Интонация была тою же самой, что и в первый день осенних каникул перед кукольным спектаклем, когда он, не отпуская рукав ученика Бабакова, без запинки объяснил причину своей агрессивности учителю: а зачем он мне сказал "иди сюда, бляденыш хуйский!"?!

Все мы были тогда первоклассниками. Фраза меня поразила своим литературным совершенством, я тщетно отыскивал нечто, подобное ей среди модных в ту пору книг - в "Золотых плодах" у Натали Саррот, в "Падении" Камю, но так ни разу и не рискнул попросить, чтобы он повторил эти слова, пока оба мы живы и не опротивели друг другу, как полагается людям с одинаковым прошлым.

Сермяга ждал угощения, ему хотелось выпить, и он, конечно, мог рассчитывать на меня.

Что характерно - в отличии от костлявой синевы, мимика его лица в предвкушении выпивки выглядела иначе, он не дергал по-собачьи нижней частью, как это делают они, словно бы стоя на задних лапах.

Сермяга был похож на киллера, который получил неприятное задание - убить симпатичного ему человека, понимая, что и ему после этого останется недолго.

*