Danglara все записи автора Фик со слэшем, поэтому прячу его под кат. Если вы имеете что-то против подобных отношений, настоятельно рекомендуется не читать его.

Пейринг: Лорд Волдеморт/ Мелькор



Коллективная пьянка Пожирателей Смерти всегда представляет собой незабываемое и вместе с тем убогое зрелище. И организаторы у нее всегда одни и те же. Впрочем, мероприятия такого рода нравятся этим рабоподобным существам, гордящимся своим знакомством со мной и готовым перевернуть мир по одному моему слову. Но они всего лишь люди – со своими ничтожными переживаниями, стрессами, привязанностями. Убивать, разрушать, покорять – это угнетает их, им нужен отдых, передышка, чтобы потом снова пуститься в смертельный бой ради моей власти и удовольствия. Я прикажу – и они с благоговением в глазах, подавляя страх и отчаянное желание жить, дадут себя растерзать, растоптать, заточить в тюрьмы, лишь бы у меня был повод сказать, что они преданные и покорные слуги, которые близки ко мне. Несчастные презренные глупцы! Вы нужны мне ничуть не больше, чем наглядное доказательство моей силы и могущества. Среди вас бывали такие, кто, однажды встав на этот путь, давал попятный, отдавая дань собственному инстинкту самосохранения или здравому смыслу, поддаваясь страху или стараясь сохранить независимость. Я не прощаю таких ошибок, расплата за них – смерть, жестокая и мучительная. Умрете и вы, несчастные, а на смену вам придут новые гордецы, жаждущие разделить со мной власть, мою власть. Но пока – пируйте!

Пьяный Нотт в приступе какого-то бешенного восторга орал песню, путая слова, перевирая мелодию и то и дело заикаясь. Кто-то пытался ему подпевать, повсюду валялись бустые бутылки из-под огневиски. Я скучающим взглядом рассматривал эту многоликую толпу, состоявшую преимущественно из вырождающихся чистокровных волшебников, напоминавших грязные и истлевшие половые тряпки, когда за моей спиной раздался знакомый, и все же всегда полный волнующей тайны голос:

-Здравствуй, я пришел... Опять развлекаетесь?

Конечно, это был он. Его появление нельзя было ни с чем спутать. Ждал ли я его? Да, наверное, ждал, хотя мы и не договаривались о встрече. Я обернулся. Пожиратели тоже подняли головы и уставились на моего гостя тупыми пьяными глазами, кто-то пытался нашупать во внутренних карманах мантии волшебную палочку, кто-то – подняться на ноги. Проклятый и ненавистный сброд! Я пожал плечами:

-Как видишь.

Затем обвел глазами своих прислужников в поисках достойной кандидатуры на роль шута. Взгляд упал на Питера Педигрю, это низкое и жалкое существо, настолько лишенное воли и самоуважения, что не было способно вызвать даже ненависть, только глубокое и искреннее омерзение.

-Хвост! – голос мой прозвучал как всегда тихо и холодно, но Пожиратели тотчас затихли в ожидании моих слов, - развлекай своих соратников до моего возвращения. И если на тебя поступит потом хоть одна жалоба, ты будешь строго наказан.

Хвост подскочил на месте, как будто и не пил вовсе. В его глазах мелькнуло что-то, напоминающее мольбу о жалости, но тут же испарилось – он слишком хорошо меня знал. Педигрю покорно вышел в центр помещения, с вызовом глядя на Пожирателей в ожидании того, чего они от него потребуют, как приговора. Но мне уже было все равно. Я последовал прочь из комнаты вслед за своим гостем.

Мы поднялись на второй этаж Риддл-хауса. Здесь я впервые остановился и посмотрел на своего спутника. Он еще больше похудел и осунулся с тех пор, как я в последний раз его видел. Черный плащ и джинсы забрызганы грязью. Он тоскует по своему прежнему дому, я знал это, хотя он и не хотел пускать меня в эти свои воспоминания. Его дух мучился, метался. И почему-то мне не было это безразлично.

