Проходит двадцать лет, и другой невнятный мужичонка беллетризирует свою жизнь, создавая "из хлеба и колбасы" суррогатных "северных" для своего поколения, которому еще безразличнее перед кем пресмыкаться, чем их родителям при Андропове.

Сюжет, слова и смысл в данном случае не играют никакой роли, потому что эти лишние вещи только заслоняют случайность и неповторимость явления, как винтажная рухлядь загромождает жилое помещение.

Ковыряясь в судьбах и останках покойников, люди ищут не чуда, а мультиоргазмов, бесконечной "изауры" или "санта-барбары" - открытий и впечатлений ясельного уровня, поскольку реконструкция не приносит понимания, как любой атавизм, не умножает скорбь, а лишь закрепляет за исследователем статус жизнерадостного кретина с клубной картой в виде пенсионного.

Поэтому так посредственно и неуместно выглядят попытки увековечить деятельность Аркадия со стороны либо косноязычных, либо чересчур бойких на язык волонтеров.

Совершенно очевидно, что эксгумированные современники Аркадия плохо соображали зачем он этим занимался, а их собеседники плохо соображают, зачем это надо, потому что явно узнали об этом не самостоятельно, а с подачи всезнаек первого полива.

Название, а не содержание решает судьбу сериала, подобно надписи на могиле, в которую не может заглянуть посетитель кладбища, дабы удостовериться, что в ней покоится тот, кто ему нужен.

К мысли поговорить об этом меня подвело эссе, где автор, анализируя кладбищенскую сцену в "Доме на набережной", подменил "какую-то передачу", на которую хочет успеть старый профессор, "каким-то сериалом".

Это мелочь не столько существенная, сколь характерная для нашего времени, когда многое из того, что кажется кому-то непонятным должно быть непонятным, чтобы оставаться тем, что оно есть - непостижимым и недосягаемым.

Последняя страница романа представляет собой реминисценцию "Огня пожирающего". В реальной жизни герои обеих вещей едва ли могли рассуждать и действовать так убедительно без хирургического вмешательства двух специалистов по удалению лишнего.