Девяносто девять процентов зрительской родни обитало в сельской местности, потому и провалились почвенные "Печки-лавочки", чей пролог напоминает немецкие фильмы о расовом неравенстве.

Цветную "Родню" встретили с куда большим энтузиазмом. Примерно, как позднее "Заставу Ильича", обнаружив в стилизованных под хронику сценах обитателей самой большой деревни, переодетых и загримированных под иностранок и иностранцев.

Новому поколению импонировал вид потенциальных родителей, скучающих в позах Антониони, пока играет Луи Прима.

Отсутствие сложных танцевальных номеров придавало юным следопытам уверенности в себе, в отличии от хореографии западного мюзикла, оно не угнетало, поскольку копировать позы намного проще, чем движения.

Городское почвенничество - палка о двух концах. Магия деревенского обаяния не срабатывает в райцентрах.

Покажи режиссер хрущевских "двадцатилетних" в их натуральном виде, как это сделал Шукшин, его бы деликатно не заметили.

С аналогичной целью нынешний зритель смотрит "печки-лавочки" конца восьмидесятых, любуясь своим "бурковым", запоминая спрыснутый "Прелестью" ирокезик на голове, давно превратившейся в седовласый скальп.

Свободный от бремени дарвинизма, сам себе хозяин и барин, раскрепощенный потомок крепостных выбирает себе достойных предшественников. Человек ищет своих.