Аноним (О_Марине_Цветаевой) все записи автора

Franciscka_Ardente (О_Марине_Цветаевой) все записи автора Мы уже говорили о том, что цветаевская Италия не ограничивается лишь биографическим аспектом. Итальянская тема возникает при обращении к раннему цветаевскому театру: одним из центральных персонажей цветаевского творчества конца 1910-х гг. стал Джакомо Казанова, пик увлечения образом которого приходится на 1917-1920 гг.

Главный герой двух пьес, "Приключение" и "Феникс", он появляется и в нескольких стихотворениях, а замечания и размышления об его личности и характере во множестве присутствуют в "Записных книжках" вплоть до 1930-х гг.

Первое, что следует сделать при обращении к теме "Цветаева и Казанова" - провести последовательное сопоставление текста цветаевской пьесы "Приключение" с "Мемуарами" Казановы. Однако коснемся прежде нескольких стихотворений, где вводится тема Венеции, и где впервые появляется сам Казанова.

22 августа 1917 г. написаны два стихотворения, где разворачивается одна метафора, приближающая нас к Казанове и XVIII веку. В стихотворении "С головою на блещущем блюде" появляется последнее сладострастье сумасшедшего мертвеющего города с остекленелыми глазами "А над городом - мертвою глыбой - /Сладострастье, вечерний звон". В следующем стихотворении ("Собрались льстецы и щеголи") метафора развивается: страсть голодной Москвы, которая "окаянствует и пьянствует" переходит в венецианское сладострастье: "Ах, гондолой венецьянскою// Подплывает сладострастье!" Возникают ассоциации с Венецией как городом угасания, гниения, в котором сладострастье - это агония умирающего города, своеобразный "пир во время чумы". Здесь впервые появляются оформленные в стихотворной форме размышления, навеянные прочтением "Мемуаров".

Через несколько месяцев размышления эти продолжаются в стихотворении Beau tenebreux:


Ни тонкий звон венецианских бус,
(Какая-нибудь память Казановы
Монахине преступной) - ни клинок
Дамасской стали, ни крещенский гул
Колоколов по сонной Московии -
Не расколдуют нынче Вашей мглы.

В этих строках расшифровывается метафора стихотворений 1917 г. - сладострастье, подплывшее в венецианской гондоле напоминает нам о Казанове, плывущем в дом для свиданий на острове Мурано для встречи с монахиней М.М.[37] Венеция Казановы, пространство XVIII века и "сонная Московия" для Цветаевой существуют параллельно, эти два пространства и времени отражают друг друга. Вечерний звон московских колоколов и здесь, как в стихотворении "С головою на блещущем блюде", вызывает ассоциации с Венецией и венецианским сладострастьем.

Затем Казанова появляется в третьем стихотворении "Плаща" (апрель 1918 г.), где предстает в образе романтического красавца-авантюриста, рядом с Лозэном, и с Калиостро, еще одним итальянским персонажем. Плащи Казановы и Лозэна - "герои великосветских авантюр", плащ Калиостро - "плащ-чернокнижник", "Плащ цвета времени и снов". Этот Плащ цвета времени и снов и появляется в пьесе "Приключение": Генриетта, еще Анри, говорит Казанове:


Анри
Ваш подарок - блестящ.
Одно позабыли вы:
Цвета Времени - Плащ.
<…>Плащ тот пышен и пылен.
Плащ тот беден и славен…

Плащ, покрытый пылью всех дорог, подчеркивает сущность Генриетты как существа, связанного с потусторонним миром: она по своей сути оказывается сродни Калиостро.

15-го декабря 1918 г. пишется стихотворение "А всему предпочла", где снова упомянут Казанова, а с 25 декабря 1918 г. по 23 января 1919 г., Цветаева работает над "Приключением". В июле-августе 1919 г. пишется "Феникс" ("Конец Казановы"). Сразу по окончании "Феникса" задумывается "Лео", пьеса о дочери Казановы. Замысел осуществить не удается.

