очнулся и понял, что гляжу в игрушечную лавку, но не совсем пришёл в себя. Мне казалось, что я попал в странный мир или сделал что-то странное. Я чувствовал себя так, словно совершил чудо или грех; словно переступил какой-то порог души.
Чтобы избавиться от опасного ощущения, я вошёл в лавку и попытался купить деревянных солдатиков. За прилавком стоял очень старый человек с длинными волосами и длинной бородой, белыми, словно присыпанная серебром вата. Он был слаб, но в глазах его не было печали - скорее казалось, что он вот-вот погрузится в сладостный сон. Солдатиков он мне дал, но денег как будто не заметил; потом посмотрел на них, поморгал и отодвинул их в сторону.
- Ну, что вы! - негромко сказал он. - Я денег не беру. Никогда не беру. Мы люди старомодные.
- Не брать денег, - заметил я, - это, скорее, новая мода.
- Никогда не беру, - твердил старик, моргая и сморкаясь. - Всегда всё дарю. Я уж стар, поздно мне меняться.
- Господи! - воскликнул я. - Вы прямо Санта-Клаус.
- Я и есть Санта-Клаус, - виновато сказал он и снова высморкался.
Сумерки ещё не сменились тьмой, фонари не зажгли, и я ничего не видел за окном. На улице было тихо - ни голоса, ни шагов, словно я забрёл в какой-то бессолнечный, безмолвный мир. Здравый смысл отказал мне, и я не удивился.
- У вас усталый вид, - почему-то сказал я. - Вы больны?
- Нет, - ответил он. - Я умираю.
Возразить мне было нечего, и он заговорил снова:
- Нынешние ко мне не ходят. Я им чем-то не угодил. Говорят, я внушаю суеверия и отрываю людей от земли. Говорят, я дарю сосиски и привязываю людей к земному. Говорят, Рождество, мой праздник, - слишком земное и слишком небесное. Ничего не пойму! Разве можно быть слишком добрым или слишком радостным? Не пойму... Одно мне ясно: они, эти нынешние, живут, а я умираю.
- Может, вы и умираете, - сказал я. - Вам виднее. Но что до них, не зовите это жизнью.
Мы оба замолчали, и мне почему-то хотелось, чтобы подольше стояла тишина. Но через несколько секунд я услышал на улице быстрые шаги, и почти сразу в дверях показался человек в белой шляпе, в пёстрых старинных панталонах, в ярком жилете и странном сюртуке. Его большие глаза светились и сверкали, как у вдохновенного актёра, бледность тонкого и нервного лица оттеняло пламя бородки. Пришелец окинул и лавку и старика быстрым, как молния, взглядом.
- Господи! - воскликнул он. - Неужели это вы? Быть не может! А я зашёл спросить, где ваша могила.
- Я ещё не умер, мистер Диккенс, - слабо улыбнулся старик, - но умираю.
- Да вы и при мне умирали! - взволнованно сказал Диккенс. - И совсем не изменились с тех пор.
- Я давно не меняюсь, - отвечал хозяин. Диккенс выглянул на улицу и крикнул во тьму:
- Дик, он ещё жив!
В дверях появился ещё один призрак, повыше и пошире, краснолицый, в огромном парике и в шляпе времён королевы Анны. Голову он держал по-военному прямо, и лицо его казалось бы наглым, если бы глаза не были жалобными, как у верного пса. Шпага его звенела, словно ей было тесно в лавке.
- И впрямь, - сказал Ричард Стил [1], - это достойно удивления, ибо сей джентльмен умирал, когда мы писали о сэре Роджере де Коверли и его весёлом Рождестве.
Я понимал всё меньше, в лавке становилось всё теснее. Кажется, её до краёв заполнили пришельцы.
- И при короле нашем Иакове, - говорил дородный человек, смешно и упорно склонявший голову набок, - и при её покойном Величестве само собою разумелось, что добрый этот обычай уходит из мира, и старик казался столь же старым.
По-видимому, это был Бен Джонсон [2].
- Я сам видел, как он умирал, - сказал человек в зелёном (наверное, Робин Гуд) на каком-то нормано-французском наречии.
- Я давно себя чувствую всё так же, - тихо проговорил хозяин.
Чарльз Диккенс внезапно наклонился к нему.
- С каких пор? - спросил он. - С тех пор, как вы родились?
- Да, - отвечал старик, с трудом опускаясь в кресло. - Я умирал всегда.
Диккенс снял шляпу и взмахнул ею, словно призывая толпу к мятежу.
- Я понял! - воскликнул он. - Вы никогда не умрёте.
-----------------
[1] Сэр Ричард Стил (1672-1729) - сатирик и юморист времен королевы Анны, издававший вместе с Джозефом Аддисаном (1672-1719) журналы, «Тэтлер» и «Спектэйтор».
[2] Бенджамен (Бен) Джонсон (1572-1637) - драматург из плеяды елизаветинцев.
|
|
Лавка призраков. Гилберт Кит Честертон |
Всё лучшее на свете можно купить за полпенса, кроме солнца, луны, земли, звёзд, гроз и друзей. Их мы получаем даром. Но общего правила это не меняет. На соседней улице, например, вы можете за полпенса покататься в трамвае, а трамвай - летучий замок из волшебной сказки. На полпенса можно купить много разноцветных конфет.
Если вы хотите узнать, сколько поразительных вещей стоят полпенса каждая, сделайте то, что сделал я вчера вечером. Я прижался носом к стеклу маленькой, слабо освещённой лавки на одной из самых серых и узких улочек Баттерси. Прямоугольник света был неярок, но в нём сверкали все цвета, какие только создал Бог. Игрушки бедняков похожи на детей, которые их покупают, - они грязны, но пестры. А для меня пестрота и яркость важнее чистоплотности: они связаны с духом, она - с плотью. Вы уж меня простите, я демократ; я знаю, что старомоден.
Пока я заглядывал во дворец карликовых чудес и видел зелёные омнибусы, синих слонов, чёрных кукол, красные ковчеги, я впал в какое-то забытьё. Витрина стала для меня ярко освещённой сценой, на которой играют дивное действо. Я забыл серые дома и мрачных людей, как забываешь в театре темноту зала и неподвижность публики. Мне казалось, что предметы за стеклом малы не потому, что они - игрушки, а потому, что они далеко от меня.
Зелёный омнибус был зелёным омнибусом и шёл из Бэйзуотера по бескрайней городской пустыне. Слон посинел не от краски, а от дали. Куклы были неграми среди пламенной листвы в краях, где все растения - пламя, один человек чёрен. Ковчег, корабль земного спасения, алел в лучах первого утра надежды. Наверное, всякий знает эти провалы сознания, когда лицо друга кажется нам бессмысленным сочетанием усов и пенсне.
Начинаются они незаметно и медленно, а пробуждаемся мы быстро, сразу, словно врезаемся на бегу в прохожего. Со мной очень часто так и бывает; но и вообще в себя приходишь внезапно, наваждение исчезает полностью. Сейчас я очнулся и понял, что гляжу в игрушечную лавку, но не совсем пришёл в себя. Мне казалось, что я попал в странный мир или сделал что-то странное. Я чувствовал себя так, словно совершил чудо или грех; словно переступил какой-то порог души.
Чтобы избавиться от опасного ощущения, я вошёл в лавку и попытался купить деревянных солдатиков. За прилавком стоял очень старый человек с длинными волосами и длинной бородой, белыми, словно присыпанная серебром вата. Он был слаб, но в глазах его не было печали - скорее казалось, что он вот-вот погрузится в сладостный сон. Солдатиков он мне дал, но денег как будто не заметил; потом посмотрел на них, поморгал и отодвинул их в сторону.
- Ну, что вы! - негромко сказал он. - Я денег не беру. Никогда не беру. Мы люди старомодные.
- Не брать денег, - заметил я, - это, скорее, новая мода.
- Никогда не беру, - твердил старик, моргая и сморкаясь. - Всегда всё дарю. Я уж стар, поздно мне меняться.
- Господи! - воскликнул я. - Вы прямо Санта-Клаус.
- Я и есть Санта-Клаус, - виновато сказал он и снова высморкался.
Сумерки ещё не сменились тьмой, фонари не зажгли, и я ничего не видел за окном. На улице было тихо - ни голоса, ни шагов, словно я забрёл в какой-то бессолнечный, безмолвный мир. Здравый смысл отказал мне, и я не удивился.
- У вас усталый вид, - почему-то сказал я. - Вы больны?
- Нет, - ответил он. - Я умираю.
Возразить мне было нечего, и он заговорил снова:
- Нынешние ко мне не ходят. Я им чем-то не угодил. Говорят, я внушаю суеверия и отрываю людей от земли. Говорят, я дарю сосиски и привязываю людей к земному. Говорят, Рождество, мой праздник, - слишком земное и слишком небесное. Ничего не пойму! Разве можно быть слишком добрым или слишком радостным? Не пойму... Одно мне ясно: они, эти нынешние, живут, а я умираю.
- Может, вы и умираете, - сказал я. - Вам виднее. Но что до них, не зовите это жизнью.
Мы оба замолчали, и мне почему-то хотелось, чтобы подольше стояла тишина. Но через несколько секунд я услышал на улице быстрые шаги, и почти сразу в дверях показался человек в белой шляпе, в пёстрых старинных панталонах, в ярком жилете и странном сюртуке. Его большие глаза светились и сверкали, как у вдохновенного актёра, бледность тонкого и нервного лица оттеняло пламя бородки. Пришелец окинул и лавку и старика быстрым, как молния, взглядом.
- Господи! - воскликнул он. - Неужели это вы? Быть не может! А я зашёл спросить, где ваша могила.
- Я ещё не умер, мистер Диккенс, - слабо улыбнулся старик, - но умираю.
- Да вы и при мне умирали! - взволнованно сказал Диккенс. - И совсем не изменились с тех пор.
- Я давно не меняюсь, - отвечал хозяин. Диккенс выглянул на улицу и крикнул во тьму:
- Дик, он ещё жив!
В дверях появился ещё один призрак, повыше и пошире, краснолицый, в огромном парике и в шляпе времён королевы Анны. Голову он держал по-военному прямо, и лицо его казалось бы наглым, если бы глаза не были жалобными, как у верного пса. Шпага его звенела, словно ей было тесно в лавке.
- И впрямь, - сказал Ричард Стил [1], - это достойно удивления, ибо сей джентльмен умирал, когда мы писали о сэре Роджере де Коверли и его весёлом Рождестве.
Я понимал всё меньше, в лавке становилось всё теснее. Кажется, её до краёв заполнили пришельцы.
- И при короле нашем Иакове, - говорил дородный человек, смешно и упорно склонявший голову набок, - и при её покойном Величестве само собою разумелось, что добрый этот обычай уходит из мира, и старик казался столь же старым.
По-видимому, это был Бен Джонсон [2].
- Я сам видел, как он умирал, - сказал человек в зелёном (наверное, Робин Гуд) на каком-то нормано-французском наречии.
- Я давно себя чувствую всё так же, - тихо проговорил хозяин.
Чарльз Диккенс внезапно наклонился к нему.