Если бы я мог его убить, то неприменно убил бы. Но я не могу. И никто не смог бы. Он обладает тем, к чему с таким усердием я стремился всю свою осознанную жизнь, - бессмертием. Он не человек – он несоизмеримо выше человека. Я тоже. Я заключен в эту телесную оболочку и ничего не могу с этим сделать. Ее можно уничтожить, а вместе с ней и меня. Я боюсь смерти, потому что умирать не должен. Я сумел вырваться из оков тлена, постичь то, чего не постигал до меня никто, подняться выше человеческого сознания и человеческих возможностей. Почему теперь я должен умирать? Мне нужна власть, полная, абсолютная власть – в ней я мог бы обрести столь желанное бессмертие. И не было в этом мире ничего, чего нельзя было бы покорить моей власти. Ничего, кроме него. Он – иссохшийся, ослабленный после сватки, тоскующий – был той силой, на которую у меня не было права, но цену которой я знал очень хорошо. Он, неосознанно для себя, заставлял меня считаться с собой, не пытаясь управлять им, хотя я все равно делал такие попытки. Не это ли так сильно задевало меня в нем? И вскоре превратилось во что-то намного более глубокое, чем обычный интерес и стремление разгадать его тайну. Я не смел себе признаться, но уже понимал это – я его любил.

Так мы в молчании дошли до близжайшей комнаты. Он остановился посреди нее и замер, как будто ожидая чего-то от меня. Я закрыл дверь, затем подошел вплотную к нему, ощущая его тепло на своей коже, положил на плече руку и развернул лицом к себе. Мы оба знали, зачем мы здесь. Мы оба этого хотели.

Наши взгляды встретились. Я заглянул в его глаза – глубокие, бездонные, голубые. Мне показалось, или я прочитал в них безумное, ничем не скрываемое желание и в то же время робость, как будто он делал что-то, чего не должен был? И я снова почувствовал тот сладостный укол, который всегда приводил меня в томительный трепет, заставляя забыть обо всем на свете, наверное, даже о том, кто я есть. Укол, который давал мне возможность почувствовать власть над этим существом и знать, что он этой власти подчинится. А впрочем, я уже и сам не знал, кто чьей воле покорялся. Теперь было важно только одно...

Моя рука скользнула в его волосы и ощущения от этого словно обожгло меня. Не отдавая себе отчета, я закрыл глаза, притянул его к себе и впился в его губы, страстно желая почувствовать его всего до избытка, ощутить его неповторимый, горьковато-сладкий вкус. Первые мгновения он старался держаться, не впуская меня в свой внутренний мир дальше поспешно возведенного барьера, но под моим яростным напором сдался, покорно подчиняясь каждому моему движению. Я снова приоткрыл глаза, но едва успел это сделать, как встретил холодную голубизну его глаз, вновь испытывая это чувство, когда земля уплывается из под ног и я проваливаюсь в их пугающую и притягательную глубину.

Картинки, образы ровным строем понеслись перед моим высленным взором. Он стонет и извивается под моими напористыми движениями, а я на пике страсти вхожу все глубже, полностью растворяясь в нем. Он не мог сказать, не любил говорить, но волен был показать то, чего хотел, заставляя меня снова осознать всю силу его желания и самоотверженность выбора. Но это не все, что пробуждалось во мне и вырывалось наружу от его откровения. Все мое существо словно встрепенулось от нового, совершенно неизведанного раньше ощущения зыбкой победы, настолько тесно переплетавшейся со слепым рабством, что между ними невозможно было провести грани. Да, это была моя победа, полная, абсолютная. Но разве я волен был что-то изменить в своих собственных действиях? Оставить его, отказаться? Впервые за долгие-долгие годы, потраченные на то, чтобы убить внутри себя любое движение человеческих эмоций, неизбежно влекущих за собой слабости и уязвимость, на которые возможно было бы давить, я чувствовал в себе что-то, что безжалостно и неумолимо нарушало мой покой и мнимое равновесие, которое я сотворил в своей душе. Только мне одному было известно, насколько оно шаткое и неестественное. Но этого требовало мое будущее, моя жизнь, это была дань моей власти и могуществу, которую я был готов принести сотни раз. Единственным способом восполнить эту пустоту было осознанное движение вперед, навстречу тому, что должно было произойти. Случиться уже в который раз, но все равно словно впервые.

