Земную жизнь пройдя до половины...
Данте Алигьери. «Божественная комедия»
...зерцало меркло, зеркало мерцало.
Иная волость, с волос толщиной,
нас отражала, словно отрицала
в нас глубину и некий толк иной
нам придавала в третьем измереньи,
какой-то нежелательный уклон,
учтенный отражения углом,
или — что то же — нашего паденья.
Как пали мы!..
В том давнем детстве были дни длинны
и измерялись нашими шагами,
и время было мерою длины
четвертою: не «вверх», а «вверх ногами».
Спеша расти, вставая на носки,
мы принимали это, словно данность...
Со временем теряло время дальность
и обретало длительность тоски
и кратность дней, и краткость постоянства:
трехмерный мир вступал в свои права
провалами, проколами в правах
и протокольной сжатостью пространства.
И ходики ходили стороной,
утраченное время вспоминая —
и то был мир иной и жизнь иная,
и мы не принимали мир иной
и отвращались от трехмерной скверны,
и обращали взоры к зеркалам,
чтобы объемов пористая мгла
нас не могла заполнить, как каверны.
Но, с жадностью сжирая наш объем,
нас всасывала плоскость зазеркалья,
и в зеркало смотреть мы зарекались,
за окаянный мутный окоем,
но поздно...
... Как впали мы! Мир зеркала был мним,
мы были немы в нем и тоже мнимы,
рабы двумерной мерзкой пантомимы,
общались мы посредством плоских мин.
Отчаявшись друг друга докричаться,
вдоль плоскости зеркальной безучастной
метались мы, пытаясь выйти в мир.
Египетские плечи напрягая,
мучительным усилием колен
мы разрывали плён блестящих плен,
и поддавалась пленочка тугая,
но не стекла, а хрупких амальгам,
за-зазеркалье открывая нам...
Но то был мир иной и жизнь другая:
мы обратились в линии, штрихи,
прямые одномерные отрезки.
Окрестности разъялись на обрезки,
и образы распались до трухи.
Мы обрели продольные ячейки —
подобье итальянских макарон,
в них каждый плыл и, сам себе Харон,
ручей стигийский — палочка-ручейник —
пересекал, не в силах пересечь
пути другого. Мерой пресеченья
была продольность нашего теченья
без общих точек перекрестных встреч.
И под конец продольного маневра
исчезла та — единственная — мера,
и время перестало тоже течь,
и мы влились — не ведая, не зная,
в мир лейбницевых, в сущности, монад,
который так наивно звался — Ад...
И ТАМ БЫЛ МИР ИНОЙ И ЖИЗНЬ ИНАЯ.
21.03.1981, Москва.