- С каких пор? - спросил он. - С тех пор, как вы родились?
- Да, - отвечал старик, с трудом опускаясь в кресло. - Я умирал всегда.
Диккенс снял шляпу и взмахнул ею, словно призывая толпу к мятежу.
- Я понял! - воскликнул он. - Вы никогда не умрёте.
-----------------
[1] Сэр Ричард Стил (1672-1729) - сатирик и юморист времен королевы Анны, издававший вместе с Джозефом Аддисаном (1672-1719) журналы, «Тэтлер» и «Спектэйтор».
[2] Бенджамен (Бен) Джонсон (1572-1637) - драматург из плеяды елизаветинцев.
|
|
Лавка призраков. Гилберт Кит Честертон |
Всё лучшее на свете можно купить за полпенса, кроме солнца, луны, земли, звёзд, гроз и друзей. Их мы получаем даром. Но общего правила это не меняет. На соседней улице, например, вы можете за полпенса покататься в трамвае, а трамвай - летучий замок из волшебной сказки. На полпенса можно купить много разноцветных конфет.
Если вы хотите узнать, сколько поразительных вещей стоят полпенса каждая, сделайте то, что сделал я вчера вечером. Я прижался носом к стеклу маленькой, слабо освещённой лавки на одной из самых серых и узких улочек Баттерси. Прямоугольник света был неярок, но в нём сверкали все цвета, какие только создал Бог. Игрушки бедняков похожи на детей, которые их покупают, - они грязны, но пестры. А для меня пестрота и яркость важнее чистоплотности: они связаны с духом, она - с плотью. Вы уж меня простите, я демократ; я знаю, что старомоден.
Пока я заглядывал во дворец карликовых чудес и видел зелёные омнибусы, синих слонов, чёрных кукол, красные ковчеги, я впал в какое-то забытьё. Витрина стала для меня ярко освещённой сценой, на которой играют дивное действо. Я забыл серые дома и мрачных людей, как забываешь в театре темноту зала и неподвижность публики. Мне казалось, что предметы за стеклом малы не потому, что они - игрушки, а потому, что они далеко от меня.
Зелёный омнибус был зелёным омнибусом и шёл из Бэйзуотера по бескрайней городской пустыне. Слон посинел не от краски, а от дали. Куклы были неграми среди пламенной листвы в краях, где все растения - пламя, один человек чёрен. Ковчег, корабль земного спасения, алел в лучах первого утра надежды. Наверное, всякий знает эти провалы сознания, когда лицо друга кажется нам бессмысленным сочетанием усов и пенсне.
Начинаются они незаметно и медленно, а пробуждаемся мы быстро, сразу, словно врезаемся на бегу в прохожего. Со мной очень часто так и бывает; но и вообще в себя приходишь внезапно, наваждение исчезает полностью. Сейчас я очнулся и понял, что гляжу в игрушечную лавку, но не совсем пришёл в себя. Мне казалось, что я попал в странный мир или сделал что-то странное. Я чувствовал себя так, словно совершил чудо или грех; словно переступил какой-то порог души.
Чтобы избавиться от опасного ощущения, я вошёл в лавку и попытался купить деревянных солдатиков. За прилавком стоял очень старый человек с длинными волосами и длинной бородой, белыми, словно присыпанная серебром вата. Он был слаб, но в глазах его не было печали - скорее казалось, что он вот-вот погрузится в сладостный сон. Солдатиков он мне дал, но денег как будто не заметил; потом посмотрел на них, поморгал и отодвинул их в сторону.
- Ну, что вы! - негромко сказал он. - Я денег не беру. Никогда не беру. Мы люди старомодные.
- Не брать денег, - заметил я, - это, скорее, новая мода.
- Никогда не беру, - твердил старик, моргая и сморкаясь. - Всегда всё дарю. Я уж стар, поздно мне меняться.
- Господи! - воскликнул я. - Вы прямо Санта-Клаус.
- Я и есть Санта-Клаус, - виновато сказал он и снова высморкался.
Сумерки ещё не сменились тьмой, фонари не зажгли, и я ничего не видел за окном. На улице было тихо - ни голоса, ни шагов, словно я забрёл в какой-то бессолнечный, безмолвный мир. Здравый смысл отказал мне, и я не удивился.
- У вас усталый вид, - почему-то сказал я. - Вы больны?
- Нет, - ответил он. - Я умираю.
Возразить мне было нечего, и он заговорил снова:
- Нынешние ко мне не ходят. Я им чем-то не угодил. Говорят, я внушаю суеверия и отрываю людей от земли. Говорят, я дарю сосиски и привязываю людей к земному. Говорят, Рождество, мой праздник, - слишком земное и слишком небесное. Ничего не пойму! Разве можно быть слишком добрым или слишком радостным? Не пойму... Одно мне ясно: они, эти нынешние, живут, а я умираю.
- Может, вы и умираете, - сказал я. - Вам виднее. Но что до них, не зовите это жизнью.
Мы оба замолчали, и мне почему-то хотелось, чтобы подольше стояла тишина. Но через несколько секунд я услышал на улице быстрые шаги, и почти сразу в дверях показался человек в белой шляпе, в пёстрых старинных панталонах, в ярком жилете и странном сюртуке. Его большие глаза светились и сверкали, как у вдохновенного актёра, бледность тонкого и нервного лица оттеняло пламя бородки. Пришелец окинул и лавку и старика быстрым, как молния, взглядом.
- Господи! - воскликнул он. - Неужели это вы? Быть не может! А я зашёл спросить, где ваша могила.
- Я ещё не умер, мистер Диккенс, - слабо улыбнулся старик, - но умираю.
- Да вы и при мне умирали! - взволнованно сказал Диккенс. - И совсем не изменились с тех пор.
- Я давно не меняюсь, - отвечал хозяин. Диккенс выглянул на улицу и крикнул во тьму:
- Дик, он ещё жив!
В дверях появился ещё один призрак, повыше и пошире, краснолицый, в огромном парике и в шляпе времён королевы Анны. Голову он держал по-военному прямо, и лицо его казалось бы наглым, если бы глаза не были жалобными, как у верного пса. Шпага его звенела, словно ей было тесно в лавке.
- И впрямь, - сказал Ричард Стил [1], - это достойно удивления, ибо сей джентльмен умирал, когда мы писали о сэре Роджере де Коверли и его весёлом Рождестве.
Я понимал всё меньше, в лавке становилось всё теснее. Кажется, её до краёв заполнили пришельцы.
- И при короле нашем Иакове, - говорил дородный человек, смешно и упорно склонявший голову набок, - и при её покойном Величестве само собою разумелось, что добрый этот обычай уходит из мира, и старик казался столь же старым.
По-видимому, это был Бен Джонсон [2].
- Я сам видел, как он умирал, - сказал человек в зелёном (наверное, Робин Гуд) на каком-то нормано-французском наречии.
- Я давно себя чувствую всё так же, - тихо проговорил хозяин.
Чарльз Диккенс внезапно наклонился к нему.
- С каких пор? - спросил он. - С тех пор, как вы родились?
- Да, - отвечал старик, с трудом опускаясь в кресло. - Я умирал всегда.
Диккенс снял шляпу и взмахнул ею, словно призывая толпу к мятежу.
- Я понял! - воскликнул он. - Вы никогда не умрёте.
-----------------
[1] Сэр Ричард Стил (1672-1729) - сатирик и юморист времен королевы Анны, издававший вместе с Джозефом Аддисаном (1672-1719) журналы, «Тэтлер» и «Спектэйтор».
[2] Бенджамен (Бен) Джонсон (1572-1637) - драматург из плеяды елизаветинцев.
|
|
Духовные основы жизни. О ПРИРОДЕ, О СМЕРТИ, О ГРЕХЕ, О ЗАКОНЕ И БЛАГОДАТИ. Владимир Соловьев |
Два близкие между собою желания, как два невидимые крыла, поднимают душу человеческую над остальною природой: желание бессмертия и желание правды, или нравственного совершенства. Одно без другого не имеет смысла. Бессмертная жизнь, отделённая от нравственного совершенства, не есть благо: мало быть бессмертным, - должно ещё стать достойным бессмертия чрез исполнение всякой правды; но также и совершенство, подверженное гибели и уничтожению, не есть истинное благо. Бессмертное существование вне правды и совершенства будет вечным мытарством, а праведность лишённая бессмертия, будет вопиющей неправдой, безмерною обидой.
Но ежели наша душа своею лучшею стороною желает вместе и бессмертия, и правды, то на деле в порядке природы мы лишены и того, и другого. Предоставленный самому себе человек не может уберечь ни своей жизни, ни своего нравственного достоинства, он не в силах избавить себя ни от телесной, ни от духовной смерти.
Мы по природе своей хотим жить всегда, но закон земной природы не даёт нам вечной жизни, оставляя нас при одном желании. Мы по разуму и совести ищем правды, но закон человеческого разума и голос совести, обличая нашу неправду, не [305] даёт нам сил исполнить правду и не делает нас достойными бессмертия.
Два непримиримые врага нашей высшей природы грех и смерть - в тесном и неразрывном союзе между собою, держат нас в своей власти. Двум великим желаниям - бессмертия и правды - противостоят два великие факта: неизбежное владычество смерти над всякою плотью и несокрушимое господство греха над всякою душою. Мы только хотим подняться над остальною природой, - смерть сравнивает нас со всею земною тварью, а грех делает нас хуже её.
По закону природы человек страдает и гибнет, а закон разума не в силах спасти его.
Мы родимся и живём со множеством влечений и потребностей; мы их в себе находим - и ищем их удовлетворения. Это есть путь природы. Но природа человека тройственна и снабжает его троякого рода потребностями: животными, умственными, или головными, и сердечными. Ибо, во-первых, мы хотим сохранять и увековечивать свою жизнь; затем мы стараемся посредством нашего ума познавать или мысленно воспроизводить свою и чужую жизнь; далее мы непременно желаем расширять и улучшать свою и чужую жизнь, желаем, чтобы всё существующее было как можно достойнее существования.
Прежде всего нам нужно жить, потом познавать жизнь и, наконец, исправлять жизнь.
Потребности животной природы, т.е. сохранение жизни, суть, конечно, самые основные, самые настоятельные и непререкаемые; ибо если не будет жизни, то ни познавать, ни исправлять будет некому и нечего.
Животные потребности и отправления сводятся к двум главным: к питанию для временного поддержания жизни в особи и к размножению для увековечения жизни в роде. Основание всей животной жизни есть питание, цель её - размножение. Если бы особь не питалась, то она не могла бы размножаться; но если бы она не размножалась, то ей не для чего бы было питаться. Жизненная задача животного исполнена, когда оно вывело и выкормило своё потомство: всё остальное его существование служит для него лишь средством к этой цели.
Каждое поколение и в нём каждая особь существует лишь [306] затем, чтобы породить своё потомство, но и это последнее существует только для того, чтобы произвести следующее за ним поколение. Значит каждое поколение имеет смысл своей жизни только в следующем, т.е. , другими словами, жизнь каждого поколения бессмысленна; но если бессмысленна жизнь каждого, то значит - бессмысленна жизнь всех.