Для "Приключения" Цветаева выбирает один из самых ярких сюжетов "Мемуаров". "Похоже, что название это (Приключение - Т.Б.) и даже сам взгляд на героя Цветаева позаимствовала из замечательной книги Павла Муратова "Образы Италии"<…>", - считает И. Кудрова.[40] Однако название пьесы, по нашему мнению, подсказывает Цветаевой сам Казанова: столь часто играет он этим словом, рассказывая историю Генриетты, что оно сопровождает нас уже невольной ассоциацией на всем протяжении их романа: Генриетта представшая в мужском костюме в компании пожилого любовника, кажется поначалу "искательницей приключений", авантюристкой. Это впечатление она производит и на венгерского капитана, в компании которого бежит от свекра из Рима. Ее поступок капитан и рассматривает как приключение, в которое он оказывается втянут. Да и сам Казанова, после знакомства с Генриеттой, задумывает "отбить" ее у капитана и поначалу рассматривает свой замысел как "приключение", на "три-четыре дня". Он не ставит под сомнения высокие качества Генриетты, однако, чем больше он их для себя открывает, тем серьезнее становится его приключение, перестав быть одним из любовных приключений, оно становится единственным судьбоносным.

Образ Казановы "Приключения" немного упрощен, он показан только как любовник, а вот Генриетта наделена автобиографическими чертами. Майкл Мейкин справедливо называет ее "типичнейшей цветаевской героиней, сравнимой со многими лирическими героинями из ранней поэзии и, безусловно, выражающей личность и излюбленные лирические установки самой Цветаевой".[41] То, что Генриетта отражает в пьесе саму Цветаеву, является одним из ее любимых персонажей и выражает целый ряд авторских установок, не вызывает сомнений: "Я никогда не напишу гениального произведения, - запишет однажды Цветаева, - не из-за недостатка дарования, <…> а из-за моей особенности, я бы сказала какой-то причудливости всей моей природы. Выбери я например вместо Казановы Троянскую войну - нет, и тогда Елена вышла бы Генриеттой, т.е. - мной. <…> Мой мир - настолько для меня соблазнительнее, что я лучше предпочитаю не быть гением, а писать о женщине XVIII в. в плаще - просто Плаще - себе".

В образ девчонки в последнем действии Цветаева также привносит некоторые свои черты, в этом образе она осуществляет свою мечту: "Замысел моей жизни был: быть любимой 17 лет Казановой (Чужим!) - брошенной - и растить от него прекрасного сына".[43]

Помимо комментариев А. Эфрон и А. Саакянц, появившихся в издании 1965 г.,[44] сравнение текста "Приключения" с источником было осуществлено М. Мейкиным. Однако то, что книга Мейкина появилась в 1993 г., до появления многих ныне опубликованных материалов по творчеству Цветаевой, позволяет внести некоторые поправки и дополнения в проведенный исследователем анализ. Так, например, Мейкин указывает на то, что Цветаева "пользовалась первым изданием (четырнадцатитомным)" "Мемуаров",[45] основываясь на том, что эпизод встречи Казановы и Генриетты в данном издании помещен в IV томе, на который указывает Цветаева после списка действующих лиц "Приключения". Но в сводных тетрадях Цветаевой (1931 г.) о четырнадцатитомнике ничего не говорится, и мы находим указания на другие издания: "Уезжает (замуж) Е.А. Извольская. Какие книги взять. Среди прочих - все 6 (или 8) томов Казановы - лучше восемь!"[46]

Справедливо указание Мейкина на правдивость в следовании источнику в пятой картине пьесы, однако странно, что Мейкину неизвестно имя Генриетты: ведь еще в 1911 г. она была известна русскому читателю как Генриетта де Шнетцман. Муратов в "Образах Италии" перечислил всех исследователей, работавших с бумагами Казановы и сделанные ими открытия: "Самым замечательным из открытий, сделанных Симонсом в архивах замка Дукс, были письма Анриетты. "Я нашел, - пишет он, - большое число их, некоторые подписаны полным именем Анриетта де Шнецман…".

