Сон разума рождает чудовищ.
Франсиско Гойя
Отцовство – это ночь сердца.
Старинная японская пословица1
Как сгусток ночи спит Лаокоон.
Вокруг него всё сыновья да змеи.
Он свит в клубок. Он спит и видит сон.
Он спит все глубже, видит все яснее,
что весь сплетен из туловищ и тел.
Он, сыновья и змеи – все едино.
Он – куст ветвистый, спящий в темноте,
нигде змеи не отличить от сына.
Они струятся сквозь его глаза,
затягивая путами отцовства,
растущими, как дикая лоза,
как дикий сон, в который он отослан.
Он спутан сном. В нем спит отец во сне,
и спутан сон, и сын в отце клубится;
в нем спит змея, и дремлет смерть в змее;
как сон во сне, в отцовстве спит убийство.
И сон слоист, и сын слоист, как сон,
вокруг него слежавшиеся гады
свивают сны, в которых даже стон
извилист и ветвист, как визг цикады.
Он – куст внутри. Он пуст. Он лабиринт.
Он весь чреват змеиными ходами
ползущих сыновей. Он весь изрыт.
Они ползут внутри него годами,
выкусывая в нем за лазом лаз,
где, как во сне, все съежилось и сжалось.
Холодный взгляд их нерожденных глаз
трепещет в нем, как загнанное жало.
2
Он так иссяк. В нем истекли года,
лишь гады в нем пульсируют упруго,
соосно сну, где снится он всегда
отцом. Отцом, и никогда – супругом.
Когда бы он хоть раз в иную плоть
излил свое извилистое семя,
детей и змей своих, случившись хоть
и со змеей наедине. Но всеми
отторгнутый, он семя извергал
сам на себя. Он скользким андрогином
входил в себя из снов, как из зеркал,
впускал себя в себя и, запрокинув
зрачки вовнутрь, он видел, как ползет
из плоти в плоть мучительная влага,
и набухает свилеватый плод,
как страшный сон. И в этом сне он плакал
и умирал, и умереть не мог,
и выживал, и жил, не просыпаясь:
разбухший хвост, входящий между ног,
саднящий вход и безымянный палец,
и острый зуд, и вялая тоска,
и медленный сырой протуберанец,
и похотливый бешеный оскал
из всех зеркал, вершащих дикий танец
меж гейзеров и вязких фумарол,
ползущей магмы, липких сталактитов.
Он воскресал и снова умирал,
идя на дно, как будто Атлантида.
3
Но там, на дне, его отекший мозг
рождает сны один страшней другого,
язвящие, как сотни жал и розг,
извечные, как цепи и оковы.
И там, в мозгу, извилистый отец,
убитый им во сне: он видит сына,
ползущего сквозь сны и наконец
убившего его ударом в спину...
Как бился он, как извивался он
и как молил, как плоть его дрожала
и трепетала. Но Лаокоон
все погружал, раскачивая, жало,
надавливал и жилистый комок
отцовского трясущегося сердца
искал на ощупь – и никак не мог
его нащупать, тыча по соседству,
трясясь в бессильи, испуская стон
от ненависти, жалости и страха,
и, наконец, достал...
Как вскрикнул он!
Как засучил ногами под рубахой,
как скрюченными пальцами заскреб
и потянулся, вытянулся, замер,
и смертный пот покрыл костистый лоб,
и смерть взглянула на него глазами
его отца застывшими – и тускл
был этот взгляд; и этот сон был ярок
и разветвлен. И сон был тоже куст,
посаженный отцом ему в подарок,
на память. Несдираемый кошмар,
удушливый, как старый грязный войлок,
как толстая тяжелая кошма.
Из-под него не выползти на волю,
не оттолкнуть его, не отвести
проклятия, сведенными устами
не закричать: – Прости меня! Прости! –
и этот сон меняет все местами;
и вот он спит и сознает во сне,
что спит ничком он, потен, стар и жалок,
и сын вползает по его спине
и меж лопаток втискивает жало,
и возле сердца бродит острие,
плоть разводя, раскачиваясь, тычась
и погружаясь медленно в нее,
единственную среди тысяч, тысяч,
все ближе к сердцу. Дико бьется он
и тщится встать, и молит он пощады...
Но яд протек. Застыл Лаокоон,
и все застыло: дети, сны и гады.
4
Слепая ночь лежит на их телах,
на сбившихся в одно отце и сыне,
и змее. Черной глиной ночь легла
и видит сон. И снится черной глине,
что скульптор слеп, и слепок темноты
им вылеплен как слиток тьмы и темы,
где Хаос спит, и Хаоса черты,
клубящиеся медленно и немо,
глумятся над сознанием творца:
Лаокоон и сыновья, и змеи –
лишь призраки безумия отца,
чей разум спит, от ужаса немея,
чей сон есть тьма и порожденье тьмы,
и ощущенье смерти как структуры,
пространства как чудовищной тюрьмы
и времени как глины для скульптуры,
и места, где над этою тщетой
сначала было Слово. Было. То бишь
нет ничего. И видит сон Ничто,
сон разума, рождающий чудовищ.
31.08.1989, Уютное.