Это бессмысленное существование называется «жизнью рода». Но есть ли это в самом деле жизнь? Если каждое поколение существует только для того, чтобы погибнуть с появлением нового, которому в свою очередь предстоит такая же гибель, и если род живёт только в таких непрерывно гибнущих поколениях, то жизнь рода есть постоянная смерть, и путь природы есть явный обман. Цель здесь для каждого полагается в чём-то другом (в потомстве), но и это другое само также бесцельно и его цель опять - в другом, и так далее без конца. Настоящей цели нигде не находится, всё существующее бесцельно и бессмысленно, как неисполнимое стремление.
Родовая потребность есть потребность вечной жизни, но вместо вечной жизни природа даёт вечную смерть. Ничто не живёт в природе, всё только стремится жить и вечно умирает. Поэтому, когда говорят человеку: удовлетворяй потребностям и влечениям природы, это единственный путь к блаженству, - то эти слова не имеют никакого смысла; ибо первая и основная потребность - сохранить своё существование, жить всегда - остаётся неудовлетворённою путём природы. Когда на вопрос: для чего мы живём, какая цель нашей жизни? - отвечают, что жизнь имеет цель сама в себе, что мы живём для самой жизни, то и эти слова не имеют смысла, ибо именно самой-то жизни мы и не находим нигде, а везде только порыв и переход к чему-то другому, и только в одной смерти постоянство и неизменность.
Власть смерти, тяготеющая над нашим животным существованием и превращающая его в напрасный порыв, не есть что-нибудь случайное. Наш ум, расширяя опытное познание нашей собственной природы в науку о природе всего мира, показывает нам, что смерть царствует не только в нашем теле, но и в теле вселенной. Царство природы есть царство смерти. Науки, изучающие настоящую и прошедшую жизнь земного шара (биология, геология), показывают нам, что не одни особи умирают, но что вымирают [307] и целые роды существ: они рассказывают нам далее про гибель целых образований и степеней животного и растительного царства; а наука, изучающая природу небесных тел (астрономия), приводит нас к заключению, что целые миры и собрания миров, образовавшихся из бесформенного и безвидного мирового вещества, снова разлагаются и рассеиваются в пространстве, и что, прежде чем подобная участь постигнет наш солнечный мир, земля и другие планеты мёртвыми, ледяными глыбами будут носиться кругом потухающего солнца. В довершение всего, наука, занимающаяся общими законами и свойствами вещественных явлений (физика), приходит в наиболее интересных своих обобщениях к тому выводу, что как все явления в мире суть лишь различные виды движения, обусловленные неравномерностью молекулярного движения в телах, которое называется теплотою, и так как это последнее непрерывно уравнивается, то при окончательном его уравновешении всякие явления в мире неизбежно прекратятся и вся вселенная разрешится в одно безразличное и неподвижное бытие[1].
Удовлетворяя потребности нашей животной природы, мы получаем в конце смерть; удовлетворяя потребности нашего ума и познавая всё существующее, мы узнаём, что и для всего существующего общий исход есть смерть, что вся вселенная есть только царство смерти. Стремясь жить, мы умираем и, желая познать жизнь, познаём смерть. Чувственность ведёт нас к гибели, а ум только подтверждает эту гибель, как всеобщий мировой закон.
И наш житейский опыт и научные исследования ума обнаруживают только одно: несостоятельность нашей жизни. И она несостоятельна не потому только, что подлежит гибели и не имеет прочного бытия, но ещё и потому, что она недостойна бытия. Мы не только сами гибнем, но и губим других. Наша жизнь есть не только обман, но и зло. Желая жить, мы не только сами умираем, но и другие существа умерщвляем. Свою жизнь сохранить мы не можем, но чужое существование можем разрушить и действительно разрушаем, питаясь чужою жизнью, а то, для чего мы это [308] совершаем, - сохранение нашей жизни, в сущности призрачно, ибо наша жизнь и на мгновение не обеспечена, а со временем наверно погибнет, сколько бы мы не губили других для её спасения. Итак, наше животное самосохранение побуждает нас в конце концов только к бесполезному убийству. Далее, питаясь чужими телами, человек-животное отдаёт себя во власть чуждых сил природы - слепого родового влечения, которое заставляет его жертвовать собою для мнимого поддержания родовой жизни путём размножения. Если в питании мы берём чужую жизнь для поддержания своей, то здесь (в половом действии) мы отдаём свою жизнь для произведения чужой жизни. И если бы мы чрез это могли произвести истинную жизнь, т.е. такую, которая имела бы и силу существовать, и была бы достойна существования, тогда наша жертва собою для рода имела бы и смысл, и нравственное достоинство; но так как путём размножения мы можем произвести только такую же непрочную и злую жизнь, как и наша, и только размножаем обман и зло, то, отдаваясь родовому влечению, мы в конце-концов совершаем только бесполезное самоубийство.
Половая страсть обманывает человеческое сердце призраком любви. Но она не есть любовь, а только неверное подобие любви. Любовь есть внутренняя нераздельность и единосущие двух жизней, а естественная страсть только стремится к этому, но никогда не достигает, почему и следствием её бывает только нечто внешнее, отдельное от обоих производителей и могущее быть для них совершенно чуждым и даже враждебным. Злоба и вражда в нашей природной жизни вполне действительны, а любовь в ней призрачна.
И потому наше сердце, ищущее достойной жизни, т.е. жизни по любви, должно осудить нашу природу и все пути её и обратиться к иному пути. Ибо признавать путь природы, т.е. удовлетворение своих животных потребностей и влечений, за окончательный закон нашей жизни - значит узаконить убийство и самоубийство и примириться навсегда с царством смерти. «Живи по природе» - значит убивай других и себя. Человек-животное поневоле покоряется такой участи; но человеческое сердце не может с нею окончательно примириться, ибо у него есть залог иной жизни.
Человек не только познаёт своим умом неудовлетворительность природного пути, как ведущего к смерти и ничтожеству, но в своей совести он сознаёт этот путь как грех или недолжное. Это понятие греха, или недолжного, есть чисто человеческое, сверхприродное понятие; и им держится вся наша нравственность. В то время как животное идёт туда, куда толкает и влечёт естественный порыв жизни, человек может задерживать в своей голове побуждения животной природы и судить сам, должен ли он им повиноваться, или нет. В то время как животное стремится только жить, в человеке является воля жить как должно.
В нашей деятельности, кроме вопроса животного: хочется ли мне так поступить и могу ли я (физически) так поступить, возникает еще человеческий вопрос, вопрос совести: должен ли я это сделать? Таким образом, потребности нашей природы, бессильные против внешних естественных препятствий, ограничиваются ещё изнутри самого человека долгом совести.
Но в силу нашей животной природы у нас является склонность действовать вопреки совести, повинуясь одним чувственным побуждениям. Если бы у нас было только влечение чувственной природы, то оно само по себе было бы ни хорошо, ни худо, а являлось бы, как у животных, простым естественным фактом; с другой стороны, если бы у нас было только одно нравственное стремление, то и оно, не встречая никакого внутреннего препятствия, действовало бы как простая врожденная человеку сила. Тогда не было бы и никакого нравственного вопроса. Но когда сталкиваются два противоположные влечения, тогда является нравственный вопрос, и оба влечения получают себе нравственную оценку. Тогда голос совести, в виду противоборствующей природы, называет себя законом, а животное влечение, как уже противоречащее закону, является беззаконием или грехом. Таким образом грех порождается законом.
«Ибо закон производит гнев; потому что, где нет закона, нет и преступления» (Рим. 4, 15).
«Хотя и до закона грех был в мире, но грех не вменяется, когда нет закона» (Рим. 5, 13).
Таким образом, человек оставляет простой путь природы и вступает на двойственный путь закона.
Но как путь природы приводит к естественной смерти, так путь закона приводит к обнаружению смерти духовной. [310]
«Я жил некогда без закона; но когда пришла заповедь, то грех ожил. А я умер; и таким образом заповедь к жизни послужила мне к смерти. Потому что грех, взяв повод от заповеди, обольстил меня и умертвил ею» (Рим. 7, 9-11).
Закон, осуждая природные влечения, ничем их не заменяет и оставляет их в прежней силе. Если я хочу чего-нибудь, а закон говорит, что это худо, я ещё не перестаю этого хотеть. Закон обращается только на внешние проявления моего хотения, т.е. на дело греха, и говорит: не убей, не обижай и т. п. , - корень же греха, т.е. дурное влечение, производящее дурные дела, закономне упраздняется, а напротив возбуждается и становится сознательным.
«Я не иначе узнал грех, как посредством закона. Я не понимал бы и пожелания, если бы закон не говорил: «не пожелай». Но грех, взяв повод от заповеди, произвёл во мне всякое пожелание: ибо без закона грех мертв» (Рим. 7, 7-8).
Закон, осуждая природу, только отрицает её, но не даёт ничего положительного. Он показывает, чего я не должен делать, но что должен - не говорит. Если дать даже ему положительную форму, например: всем помогай, то и здесь нет никакого положительного указания, что же должно делать, чтобы воистину и действительно помочь всем.
Сознание нравственного долга, пробудившееся в человеке, выхватывает его из потока природной жизни и оставляет его беспомощным и одиноким. Наша совесть судит природу, отличает добро и зло, но не даёт силы изменить, исправить природу, дать торжество добру и покорить зло.
«Ибо мы знаем, что закон духовен, а я плотян, продан греху. Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Если же делаю то, чего сам не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр. А потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Ибо знаю, что не живёт во мне, т.е. в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Добра, которого хочу, не делаю, а зло, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Итак, я нахожу закон, что когда хочу делать добро, прилежит мне зло. Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Бо-[311]жием. Но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, пребывающего в членах моих. Итак тот же самый я умом моим служу закону Божию, а плотию закону греха» (Рим. 7, 14-23, 25).
Таким образом, к естественному страданию нашей смертной природы присоединяется страдание нравственное - внутреннее раздвоение и самоосуждение.
Сознание долга само по себе ещё не даёт силы его исполнить - в этом вся трудность нравственного вопроса. Если у человека порочная природа (а наша природа, последнее слово которой есть убийство и самоубийство, порочна в самом корне своём), то хотя бы он и сознавал эту порочность, такое сознание ещё не даёт ему другой натуры. Греховная природа есть для нас нечто данное, неотразимое. Сам человек в своём разуме и совести доходит до признания этой греховности, он осуждает, отрицает свою природу; но это отрицание не идёт здесь дальше мысли и потому оказывается ложным; ибо мысль, осуждающая действительность, но не могущая упразднить её, является бессильною, нетвёрдою, неверною себе и в этом смысле ложною. А для того, чтобы действительно, на деле изменить и исправить нашу греховную природу, необходимо, чтобы открылось в нас какое-то другое, действительное и потому способное действовать, начало другой жизни сверх настоящей, дурной природы. Начало этой новой лучшей жизни человек не может создать сам из ничего, - оно должно существовать помимо нашей воли, - мы должны получить эту новую жизнь. Как дурная жизнь природы не создаётся человеком, а даётся ему от мира, так и новая благая жизнь даётся ему от Того, Кто выше и лучше мира. Эта новая благая жизнь, которая даётся человеку, потому и называется благодатью.