В "Приключении", как уже отмечалось комментаторами, все действующие лица имеют свои прототипы в соответствующих главах "Мемуаров", за исключением слуги Ле Дюка и Мими. В первой рукописи эти прототипы даже сохранены в наименовании персонажей.В окончательном варианте пьесы Цветаева оставляет имена лишь самого Казановы и Генриетты (не считая Ле Дюка). Остальные лица, потеряв имена, становятся условны, каждый из них - воплощение одного качества и все вместе они - манекены, невольные свидетели главного события жизни Казановы и Генриетты.

Уже в первой картине "Приключения" обстоятельства знакомства Казановы и Генриетты изменены. В действительности все гораздо прозаичней: Казанова оказывается спутником Генриетты, одетой в мужское платье, которая в компании пожилого любовника-венгерского капитана (Капитан) едет из Чезены в Парму. Они останавливаются в одной гостинице, где Казанова, уже влюбившийся, не может заснуть, в надежде, что прекрасной спутнице придет в голову проникнуть ночью к нему в комнату. Он видит ее во сне и сон этот до удивления похож на реальность. На утро он уговаривает капитана уступить ему любовницу, если она согласится на его предложение. Как видим, сам Казанова подсказывает Цветаевой описанную в "Приключении" ситуацию: в пьесе Генриетта осуществляет тайную мечту Казановы и пробирается ночью к нему в комнату. В этой картине используется мифологический код - значение встречи Казановы и Генриетты углубляется с помощью античной параллели на сюжет Амура и Психеи, что подчеркнуто и в названии картины - "Капля масла". Как видим, банальное знакомство в комнатах гостиницы опущено. Зато проекция на античный сюжет дает понять, что Генриетта - это Психея, духовная сущность и пара Казановы в вечности. С символикой и мифом Цветаева перемешивает мельчайшие детали, почерпнутые из мемуаров и создающие иллюзию правдоподобия.

В "Мемуарах" то, Генриетта впервые появилась перед будущим возлюбленным одетой в мужскую одежду, объяснялось просто: ее свекр, желающий против воли заточить Генриетту в монастырь, заставил ее переодеться в мужское платье. Увидев ее в таком виде, неподходящем для благородной дамы, венгерский капитан послал к ней своего слугу, предлагая уделить ему время за плату в десять цехинов. Генриетта, не взяв денег, воспользовалась капитаном, чтобы бежать от свекра, и, не имея с собой ни одежды, ни денег, использовала его гардероб. Для Цветаевой эта подробность дает возможность для множества проекций. Ее Генриетта меняет облик по собственному желанию:


Но вдруг мужскую надевает моду,
По окнам бродит, как сама Луна,
Трезва за рюмкой, без вина пьяна.

Смена одежды, а вместе с нею имени и пола намекает на внеземную сущность Генриетты: она - таинственная незнакомка, скрывающая свое имя и происхождение:


Казанова
Скажи мне на прощанье:
Бес или ангел ты?
Генриетта
Чужая тайна.
Оставим это.

В оригинале горбун Дюбуа, отличающийся большим любопытством, не раз пытается узнать, кто же Генриетта на самом деле. Тайна, окружающая Генриетту "Приключения" куда глубже, чем тайна знатной семьи и побег от мужа: возникшая из лунного луча и в нем же исчезнувшая, Генриетта Цветаевой - не женщина и не мужчина, но некое высшее существо.