Я легко избавил его и себя от одежды – непростительной преграды на пути наших разгоряченных тел. Впрочем, все это происходило словно во сне, в томительной полудреме, и легко ускользнуло от моего воспаленного сознания, сосредоточенного лишь на предмете своих желаний. С трудом вспоминаю я и то, когда именно и как мы переместились на узкий кожаный диван, но если быть передельно точным в своем рассказе, то, скорее всего, я двигался вслед за ним, влекомый его непреклонной волей. Мои ласки становились откровеннее. Оторвавшись от его рта, я двигался дальше, губами и языком исследуя каждый изгиб его худого, бледного тела, надкусывая тонкую кожу, отчего на ней оставались красноватые следы. Его темные соски набухли и отвердели под моими требовательными пальцами. Я спускался все ниже, с силой сдавливая его узкие бедра, пока мой дерзкий горячий язык не достиг того, что искал. Слабый, беспомощный стон и легкая дрожь были мне ответом. Прохлада скользкой черной кожи дивана еще сильнее распаляла пламень внутри, всепоглощающий, страстный огонь, о существовании которого я и не подозревал в себе. До встречи с ним.

Это было несколько лет назад. Война с Орденом Феникса была в самом разгаре и никогда еще я не чувствовал в себе столько сил и нераскрытых возможностей, как тогда. Я хотел одним ударом сломить их жалкое сопротивление, перевернуть, поставить с ног на голову все их жизненные ценности и приоритеты, заставить их усомниться в неколебимости воспитанных с детства убеждений. Но все это так и осталось только моими планами, потому что появился он. Я долго искал встречи с той силой, которая будет неподвластна мне, я боялся ее и отчаянно уверял себя в том, что такой силы не существует и существовать не может, но напрасно – я сам не верил своим словам, я знал, что она есть. И вот появился он. Ловушка, коварно устроенная судьбой, на этом для меня навсегда захлопнулась.

Я ощущал под собой трепет его тела, его учащенное дыхание, каждый удар сердца и холодную испарину от предвкушения желанной развязки. Но нет, я не мог так просто покориться собственной слабости, не насладившись перед этим пьянящей властью, граничевшей с бездумной жестокостью, которую он сам готов был мне предоставить. Я жестко сжал ладонью его возбужденный орган, ощущая неистовую пульсацию крови под своими пальцами. Его тело податливо выгнулось мне навстречу. Он знал, что я собирался сделать, и готов был принять эту пытку. Едва коснувшись губами горячей головки, я поглотил его весь, медленно двигаясь вверх-вниз под его тяжелые вздохи. Я чувствовал, как он метался, царапая пальцами гладкую поверхность дивана, и упивался его сладостными муками. Он был моим, только моим. До чего же упоительно было это осознание.

Я не знаю, сколько времени продолжалась эта яростная схватка, но он мужественно вынес ее до конца, не проронив ни звука в мольбу о пощаде. Когда я, наконец, оторвался от своего благопристойного занятия, он был совсем бледен и еле дышал. Из полуприкрытых век светились все те же бездонные голубые глаза, полные невыразимого чувства, перемешенного с отрывками боли. Не находя больше в себе сил мучать и терзать его, я вошел в него, двигаясь осторожно, но с каждым разом все наращивая темп. Он обхватил ногами мою талию, вплотную прижимая к себе и позволяя проникать все глубже и глубже. Это было выше моего сознания, выше меня. Я хотел его больше всего на свете, больше могущества и абсолютной власти, больше слепого поклонения со стороны этих ослов, которых я называл Пожирателями, а он – кусками мяса, больше бессмертия. Я хотел его – и брал. И знал, что никогда и ни на что не променяю это уставшее и вечно тоскующее существо, которое двигалось сейчас со мной в унисон в едином танце страсти.

Это была не такая любовь, которую всегда воспевал Дамблдор и которую усеодно пытался привить мне. Она была пошлой и грязной, собственнической, похотливой. Я никогда не стремился к чистому и возвышенному проявлению чувства. Вернее, я не стремился к нему вообще, но он встал на моем пути, ломая и заставляя пересматривать мировоззрение, которое я почитал единственно правильным. Я не мог остановиться, не мог заставить себя опомниться... Если бы я только мог его убить, хотя бы в этой бешенной пляске и соитии тел, я бы неприменно сделал это. Но что-то внутри меня не позволяло даже думать об этом – я любил его, и весь мир для меня соединялся в нем одном. Я ненавидел его сильнее, чем всех своих врагов, вместе взятых, а вместе с ним ненавидел себя. Мои движения стали медленными и глубокими, пока наконец не замерли глубоко внутри него. Горячая, обжигающая жидкость хлынула в его тесное и узкое лоно. В глазах у меня помутнело, волны блаженной дрожи и наслаждения разливались по моему телу. Чуства мои достигли своего аппогея, высшей, точки, нереальной, недосягаемой высоты. За сотни миль от Риддл-хауса мальчик, который выжил, вздрогнул и проснулся.