Благодать есть благо, или добро, которое не мыслится только человеком, но действительно даётся ему. А так как наша природа сама по себе не есть добро, нравственный же закон нашего разума, хотя добр по своему мыслимому качеству, но бессилен дать нам добро в действительности, то нужно или вовсе отказаться от добра, или признать, что оно существует независимо от нашей природы и от нашего разума, что оно есть само по себе и сообщается нам от себя. Это сущее Добро, т.е. существо, само по себе [312] обладающее полнотою и источником благодати, есть Бог.
Мы знаем, что конец нашей природы есть смерть, «жало же смерти - грех, а сила греха - закон». Зная это, мы должны сверх путей природы и закона искать третьего пути, пути благодати и признать источник благодати, - Бога.
Но для того, чтобы действительно стать на пути благодати, недостаточно признания ума, а нужен подвиг, т.е. внутреннее движение воли: человек должен внутренно подвигнуться для принятия в себя благодати или силы Божией. Это движение со стороны человека или его внутренний подвиг проходит три ступени: во-первых, человек должен почувствовать отвращение от зла, почувствовать и признать зло, как грех; во-вторых, он должен сделать внутреннее усилие, чтобы оттолкнуть от себя зло и отрешиться от него; и в-третьих, убедившись, что не может избавиться от зла собственными силами, он должен обратиться к Божьей помощи. Итак, для принятия благодати со стороны человека требуется: отвращение от нравственного зла, как греха, усилие от него избавиться и обращение к Богу[2].
Всё добро уже есть в Боге (иначе Он не был бы всесовершенным существом, т.е. не был бы Богом). Следовательно, человеку, ищущему добра, не нужно ничего нового создавать: он должен только открыть свободный путь для благодати, устранить те препятствия и преграды, которые отделяют нас и наш мир от сущего добра. Но главная существенная преграда, закрывающая от нас сущее добро и блаженство, лежит не во внешней природе. Внешняя природа страдательна, она не действует от себя, и, сле-[313]довательно, не может сама по себе отделять нас от Бога, Заграждать нам божественный свет. Преграда лежит лишь в том существе, которое стремится действовать от себя, по собственному рассуждению и выбору, - т.е. в самом человеке. Животное действует по худому нраву, который оно не само себе создало («ибо тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего её»); человек же, сверх худого нрава, общего ему с животными, может ещё действовать и действует по злому решению и худому правилу, им же самим утверждённому, из его воли исходящему.
Мы знаем, что добра нет в мире, ибо мир весь во зле лежит; нет добра и в самом человеке, ибо «всяк человек ложь, нет праведного никого, нет разумеющего, нет творящего благостыню, нет даже ни одного». Поэтому каждый раз, как человек действует от себя или от мира, т.е. сообразно с миром, лежащим во зле, - каждый раз, как человек поступает по-своему или по-мирски, он тем самым отделяет и себя и мир от Бога. Источник же всех действий человека есть воля его. Итак, преграда, отделяющая от сущего добра или Бога, есть воля человека. Но этою же самою волей человек может решиться не действовать от себя и от мира, не поступать по своей и мирской воле. Человек может решить: я не хочу своей воли. Такое самоотречение или обращение человеческой воли есть её высшее торжество. Ибо здесь сам, же человек отрекается добровольно, своей волей отказывается от своей воли. Насильно нельзя заставить человека изменить свою волю, можно заставить его отказаться от дурного действия - страхом или принуждением, но не от дурной воли, которая есть движение внутреннее, неподверженное внешней силе.
Только волею человек может отказаться от зла, и только волею может он признать сущее Добро или Бога. Вера в Бога, будучи тайным взаимодействием между самим Божеством и человеческою душою, требует прямого участия человеческой воли. Помимо своей воли человеку нельзя верить в Бога. Если мы не хотим верить, то мы и не будем верить. Бог не хочет быть внешним фактом, который невольно навязывается нам; Бог есть внутренняя истина, которая нравственно обязывает нас добровольно признать её. Верить в Бога - есть наша нравственная обязанность. Человек может не исполнить своей нравственной обязанности, но тогда он неизбежно теряет своё нравственное достоинство. [314]
Верить в Бога - значит признавать, что то добро, о котором свидетельствует наша совесть, которого мы ищем в своей жизни, но которого не даёт нам ни природа, ни свой разум, - что это добро всё-таки есть, что оно существует и помимо нашей природы и нашего разума, что оно есть нечто само по себе. Без этой веры нам пришлось бы допустить, что добро есть только обманчивое ощущение или же произвольный вымысел человеческого ума, т.е. что его в сущности нет совсем. Но это допустить мы нравственно не можем, ибо мы сами, как нравственные существа, и вся наша жизнь имеет смысл только через веру в действительное добро или добро как истину. Мы должны верить, что оно само по себе, что оно есть сущая истина: мы должны верить в Бога. Эта вера есть и дар Божий и вместе с тем наше собственное свободное дело. [315]
_________________
[1] Здесь я имею в виду известную теорию Томсопа и Клаузиуса. Краткое наложение этой интересной теории можно найти у Гельмгольца в его «Popul"are wissenschaftliche Vertr"age».
[2] Здесь не говорится, чтобы в этот начальный процесс мог быть совершён силами одного человека, без помощи Божией. Вообще, метафизический вопрос об отношении человеческой свободы к Божественному действию здесь не решается, а указывается самый ход дела о той его внутренней стороны, в которой человеческая личность опытно, то есть ощутительно для самой себя, принимает участие. С этой стороны несомненно, что благодать не действует на такого человека, который не отвращается внутренне от греха и не обращается к Богу. Такой случай внезапного обращения, как с Савлом, нисколько этому не противоречит, ибо Савл преследовал христиан не на любви к злу, а из благочестивой ревности, которая и привлекла действие благодати Христовой.
http://biblebooks.com.ua/blog/den/2015/dukhovnye-osnovy-zhizni/
|
|
Духовные основы жизни. О ПРИРОДЕ, О СМЕРТИ, О ГРЕХЕ, О ЗАКОНЕ И БЛАГОДАТИ. Владимир Соловьев |
Два близкие между собою желания, как два невидимые крыла, поднимают душу человеческую над остальною природой: желание бессмертия и желание правды, или нравственного совершенства. Одно без другого не имеет смысла. Бессмертная жизнь, отделённая от нравственного совершенства, не есть благо: мало быть бессмертным, - должно ещё стать достойным бессмертия чрез исполнение всякой правды; но также и совершенство, подверженное гибели и уничтожению, не есть истинное благо. Бессмертное существование вне правды и совершенства будет вечным мытарством, а праведность лишённая бессмертия, будет вопиющей неправдой, безмерною обидой.
Но ежели наша душа своею лучшею стороною желает вместе и бессмертия, и правды, то на деле в порядке природы мы лишены и того, и другого. Предоставленный самому себе человек не может уберечь ни своей жизни, ни своего нравственного достоинства, он не в силах избавить себя ни от телесной, ни от духовной смерти.
Мы по природе своей хотим жить всегда, но закон земной природы не даёт нам вечной жизни, оставляя нас при одном желании. Мы по разуму и совести ищем правды, но закон человеческого разума и голос совести, обличая нашу неправду, не [305] даёт нам сил исполнить правду и не делает нас достойными бессмертия.
Два непримиримые врага нашей высшей природы грех и смерть - в тесном и неразрывном союзе между собою, держат нас в своей власти. Двум великим желаниям - бессмертия и правды - противостоят два великие факта: неизбежное владычество смерти над всякою плотью и несокрушимое господство греха над всякою душою. Мы только хотим подняться над остальною природой, - смерть сравнивает нас со всею земною тварью, а грех делает нас хуже её.
По закону природы человек страдает и гибнет, а закон разума не в силах спасти его.
Мы родимся и живём со множеством влечений и потребностей; мы их в себе находим - и ищем их удовлетворения. Это есть путь природы. Но природа человека тройственна и снабжает его троякого рода потребностями: животными, умственными, или головными, и сердечными. Ибо, во-первых, мы хотим сохранять и увековечивать свою жизнь; затем мы стараемся посредством нашего ума познавать или мысленно воспроизводить свою и чужую жизнь; далее мы непременно желаем расширять и улучшать свою и чужую жизнь, желаем, чтобы всё существующее было как можно достойнее существования.
Прежде всего нам нужно жить, потом познавать жизнь и, наконец, исправлять жизнь.
Потребности животной природы, т.е. сохранение жизни, суть, конечно, самые основные, самые настоятельные и непререкаемые; ибо если не будет жизни, то ни познавать, ни исправлять будет некому и нечего.
Животные потребности и отправления сводятся к двум главным: к питанию для временного поддержания жизни в особи и к размножению для увековечения жизни в роде. Основание всей животной жизни есть питание, цель её - размножение. Если бы особь не питалась, то она не могла бы размножаться; но если бы она не размножалась, то ей не для чего бы было питаться. Жизненная задача животного исполнена, когда оно вывело и выкормило своё потомство: всё остальное его существование служит для него лишь средством к этой цели.
Каждое поколение и в нём каждая особь существует лишь [306] затем, чтобы породить своё потомство, но и это последнее существует только для того, чтобы произвести следующее за ним поколение. Значит каждое поколение имеет смысл своей жизни только в следующем, т.е. , другими словами, жизнь каждого поколения бессмысленна; но если бессмысленна жизнь каждого, то значит - бессмысленна жизнь всех.
Это бессмысленное существование называется «жизнью рода». Но есть ли это в самом деле жизнь? Если каждое поколение существует только для того, чтобы погибнуть с появлением нового, которому в свою очередь предстоит такая же гибель, и если род живёт только в таких непрерывно гибнущих поколениях, то жизнь рода есть постоянная смерть, и путь природы есть явный обман. Цель здесь для каждого полагается в чём-то другом (в потомстве), но и это другое само также бесцельно и его цель опять - в другом, и так далее без конца. Настоящей цели нигде не находится, всё существующее бесцельно и бессмысленно, как неисполнимое стремление.
Родовая потребность есть потребность вечной жизни, но вместо вечной жизни природа даёт вечную смерть. Ничто не живёт в природе, всё только стремится жить и вечно умирает. Поэтому, когда говорят человеку: удовлетворяй потребностям и влечениям природы, это единственный путь к блаженству, - то эти слова не имеют никакого смысла; ибо первая и основная потребность - сохранить своё существование, жить всегда - остаётся неудовлетворённою путём природы. Когда на вопрос: для чего мы живём, какая цель нашей жизни? - отвечают, что жизнь имеет цель сама в себе, что мы живём для самой жизни, то и эти слова не имеют смысла, ибо именно самой-то жизни мы и не находим нигде, а везде только порыв и переход к чему-то другому, и только в одной смерти постоянство и неизменность.
