PuppetNurse все записи автора В один из декабрьских вечеров Есенин привел своего друга Мариенгофа к Айседоре. Их провели в ее личные покои. Видя удивленные взгляды гостей, рассматривавших комнату, она сказала, как пишет Мариенгоф:

"- Плохая комната... плохая... Я куплю много, много косынок, русских шалей...

На столике перед кроватью - большой портрет Гордона Крэга. Есенин берет его и пристально рассматривает.

- Твой муж?

- Да... был... Крэг пишет, пишет, работает, работает... Крэг гений.

Есенин тычет себя пальцем в грудь:

- И я гений!.. Есенин гений... гений!.. Я... Есенин - гений, а Крэг - дрянь!

И скроив презрительную гримасу, он сует портрет Крэга под кипу нот и старых журналов:

- Адьо!

Изадора в восторге:

- Адьо! - и делает мягкий прощальный жест.

- А теперь, Изадора, - и Есенин пригибает бровь, - танцуй... понимаешь, Изадора? Нам танцуй!

Он чувствует себя Иродом, требующим танец у Саломеи.

- Тансуй? Бон!

Дункан надевает есенинские кепи и пиджак. Музыка чувственная, незнакомая, беспокоящая. Апаш - Изадора Дункан. Женщина - шарф. Страшный и прекрасный танец.

Узкое и розовое тело шарфа извивается в ее руках, Она ломает ему хребет, беспокойными пальцами сдавливает горло. Беспомощно и трагически свисает круглая шелковая голова ткани. Дункан кончила танец, распластав на ковре судорожно вытянувшийся труп своего призрачного партнера.

Есенин впоследствии стал ее господином, ее повелителем. Она, как собака, целовала руку, которую он заносил для удара, и глаза, в которых чаще, чем любовь, горела ненависть к ней.

И все-таки он был только партнером, похожим на тот кусок розовой материи - безвольный и трагический. Она танцевала. Она вела танец".

Дом Айседоры всегда был полон пестрой толпой русской богемы - поэтами-имажинистами, художниками, скульпторами вроде Коненкова, музыкантами, декораторами и т.п. Есенин вечно куда-то спешил, на какие-то таинственные свидания, на которые он боялся опоздать. Из-за этой его ненормальной привычки Айседора преподнесла ему в подарок прекрасные тонкие золотые часы. Она надеялась, что, имея точное время в кармане жилета, он перестанет без конца вскакивать и убегать неизвестно куда.

Мариенгоф говорил: "У Сергея Тимофеевича Коненкова все человечество разделялось на людей с часами и людей без часов. Определяя кого-нибудь, он обычно буркал:
- Этот... с часами.
И мы уже знали, что если речь шла о художнике, то рассуждать дальше о его талантах было бы незадачливо.
И вот, по странной игре судьбы, у самого что ни на есть племенного "человека без часов" появились в кармане золотые, с двумя крышками и чуть ли не от Буре.
Мало того - он при всяком новом человеке стремился непременно раза два вытянуть их из кармана и, щелкнув тяжелой золотой крышкой, полюбопытствовать на время.
В остальном часы не сыграли предназначенной им роли. Есенин так же продолжал бегать от мягких балашовских кресел на неведомые дела и загадочные, несуществующие встречи.
Иногда он прибегал на Богословский с маленьким сверточком.
В такие дни его лицо было решительно и серьезно. Звучали каменные слова:
- Окончательно... так ей и сказал: "Изадора, адьо!"