Власть смерти, тяготеющая над нашим животным существованием и превращающая его в напрасный порыв, не есть что-нибудь случайное. Наш ум, расширяя опытное познание нашей собственной природы в науку о природе всего мира, показывает нам, что смерть царствует не только в нашем теле, но и в теле вселенной. Царство природы есть царство смерти. Науки, изучающие настоящую и прошедшую жизнь земного шара (биология, геология), показывают нам, что не одни особи умирают, но что вымирают [307] и целые роды существ: они рассказывают нам далее про гибель целых образований и степеней животного и растительного царства; а наука, изучающая природу небесных тел (астрономия), приводит нас к заключению, что целые миры и собрания миров, образовавшихся из бесформенного и безвидного мирового вещества, снова разлагаются и рассеиваются в пространстве, и что, прежде чем подобная участь постигнет наш солнечный мир, земля и другие планеты мёртвыми, ледяными глыбами будут носиться кругом потухающего солнца. В довершение всего, наука, занимающаяся общими законами и свойствами вещественных явлений (физика), приходит в наиболее интересных своих обобщениях к тому выводу, что как все явления в мире суть лишь различные виды движения, обусловленные неравномерностью молекулярного движения в телах, которое называется теплотою, и так как это последнее непрерывно уравнивается, то при окончательном его уравновешении всякие явления в мире неизбежно прекратятся и вся вселенная разрешится в одно безразличное и неподвижное бытие[1].
Удовлетворяя потребности нашей животной природы, мы получаем в конце смерть; удовлетворяя потребности нашего ума и познавая всё существующее, мы узнаём, что и для всего существующего общий исход есть смерть, что вся вселенная есть только царство смерти. Стремясь жить, мы умираем и, желая познать жизнь, познаём смерть. Чувственность ведёт нас к гибели, а ум только подтверждает эту гибель, как всеобщий мировой закон.
И наш житейский опыт и научные исследования ума обнаруживают только одно: несостоятельность нашей жизни. И она несостоятельна не потому только, что подлежит гибели и не имеет прочного бытия, но ещё и потому, что она недостойна бытия. Мы не только сами гибнем, но и губим других. Наша жизнь есть не только обман, но и зло. Желая жить, мы не только сами умираем, но и другие существа умерщвляем. Свою жизнь сохранить мы не можем, но чужое существование можем разрушить и действительно разрушаем, питаясь чужою жизнью, а то, для чего мы это [308] совершаем, - сохранение нашей жизни, в сущности призрачно, ибо наша жизнь и на мгновение не обеспечена, а со временем наверно погибнет, сколько бы мы не губили других для её спасения. Итак, наше животное самосохранение побуждает нас в конце концов только к бесполезному убийству. Далее, питаясь чужими телами, человек-животное отдаёт себя во власть чуждых сил природы - слепого родового влечения, которое заставляет его жертвовать собою для мнимого поддержания родовой жизни путём размножения. Если в питании мы берём чужую жизнь для поддержания своей, то здесь (в половом действии) мы отдаём свою жизнь для произведения чужой жизни. И если бы мы чрез это могли произвести истинную жизнь, т.е. такую, которая имела бы и силу существовать, и была бы достойна существования, тогда наша жертва собою для рода имела бы и смысл, и нравственное достоинство; но так как путём размножения мы можем произвести только такую же непрочную и злую жизнь, как и наша, и только размножаем обман и зло, то, отдаваясь родовому влечению, мы в конце-концов совершаем только бесполезное самоубийство.
Половая страсть обманывает человеческое сердце призраком любви. Но она не есть любовь, а только неверное подобие любви. Любовь есть внутренняя нераздельность и единосущие двух жизней, а естественная страсть только стремится к этому, но никогда не достигает, почему и следствием её бывает только нечто внешнее, отдельное от обоих производителей и могущее быть для них совершенно чуждым и даже враждебным. Злоба и вражда в нашей природной жизни вполне действительны, а любовь в ней призрачна.
И потому наше сердце, ищущее достойной жизни, т.е. жизни по любви, должно осудить нашу природу и все пути её и обратиться к иному пути. Ибо признавать путь природы, т.е. удовлетворение своих животных потребностей и влечений, за окончательный закон нашей жизни - значит узаконить убийство и самоубийство и примириться навсегда с царством смерти. «Живи по природе» - значит убивай других и себя. Человек-животное поневоле покоряется такой участи; но человеческое сердце не может с нею окончательно примириться, ибо у него есть залог иной жизни.
Человек не только познаёт своим умом неудовлетворительность природного пути, как ведущего к смерти и ничтожеству, но в своей совести он сознаёт этот путь как грех или недолжное. Это понятие греха, или недолжного, есть чисто человеческое, сверхприродное понятие; и им держится вся наша нравственность. В то время как животное идёт туда, куда толкает и влечёт естественный порыв жизни, человек может задерживать в своей голове побуждения животной природы и судить сам, должен ли он им повиноваться, или нет. В то время как животное стремится только жить, в человеке является воля жить как должно.
В нашей деятельности, кроме вопроса животного: хочется ли мне так поступить и могу ли я (физически) так поступить, возникает еще человеческий вопрос, вопрос совести: должен ли я это сделать? Таким образом, потребности нашей природы, бессильные против внешних естественных препятствий, ограничиваются ещё изнутри самого человека долгом совести.
Но в силу нашей животной природы у нас является склонность действовать вопреки совести, повинуясь одним чувственным побуждениям. Если бы у нас было только влечение чувственной природы, то оно само по себе было бы ни хорошо, ни худо, а являлось бы, как у животных, простым естественным фактом; с другой стороны, если бы у нас было только одно нравственное стремление, то и оно, не встречая никакого внутреннего препятствия, действовало бы как простая врожденная человеку сила. Тогда не было бы и никакого нравственного вопроса. Но когда сталкиваются два противоположные влечения, тогда является нравственный вопрос, и оба влечения получают себе нравственную оценку. Тогда голос совести, в виду противоборствующей природы, называет себя законом, а животное влечение, как уже противоречащее закону, является беззаконием или грехом. Таким образом грех порождается законом.
«Ибо закон производит гнев; потому что, где нет закона, нет и преступления» (Рим. 4, 15).
«Хотя и до закона грех был в мире, но грех не вменяется, когда нет закона» (Рим. 5, 13).
Таким образом, человек оставляет простой путь природы и вступает на двойственный путь закона.
Но как путь природы приводит к естественной смерти, так путь закона приводит к обнаружению смерти духовной. [310]
«Я жил некогда без закона; но когда пришла заповедь, то грех ожил. А я умер; и таким образом заповедь к жизни послужила мне к смерти. Потому что грех, взяв повод от заповеди, обольстил меня и умертвил ею» (Рим. 7, 9-11).
Закон, осуждая природные влечения, ничем их не заменяет и оставляет их в прежней силе. Если я хочу чего-нибудь, а закон говорит, что это худо, я ещё не перестаю этого хотеть. Закон обращается только на внешние проявления моего хотения, т.е. на дело греха, и говорит: не убей, не обижай и т. п. , - корень же греха, т.е. дурное влечение, производящее дурные дела, закономне упраздняется, а напротив возбуждается и становится сознательным.
«Я не иначе узнал грех, как посредством закона. Я не понимал бы и пожелания, если бы закон не говорил: «не пожелай». Но грех, взяв повод от заповеди, произвёл во мне всякое пожелание: ибо без закона грех мертв» (Рим. 7, 7-8).
Закон, осуждая природу, только отрицает её, но не даёт ничего положительного. Он показывает, чего я не должен делать, но что должен - не говорит. Если дать даже ему положительную форму, например: всем помогай, то и здесь нет никакого положительного указания, что же должно делать, чтобы воистину и действительно помочь всем.
Сознание нравственного долга, пробудившееся в человеке, выхватывает его из потока природной жизни и оставляет его беспомощным и одиноким. Наша совесть судит природу, отличает добро и зло, но не даёт силы изменить, исправить природу, дать торжество добру и покорить зло.
«Ибо мы знаем, что закон духовен, а я плотян, продан греху. Ибо не понимаю, что делаю: потому что не то делаю, что хочу, а что ненавижу, то делаю. Если же делаю то, чего сам не хочу, то соглашаюсь с законом, что он добр. А потому уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Ибо знаю, что не живёт во мне, т.е. в плоти моей, доброе; потому что желание добра есть во мне, но чтобы сделать оное, того не нахожу. Добра, которого хочу, не делаю, а зло, которого не хочу, делаю. Если же делаю то, чего не хочу, уже не я делаю то, но живущий во мне грех. Итак, я нахожу закон, что когда хочу делать добро, прилежит мне зло. Ибо по внутреннему человеку нахожу удовольствие в законе Бо-[311]жием. Но в членах моих вижу иной закон, противоборствующий закону ума моего и делающий меня пленником закона греховного, пребывающего в членах моих. Итак тот же самый я умом моим служу закону Божию, а плотию закону греха» (Рим. 7, 14-23, 25).
Таким образом, к естественному страданию нашей смертной природы присоединяется страдание нравственное - внутреннее раздвоение и самоосуждение.
Сознание долга само по себе ещё не даёт силы его исполнить - в этом вся трудность нравственного вопроса. Если у человека порочная природа (а наша природа, последнее слово которой есть убийство и самоубийство, порочна в самом корне своём), то хотя бы он и сознавал эту порочность, такое сознание ещё не даёт ему другой натуры. Греховная природа есть для нас нечто данное, неотразимое. Сам человек в своём разуме и совести доходит до признания этой греховности, он осуждает, отрицает свою природу; но это отрицание не идёт здесь дальше мысли и потому оказывается ложным; ибо мысль, осуждающая действительность, но не могущая упразднить её, является бессильною, нетвёрдою, неверною себе и в этом смысле ложною. А для того, чтобы действительно, на деле изменить и исправить нашу греховную природу, необходимо, чтобы открылось в нас какое-то другое, действительное и потому способное действовать, начало другой жизни сверх настоящей, дурной природы. Начало этой новой лучшей жизни человек не может создать сам из ничего, - оно должно существовать помимо нашей воли, - мы должны получить эту новую жизнь. Как дурная жизнь природы не создаётся человеком, а даётся ему от мира, так и новая благая жизнь даётся ему от Того, Кто выше и лучше мира. Эта новая благая жизнь, которая даётся человеку, потому и называется благодатью.
Благодать есть благо, или добро, которое не мыслится только человеком, но действительно даётся ему. А так как наша природа сама по себе не есть добро, нравственный же закон нашего разума, хотя добр по своему мыслимому качеству, но бессилен дать нам добро в действительности, то нужно или вовсе отказаться от добра, или признать, что оно существует независимо от нашей природы и от нашего разума, что оно есть само по себе и сообщается нам от себя. Это сущее Добро, т.е. существо, само по себе [312] обладающее полнотою и источником благодати, есть Бог.
Мы знаем, что конец нашей природы есть смерть, «жало же смерти - грех, а сила греха - закон». Зная это, мы должны сверх путей природы и закона искать третьего пути, пути благодати и признать источник благодати, - Бога.
Но для того, чтобы действительно стать на пути благодати, недостаточно признания ума, а нужен подвиг, т.е. внутреннее движение воли: человек должен внутренно подвигнуться для принятия в себя благодати или силы Божией. Это движение со стороны человека или его внутренний подвиг проходит три ступени: во-первых, человек должен почувствовать отвращение от зла, почувствовать и признать зло, как грех; во-вторых, он должен сделать внутреннее усилие, чтобы оттолкнуть от себя зло и отрешиться от него; и в-третьих, убедившись, что не может избавиться от зла собственными силами, он должен обратиться к Божьей помощи. Итак, для принятия благодати со стороны человека требуется: отвращение от нравственного зла, как греха, усилие от него избавиться и обращение к Богу[2].
Всё добро уже есть в Боге (иначе Он не был бы всесовершенным существом, т.е. не был бы Богом). Следовательно, человеку, ищущему добра, не нужно ничего нового создавать: он должен только открыть свободный путь для благодати, устранить те препятствия и преграды, которые отделяют нас и наш мир от сущего добра. Но главная существенная преграда, закрывающая от нас сущее добро и блаженство, лежит не во внешней природе. Внешняя природа страдательна, она не действует от себя, и, сле-[313]довательно, не может сама по себе отделять нас от Бога, Заграждать нам божественный свет. Преграда лежит лишь в том существе, которое стремится действовать от себя, по собственному рассуждению и выбору, - т.е. в самом человеке. Животное действует по худому нраву, который оно не само себе создало («ибо тварь покорилась суете не добровольно, но по воле покорившего её»); человек же, сверх худого нрава, общего ему с животными, может ещё действовать и действует по злому решению и худому правилу, им же самим утверждённому, из его воли исходящему.
Мы знаем, что добра нет в мире, ибо мир весь во зле лежит; нет добра и в самом человеке, ибо «всяк человек ложь, нет праведного никого, нет разумеющего, нет творящего благостыню, нет даже ни одного». Поэтому каждый раз, как человек действует от себя или от мира, т.е. сообразно с миром, лежащим во зле, - каждый раз, как человек поступает по-своему или по-мирски, он тем самым отделяет и себя и мир от Бога. Источник же всех действий человека есть воля его. Итак, преграда, отделяющая от сущего добра или Бога, есть воля человека. Но этою же самою волей человек может решиться не действовать от себя и от мира, не поступать по своей и мирской воле. Человек может решить: я не хочу своей воли. Такое самоотречение или обращение человеческой воли есть её высшее торжество. Ибо здесь сам, же человек отрекается добровольно, своей волей отказывается от своей воли. Насильно нельзя заставить человека изменить свою волю, можно заставить его отказаться от дурного действия - страхом или принуждением, но не от дурной воли, которая есть движение внутреннее, неподверженное внешней силе.
Только волею человек может отказаться от зла, и только волею может он признать сущее Добро или Бога. Вера в Бога, будучи тайным взаимодействием между самим Божеством и человеческою душою, требует прямого участия человеческой воли. Помимо своей воли человеку нельзя верить в Бога. Если мы не хотим верить, то мы и не будем верить. Бог не хочет быть внешним фактом, который невольно навязывается нам; Бог есть внутренняя истина, которая нравственно обязывает нас добровольно признать её. Верить в Бога - есть наша нравственная обязанность. Человек может не исполнить своей нравственной обязанности, но тогда он неизбежно теряет своё нравственное достоинство. [314]
Верить в Бога - значит признавать, что то добро, о котором свидетельствует наша совесть, которого мы ищем в своей жизни, но которого не даёт нам ни природа, ни свой разум, - что это добро всё-таки есть, что оно существует и помимо нашей природы и нашего разума, что оно есть нечто само по себе. Без этой веры нам пришлось бы допустить, что добро есть только обманчивое ощущение или же произвольный вымысел человеческого ума, т.е. что его в сущности нет совсем. Но это допустить мы нравственно не можем, ибо мы сами, как нравственные существа, и вся наша жизнь имеет смысл только через веру в действительное добро или добро как истину. Мы должны верить, что оно само по себе, что оно есть сущая истина: мы должны верить в Бога. Эта вера есть и дар Божий и вместе с тем наше собственное свободное дело. [315]
_________________
[1] Здесь я имею в виду известную теорию Томсопа и Клаузиуса. Краткое наложение этой интересной теории можно найти у Гельмгольца в его «Popul"are wissenschaftliche Vertr"age».
[2] Здесь не говорится, чтобы в этот начальный процесс мог быть совершён силами одного человека, без помощи Божией. Вообще, метафизический вопрос об отношении человеческой свободы к Божественному действию здесь не решается, а указывается самый ход дела о той его внутренней стороны, в которой человеческая личность опытно, то есть ощутительно для самой себя, принимает участие. С этой стороны несомненно, что благодать не действует на такого человека, который не отвращается внутренне от греха и не обращается к Богу. Такой случай внезапного обращения, как с Савлом, нисколько этому не противоречит, ибо Савл преследовал христиан не на любви к злу, а из благочестивой ревности, которая и привлекла действие благодати Христовой.
|
|
Без заголовка |
Я начну с самой смиренной и самой распространенной любви, меньше всего отличающей нас от животных. Предупреждаю сразу, что это не упрек. Наши человеческие черты не лучше и не хуже от того, что мы разделяем их с животными. Когда мы обзываем человека животным, мы не хотим сказать, что у него много таких черт - у всех их много; речь идет о том, что он проявил только эти свойства там, где нужны были чисто человеческие. Словом же "зверский" мы называем поступки, до которых никакому зверю не додуматься.
Итак, я буду говорить о самой, простой любви. Греки называли ее "storge"; я назову привязанностью. В моем греческом словаре "storge" определяется как "привязанность, главным образом - родителей к детям", но слово это означает и привязанность детей к родителям. Любовь между детьми и родителями - первоначальная, основная форма этой любви. Чтобы представить ее себе, вообразите мать с младенцем, кошку в полной котят корзине, писк, лепетанье, тесноту, теплый запах молока.
Образ этот хорош тем, что сразу вводит нас в центр парадокса. Дети любят мать любовью-нуждой, но и материнская любовь - нужда, мать в ней нуждается. Если она не родит, она умрет, если не покормит - заболеет. Ее любовь - нужда, но нуждается она в том, чтобы в ней нуждались. К этому мы еще вернемся.
И у животных, и у нас привязанность выходит далеко за пределы семьи. Тепло и уютно бывает не только с детьми и не только с родителями. Такая любовь - самая неприхотливая. Есть женщины, у которых и быть не может поклонников; есть мужчины, у которых и быть не может друзей. Но мало на свете людей, к которым никто не привязан. Привязанность не требует сходства. Я видел, как не только мать, но и братья любили полного идиота. Привязанность не знает различий пола, возраста, класса. Она связывает молодого ученого и старую няню, живущих в совершенно разных мирах. Более того, привязанность не признает границ биологического вида. Она связывает человека и животное, и двух разных животных, скажем, кошку и собаку, и даже (это видел Гилберт Уайт) курицу и лошадь.
Такую любовь хорошо и часто описывали. В "Тристраме Шенди" отец и дядя Тоби десяти минут не могут поговорить без спора; но они глубоко привязаны друг к другу. Вспомним Дон Кихота и Санчо Пансу, Пиквика и Уэллера, Дика и Маркизу. Быть может, автор о том и не думал, но четверка из "Ветра в ивах" - Крот, Крыс, Жаб и Барсук - показывает нам, какие разные создания может связать этот род любви.
У привязанности тоже есть условие: предмет ее должен быть "своим", хорошо или давно знакомым. Мы часто знаем, когда именно, какого числа влюбились или обрели друга. Вряд ли можно установить, когда мы привязались к кому-нибудь. Не случайно мы употребляем ласкательно слово "старый", французы- "vieux". Собака лает на незнакомца, не причинившего ей вреда, и радуется знакомому, который ни разу ее не приласкал. Ребенок любит угрюмого садовника и дичится ласковой гостьи. Но садовник непременно должен быть "старый" - ребенок и не вспомнит времен, когда его еще не было.
Я уже говорил, что привязанность смиренна. Она не превозносится. Мы гордимся влюбленностью или дружбой. Привязанности мы нередко стыдимся. Как-то я рассказывал о том, как любят друг друга собака и кошка, а собеседник мой заметил: "Вряд ли собака признается в этом другим псам". У привязанности - простое, неприметное лицо; и те, кто ее вызывает, часто просты и неприметны. Наша любовь к ним не свидетельствует о нашем вкусе или уме. То, что я назвал любовью-оценкой, в привязанность не входит. Чаще всего мы начинаем различать достоинства в милых нам людях, когда их с нами нет. Пока они с нами, мы принимаем их как должное. Для влюбленности - это провал, а здесь ничему не мешает. Привязанность тиха, о ней и говорить неудобно. На своем месте она хороша, вытащить ее на свет опасно. Она облекает, пропитывает нашу жизнь. Она там, где шлепанцы, халат, привычные шутки, сонный кот, жужжание швейной машины, кукла на траве.
Внесу поправку. Все это так, если привязанность одна, если она ни с чем не смешана. Она и сама - любовь, но часто она входит в другой вид любви, пропитывает его, окрашивает, создает для него среду. Быть может, без нее та любовь и усохла бы. Когда друг становится "старым другом", все, что не имело к дружбе никакого отношения, обретает особую прелесть. Что же до влюбленности, она может просуществовать без привязанности очень недолго; если же протянет подольше - становится поистине мерзкой, слишком ангельской, или слишком животной, или тем и другим по очереди. Такая влюбленность не по мерке человеку, она и мала ему, и велика. Зато как хороши и дружба, и влюбленность, когда сами они затухают и привязанность дает нам свободу, известную лишь ей да одиночеству. Не надо говорить, не надо целоваться, ничего не надо, разве что помешать в камине.
Об этом слиянии, наложении родов любви свидетельствует то, что почти всегда и везде все они выражаются в поцелуе. Сейчас в Англии друзья не целуются, а вот влюбленные и те, кто привязан друг к другу, этот обычай хранят. Они так верно хранят его, что и не скажешь, кто у кого это позаимствовал, да и вообще, есть ли тут заимствование. Конечно, поцелуй влюбленности - не тот, что поцелуй привязанности; но ведь влюбленные далеко не всегда целуются "страстно". Кроме того, оба рода любви, к удивлению наших современников, пользуются лепетом, детским говором. Свойственно это не только людям. Профессор Лоренц сообщает нам, что зов влюбленных галок "состоит в основном из звуков, которые издают обычно их дети". То же самое делаем и мы, делают и птицы. Нежность - все нежность, и язык самой первой нежности вспоминается, чтобы послужить второй.
Мы уже знаем, что оценка не играет в привязанности большой роли. Но очень часто благодаря привязанности оценка появляется там, где ей бы без этого вовек не появиться. Друзей и возлюбленных мы выбираем за что-то - за красоту, за доброту, за ум, за честность. Но красота должна быть особая, "наша", и ум особый, в нашем вкусе. Потому друзья и влюбленные чувствуют, что созданы друг для друга. Привязанность соединяет не созданных друг для друга, до умиления, до смеха непохожих людей. Сперва мы привязываемся к человеку просто потому, что он рядом; потом мы замечаем: "А в нем что-то есть!.." Значит это, что он нам нравится, хотя и не создан по нашему вкусу; а знаменует великое освобождение. Пускай нам кажется, что мы снизошли к нему, - на самом деле мы перешли границу. Мы вышли за пределы своих мерил, начали ценить добро как таковое, а не только нашу излюбленную его разновидность.
Кто-то сказал: "Кошек и собак надо воспитывать вместе, чтобы расширить их кругозор". Это и делает привязанность. Она самая широкая, самая демократическая любовь. Если у меня много друзей, это не значит, что я терпим и добр; я их выбрал, как выбрал книги своей библиотеки. Поистине любит чтение тот, кто порадуется грошовому выпуску на книжном развале. Поистине любит людей тот, кто привяжется к каждодневным спутникам. Я знаю по опыту, как привязанность учит нас сперва замечать, потом - терпеть, потом - привечать и, наконец,- ценить тех, кто оказался рядом. Созданы они для нас? Слава Богу, нет! Они - это они и есть, чудовищные, нелепые, куда более ценные, чем казалось нам поначалу.
И тут мы подходим к опасной черте. Привязанность не превозносится, как и милосердие. Привязанность обращает наш взор к неприметным; Бог и Его святые любят тех, кто не может вызвать любви. Привязанность непритязательна, привязанность отходчива: она долготерпит, милосердствует, никогда не перестает. Она открывает нам в других образ Божий, как открывает его смиренная святость. Значит, это и есть сама Любовь? Значит, правы викторианцы? Значит, другой любви и не нужно? Значит, домашнее тепло и есть христианская жизнь? Ответ несложен: "Нет".
Я говорю сейчас не о том, что викторианские писатели как будто и не читали текстов о ненависти к жене и матери или о врагах человека - домашних его. Конечно, все это-правда. Христианин не смеет забывать о соперничестве между всякой естественной любовью и любовью к Богу. Бог - величайший из соперников, предельный предмет человеческой ревности, та Красота, ужасная, как Горгона, которая в любой миг может украсть у меня сердце мужа или жены, дочери или сына (то есть нам кажется, что Он их крадет). Горечь неверия часто вызвана именно этим, хотя человек думает, что ему противны предрассудки или ханжество. Но об этом мы будем говорить позже. Сейчас речь идет о куда более земных вещах.
Сколько на свете счастливых семейств? Потому ли их мало, что родные не любят друг друга? Нет, не потому; семья бывает несчастлива при очень сильной любви, хуже того - из-за сильной любви. Почти все свойства привязанности - о двух концах. Они могут порождать и добро, и зло. Если дать им волю, ничего с ними не делать, они вконец разрушат нам жизнь. Мятежные противники семейных радостей сказали о них не все; но все, что они сказали, - правда.
Заметьте, как противны песни и стихи о семейных чувствах. Противны они тем, что фальшивы; а фальшивы потому, что выдают за гарантию счастья и даже добра то, что только при должном усердии может к ним привести. Если верить песням и стихам, делать ничего не надо. Пустите привязанность, как теплый душ, и больше вам думать не о чем.
Как мы видели, в привязанность входят и любовь-нужда, и любовь-дар. Начнем с нужды - с того, что мы нуждаемся в любви к нам.
Привязанность - самый неразумный вид любви. Привязаться можно к каждому. Поэтому каждый и ждет, что к нему привяжутся. М-р Понтифекс из "Пути всякой плоти" ужасается, что сын не любит его, и считает это противоестественным. Однако он и не спросит себя, сделал ли он хоть что-нибудь, заслуживающее сыновней любви. "Король Лир" начинается с того, что очень неприятный старик жить не может без привязанности своих дочерей. Я привожу пример из книг, потому что мы с вами живем в разных местах. Живи мы близко, я бы показал вам сколько угодно примеров. Причина ясна: мы знаем, что дружбу и влюбленность надо чем-то вызвать, как бы заслужить. Привязанность дается бесплатно, она "сама собой разумеется". Мы вправе ждать ее. А если не дождемся, решим, что наши близкие ведут себя противоестественно.
Конечно, это неправда. Мы млекопитающие, и потому инстинкт вкладывает в наших матерей какую-то к нам любовь. Мы создания общественные и потому живем в определенной среде, где при нормальном ходе вещей возникают привязанности. Если кто-то привязан к нам, это не значит, что мы достойны любви. Отсюда делают вывод: "Если мы и недостойны любви, к нам должен быть кто-нибудь привязан". Точно так же можно сказать: "Никто не заслужил благодати Божьей. Я ее не заслужил. Следовательно, Бог должен мне ее даровать". Ни там, ни здесь и речи не может быть о правах. Никаких прав у нас нет, мы просто смеем надеяться на привязанность, если мы обычные люди. А если нет? Если нас невозможно вынести? Тогда "природа" станет работать против нас. При близком общении легко возникает и ненависть. Все будет похоже, и все наоборот. Тоже кажется, что мы всегда терпеть человека не могли. Тоже возникает слово "старый": "Его старые штуки!" - и даже "вечный": "А, вечно он!.."
Нельзя сказать, что Лир не знает привязанности. На любви-нужде он просто помешался. Если бы он по-своему не любил дочек, он бы не требовал от них любви. Самый невыносимый родитель (или ребенок) может испытывать эту хищную любовь. Добра она не приносит ни ему, ни другим. В такой семье просто жизни нет. Когда неприятный человек непрестанно требует любви, обижается, корит, кричит или тихо точит близких, они чувствуют себя виновными (чего он и хотел), а на самом деле ничего исправить не могут. Требующий любви рубит сук, на который и сесть не успел. Если в нас вдруг затеплится какая-нибудь нежность к нему, он тут же прибьет ее жадностью и жалобами. А доказывать свою любовь мы должны обычно, ругая его врагов. "Любил бы ты меня, ты бы понял, какой эгоист твой отец...", "...помог бы мне справиться с сестрой", "...не дал бы так со мной обращаться..."
И, хоть ты их убей, они не видят простого и прямого пути. Овидий считал, что любви не дождешься, если ты не "amabilis". Веселый старый срамник хотел сказать, что женщину не обольстишь, если ты не обольстителен. Но слова его можно прочитать иначе. Он умнее в своем роде, чем король Лир.
Удивительно не то, что недостойные никакой любви тщетно ее требуют, а то, что они требуют ее так часто. Кто не видел, как женщина тратит юность, зрелость и даже старость на ненасытную мать, слушается ее, угождает ей, а та, как истинный вампир, считает ее неласковой и строптивой. Быть может, ее жертва и прекрасна (хотя я в этом не уверен), но в матери, как ни ищи, прекрасного не отыщешь.
Вот какие плоды может приносить то, что привязанность дается даром. Не лучше обстоит дело и с непринужденностью, которую она порождает.
Мы постоянно слышим о грубости нынешней молодежи. Я старый человек и должен бы встать на сторону старших, но меня куда чаще поражает грубость родителей. Кто из нас не мучился в гостях, когда мать или отец так обращались со взрослыми детьми, что человек чужой просто ушел бы и хлопнул дверью? Они категорически говорят о вещах, которые дети знают, а они - нет; они прерывают детей, когда им вздумается; высмеивают то, что детям дорого; пренебрежительно (если не злобно) отзываются об их друзьях. А потом удивляются: "И где их носит? Всюду им хорошо, лишь бы не дома!.."
Если вы спросите, почему родители так ведут себя, они ответят: "Где же побыть собой, как не дома? Не в гостях же мы! Все тут люди свои, какие могут быть обиды!"
И снова это очень близко к правде, и ничуть не верно. Привязанность - как старый домашний халат, который мы не наденем при чужих. Но одно дело халат, другое - грязная до вони рубаха. Есть выходное платье, есть домашнее. Есть светская учтивость, есть и домашняя. Принцип у них один: "не предпочитай себя". Чем официальней среда, тем больше в ней закона, меньше благодати. Привязанность не отменяет вежливости, она порождает вежливость истинную, тонкую, глубокую. "На людях" мы обойдемся ритуалом. Дома нужна реальность, символически в нем воплощенная. Если ее нет, всех подомнет под себя самый эгоистичный член семьи.
Вы должны действительно не предпочитать себя; в гостях вы можете притворяться, что не предпочитаете. Отсюда и поговорка: "Поживем вместе - узнаем друг друга". То, как человек ведет себя дома, показывает истинную цену (что за гнусное выражение!) его светских манер. Когда, придя из гостей, манеры оставляют в передней, это значит, что их и не было, им просто подражали.
"Мы можем сказать друг другу что угодно". Истина, стоящая за этими словами, означает вот что: привязанность в лучшем своем виде может не считаться со светскими условностями, потому что она и не захочет ранить, унизить или подчинить. Вы не скажете любимой жене: "Ну ты и свинья!" Вы скажете: "Помолчи, я читать хочу". Вы можете поддразнивать, подшучивать, разыгрывать. Вы все можете, если тон и время верны. Чем лучше и чище привязанность, тем точней она чувствует, когда ее слова не обидят. Но домашний хам имеет в виду совсем другое. Его привязанность - очень низкого пошиба, или ее вообще нет, а свободу он себе дает такую, на которую смеет претендовать и которой умеет пользоваться только самая высокая, самая лучшая привязанность. Он тешит свою злобу, себялюбие или просто глупость. А совесть его чиста: привязанность имеет право на свободу, он ведет себя как хочет, - значит, он выражает привязанность. Если вы хоть немного обидитесь, он будет оскорблен в лучших чувствах. Дело ясное: вы его не любите, вы его обидели, не поняли.
"А, вот что! - скажет oн. - Taк, так... Вежливость понадобилась... Я-то думал, мы люди свои... да что там, ладно!.. Будь по-твоему". И станет вести себя с обидной, подчеркнутой вежливостью. Вот разница между домом и "светом": дома светские манеры свидетельствуют как раз о невежливости. Домашняя учтивость совсем иная. Прекрасный ее пример вы найдете в "Тристраме Шенди". Дядя Тоби не вовремя заговорил о своей любимой фортификации. Отец не выдержал и прервал его. Потом он увидел его лицо; понял, как брат удивлен и обижен - не за себя, конечно, а за высокое искусство, - и тут же раскаялся. Он просит прощения, братья мирятся, и, чтобы показать, что никакой досады нет, дядя Тоби возвращается к прерванному рассказу.
Мы еще не говорили о ревности. Надеюсь, вы не думаете, что ею страдают только влюбленные; а если думаете - посмотрите на детей, на слуг и на животных. В привязанности она очень сильна и вызвана тем, что этот вид любви не терпит перемены. Связано это и с тем, что для привязанности совершенно не важна "любовь-восхищение". Мы не хотим, чтобы привычный облик стал красивей, характер - лучше, разум - шире. Перемена - враг привязанности.
Скажем, брат и сестра или два брата растут вместе. Они читают одни и те же книжки, карабкаются на одно и то же дерево, вместе играют, вместе начинают и бросают собирать марки. И вдруг у одного из них появляется новая жизнь. Другой не входит в нее, он выброшен, отброшен. Ревность тут родится такая, что и в драме подобной не найдешь. Это еще не ревность к друзьям, это ревность к самому предмету увлечения - к музыке, к науке, к Богу. Она доходит до смешного. Обиженный называет "все это" глупостями, не верит обидчику, обвиняет его в позерстве, прячет книги, выключает радио, выбрасывает бабочек. Привязанность - самый инстинктивный, самый животный вид любви, и ревность ее - самая дикая.
Не только дети страдают этой ревностью. Посмотрите на неверующую семью, где кто-нибудь обратился, или на мещанскую семью, где кто-нибудь "пошел в образованные". Я думал, что это ненависть тьмы к свету, но ошибался. Верующая семья, где кто-то стал атеистом, ничуть не лучше. Это просто реакция на измену, даже вроде бы на кражу. Кто-то (или что-то) крадет у нас нашего мальчика (или девочку). Он был один из нас, стал одним из них. Да по какому праву?! Так хорошо жили, никому не мешали, а нас обидели...
Иногда такая ревность усложняется, удваивается. С одной стороны, конечно, "все это" - глупости. С другой - а вдруг в этом что-то есть? Вдруг и правда чем-то хороши книги, музыка, христианство? Почему же мы этого не видели, а он увидел? Что он, лучше нас? Да он сопляк, мы же старше... И ревность возвращается на круги своя: умнее "нас" он быть не может, значит, все это глупости.
Родителям в таких случаях лучше, чем братьям или сестрам. Дети их прошлого не знают, и они всегда могут сказать: "У кого не было! Ничего, пройдет..." Возразить на это невозможно - речь идет о будущем, обидеться нельзя - тон очень мягкий, а слушать обидно. Иногда родители и впрямь верят себе. Более того, иногда так и выходит.
"Ты разобьешь сердце матери!" Это викторианское восклицание нередко оказывалось верным. Близким очень тяжело, когда кто-нибудь из семьи спустился ниже нравственной ее системы - играет, пьет, содержит певичку. К несчастью, так же тяжело, если он поднялся выше. Охранительное упорство привязанности - о двух концах. Здесь, на домашнем уровне, повторяется самоубийственная воспитательная система, которая не терпит мало-мальски самостоятельных и живых детей.
До сих пор мы говорили об отходах привязанности-нужды. У привязанности-дара - свои искажения.
Я вспоминаю миссис Скорби, умершую не так давно. Семья ее на удивление посвежела. Муж не глядит затравленно и даже иногда смеется. Младший сын оказался не таким уж мрачным. Старший, который только спал дома, теперь никуда не ходит и трудится в саду. Дочь, которую считали "болезненно-хрупкой", ездит верхом, танцует ночи напролет, а днем играет в теннис. Даже собака бегает по улице и знается с другими псами.
Миссис Скорби часто говорила, что живет для семьи. Она не лгала. Все у нас знали, что так оно и есть. "Вот это жена! - говорили люди. - Вот это мать!" Стирала она сама, и стирала плохо, но ни за что на свете не соглашалась отдать белье в прачечную. Когда бы кто ни вернулся, его ждал горячий ужин, даже в середине лета. Муж и дети умоляли ее, плакали, заверяли, что больше любят холодное. Ночью она не ложилась, пока все не придут. В два ли часа утра, в четыре ли вы находили на кухне худую, изможденную женщину, с немым упреком глядевшую на вас. Конечно, члены ее семьи старались приходить пораньше. Она сама шила, по ее мнению, очень хорошо, и только отпетый мерзавец смог бы отказаться от ее изделий. (Священник рассказывал, что после ее смерти семья отдала "для бедных" больше вещей, чем весь приход, вместе взятый.) А как она заботилась о здоровье близких! Она несла одна бремя таинственной болезни, которой страдала дочь. Врач, старый ее друг, разговаривал только с ней, пациентка ничего о себе не знала. Зачем ей волноваться? Мать жалела и пестовала ее, готовила диетическую еду, варила кошмарные напитки, поднимающие тонус, подавала все в постель. Остановить ее никто не мог. Но родные, люди хорошие, не могли и лениться, пока она трудится. Они ей помогали - помогали ей делать для них то, что им не было нужно. Собаку она тоже изводила, но та, за отсутствием совести, все же вырывалась на помойку или к соседу-псу.
Священник говорит, что миссис Скорби обрела мир. Будем надеяться, что это правда. А вот семья ее несомненно мир обрела. Нетрудно понять, в чем здесь ошибка. Материнская любовь - прежде всего дар. Но дарует она, чтобы довести ребенка до той черты, после которой он в этом даре нуждаться не будет. Мы кормим детей, чтобы они со временем сами научились есть; мы учим их, чтобы они выучились, чему нужно. Эта любовь работает против себя самой. Цель наша - стать ненужными. "Я больше им не нужна" - награда для матери, признание хорошо выполненного дела. Но инстинкт по природе своей этому противится. Он тоже хочет ребенку добра, только - своего, от матери исходящего. Если не включится более высокая любовь, которая хочет любимому добра, откуда бы оно ни исходило, мать не сдается. Чаще всего так и бывает. Чтобы в ней нуждались, мать выдумывает несуществующие нужды или отучает ребенка от самостоятельности. Совесть ее при этом чиста; она не без оснований думает, что любовь ее - дар, и выводит из этого, что эгоизма в ней нет.
Касается это, конечно, не только матерей. Любая привязанность-дар может к этому привести, например любовь опекуна к опекаемому. Эмма у Джейн Остен хочет счастья Гарриет Смит, но только такого, которое приготовила сама Эмма. Опасность эта очень сильна в моей профессии. Университетский преподаватель должен дать ученику столько, чтобы тот не нуждался в нем, более того, чтобы тот мог стать его соперником и критиком. Мы должны радоваться, когда это случится, как радуется учитель фехтования, когда ученик выбьет у него шпагу. Многие и радуются; но не все.
Я достаточно стар, чтобы помнить доктора Кварца. Ни в одном университете не было такого хорошего и усердного учителя. Он буквально отдавал себя ученикам, и они его любили, почитали. Когда он перестал заниматься с ними, они не оставили его, часто заходили к нему и долго с ним спорили. Но вот - через месяцы или через недели - наступил роковой вечер, когда им сказали, что доктора нет дома. Так его с тех пор и не было. Дело в том, что они посмели с ним не согласиться. Встретившись с той самой независимостью, которую он воспитывал, доктор Кварц ее не вынес. Вотан создал свободного Зигфрида, а увидев, что Зигфрид свободен, разгневался. Доктор Кварц был несчастным человеком.
Страшная нужда в том, чтобы в нас нуждались, находит выход в любви к животным. Фраза "Он (она) любит животных" не значит ничего. Любить животных можно по-разному. С одной стороны, домашнее животное - мост между нами и природой. Всем нам бывает грустно оттого, что мы, люди, одиноки в мире живого - почти утратили чутье, видим себя со стороны, вникаем в бесчисленные сложности, не умеем жить в настоящем. Мы не можем и не должны уподобляться животным. Но мы можем быть с ними. Животное достаточно личностно, чтобы предлог "с" выступил во всей своей силе; и все же оно - небольшой комок биологических импульсов. Собака или кошка тремя лапами стоит в природе, одной - там, где мы. Животное - это посланец. Кто не хотел бы, как сказал Бозанкет", "направить посла ко двору великого Пана"? Человек с собакой или с котом затыкает дыру в мироздании. Но, с другой стороны, животное можно воспринять неправильно. Если вы хотите быть нужным, а семье удалось от вас увернуться, животное может заменить ее. Несчастное создание принесет вашим родным большую пользу, вроде громоотвода; вы будете так заняты тем, чтобы портить ему жизнь, что у вас не хватит времени портить жизнь им. Собака подойдет тут больше кошки. Говорят, лучше всего - обезьяны. Животному вашему, конечно, не посчастливилось. Но может быть, оно не сумеет понять, как вы ему навредили; а если и сумеет, вы о том не узнаете. Самый забитый человек нет-нет да взорвется и выскажет все как есть. На ваше счастье, животное лишено дара речи.
Те, кто говорит: "Чем больше я вижу людей, тем больше люблю животных",- те, для кого животное отдых от человеческого общества, должны подумать всерьез об истинных причинах своей мизантропии.
Мне скажут: "Ну конечно, все это бывает. Эгоисты и невротики исказят что угодно, даже любовь. Но зачем так много рассуждать о патологических случаях? В конце концов, людям приличным легко избежать таких ошибок". Мне кажется, это замечание нуждается в комментариях.
Во-первых, невротик. Не думаю, что описанные мною случаи относятся к патологии. Конечно, бывают и особенно болезненные их формы, которые просто невозможно вынести. Таких людей непременно надо лечить. Но все мы, честно взглянув на себя, признаемся, что не избежали подобных искушений. Это не болезнь; а если болезнь, имя ей - первородный грех. Обычные люди, делая все это, не болеют, а грешат. Им нужен не врач, а духовник. Медицина старается вернуть нас в "нормальное" состояние. Себялюбие, властность, жалость к себе, неумение себя увидеть нельзя назвать ненормальными в том смысле, в каком мы так называем астигматизм или блуждающую почку. Разве нормален, разве обычен тот, у кого начисто нет этих черт? Он нормален, конечно, но в другом значении слова: преображен, равен Божьему замыслу. Мы знали только одного такого Человека. А Он ничуть не был похож на любезного психологам индивида, уравновешенного, приспособленного, удачно женатого, хорошо устроенного, умеющего со всеми ладить. Вряд ли очень хорошо вписан в мир Тот, Кому говорили: "Не бес ли в Тебе?", кого гнали и в конце концов прибили гвоздями к двум бревнам.
Во-вторых, сами вы, возразив мне, ответили себе. Привязанность дарует радость тогда и только тогда, когда ее испытывают "приличные люди". Другими словами, одной привязанности мало. Нужен ум; нужна справедливость; нужна милость. Словом, нужно быть хорошим - терпеливым, смиренным, кротким. В игру должна вступать любовь, которая выше привязанности. В том-то и дело. Если мы станем жить одной привязанностью, она принесет нам много зла.
Неужели мы действительно не понимаем, как много зла она приносит? Неужели миссис Скорби совсем не видела, как она мучает семью? Трудно в это поверить. Она знала, как не знать, что весь вечер испорчен, когда впереди - ее бесполезная забота и горький укор. Но перестать не могла, иначе ей пришлось бы узнать и то, чего она знать не хотела: она уже не нужна. Кроме того, у нее времени не хватало подумать, правильна ли ее любовь. Но и это не все, есть и более глубокие причины. Когда родные просили ее отдать белье в прачечную, она ужасалась их черствости и неблагодарности и тешила душу радостями досады. Если вы скажете, что радости эти вам незнакомы, вы или лжец, или святой. Некоторые наслаждения ведомы лишь тем, кто ненавидит. В любви миссис Скорби немало ненависти. Латинский поэт сказал "odi et amo" о влюбленности, но относится это ко всем видам любви. В каждом из них таятся семена злобы. Если привязанность возьмет в свои руки всю душу, семена эти прорастут. Любовь станет богом; станет бесом.
http://biblebooks.com.ua/blog/avtor/2015/chetyre-lyubvi-privyazannost/
|
|