Капитан, в оригинале не говорящий по-французски и не могущий объясниться с Генриеттой ни словом, у Цветаевой выдает себя за ее дядю. Их любовные отношения в пьесе выражены лишь намеком: любовную связь выдает слово "свободна".[53] Из короткого диалога Казановы с Капитаном с трудом можно восстановить историю их отношений. Казанова многократно размышляет о пожилом любовнике Генриетты, замечая, насколько они не подходящая пара, он раздумывает о том, что он более подходит этой прекрасной незнакомке и строит планы, как объясниться с капитаном. Эти мучительные и длительные размышления находят отражение у Цветаевой во фразе "сон бессоннице не пара", Казанова готов получить право на Генриетту "казною или кровью", но старый Капитан "чтит любовь и юность" и отклоняется от дуэли, отказываясь также и от денег.

Во второй картине Капитан рассказывает Казанове историю своего знакомства с Генриеттой. Цветаева достаточно близка источнику. Однако мимолетная встреча капитана с Генриеттой, которой он поначалу не придал никакого значения, для Цветаевой - роковая встреча, Капитан (как чуть позже и остальные персонажи мужского пола) влюбляется в Генриетту с первого взгляда:


… но в сердце что за дым
Пошел, когда она, ресниц скосивши стрелы,
Меня, как невзначай, своим плащом задела…

Весьма точно переданы наблюдения капитана за Генриеттой и ее спутником из окна гостиницы:


Капитан
Дальше - вот: из двух окон моих
Всё видно в их окне. Не муж и не жених
Он ей, но и не брат, - да вовсе ей не нужен!
За ужином сидят, - похороны, не ужин!
Молчат и не едят - не разжимают губ.
Другой уходит спать.
…Я, может, груб и глуп, -
Зову слугу: гляди! - Тот смотрит, рот разинув.
- Зови ее ко мне!
Казанова
Черт!
Капитан
а десять цехинов!

Сравним с оригиналом: "Вечером я увидел их за ужином, однако офицер не промолвил ни слова своей спутнице. После ужина девица поднялась и ушла, офицер же не поднял глаз от письма, которое, как мне показалось, читал с большим интересом. Через четверть часа офицер закрыл окна и выключил свет, после чего спокойно отправился спать. На следующее утро, проснувшись рано утром, как и обычно, я увидел, что офицер ушел, а девица осталась в комнатах. Я сказал моему проводнику, который исполнял при мне и обязанности слуги, сказать ей, что если она уделит мне час времени, то получит десять цехинов".

У Цветаевой адресатом слов о десяти цехинах становится и Казанова: Генриетта шутит, намекая на капитана:


Не забывайте: мы - авантюристы:
Сначала деньги, а потом - любовь.
Казанова (падая с облаков)
Какие деньги?
Анри (играя в серьезность)
За любовь. Но долгом
Своим считаю вас предупредить:
Никак не ниже десяти цехинов.

Мотив авантюры, любви-игры, доминирует и в стихотворных циклах, предшествующих написанию пьесы (особенно ярко в "Комедьянте"). В пьесе он не только находит продолжение: таким образом обыгрывается ее название и снова возникает отсылка к источнику.

Генриетта говорит Казанове, что в жизни своей совершила три безумства. В Мемуарах мы узнаем только о последнем из них: том самом побеге из Рима, благодаря которому и состоялось их знакомство. Эта идея о трех безумствах находит свое отражение у Цветаевой, однако безумство здесь иное: ночной приход Генриетты к Казанове и любовь к нему:


Безумства -
Три - свершила я в свой краткий век.
Ты - третье и последнее. - Довольно.

В "Мемуарах" Генриетта ищет убежища в Парме, боясь быть узнанной. В "Приключении" страх тревожит самого Казанову (ему неизвестны причины опасения Генриетты):


Анри
Не все дороги в Рим ведут.
Казанова (насторожившись)
Нет, Рим
Нам может быть опасен. Едем в Парму!

В действительности, побег Генриетты из Рима именно в Парму носит случайный характер. Она придумывает себе несуществующее дело, чтобы воспользоваться случаем и бежать.

В третьей картине Цветаева заставляет горбуна, а также француза, испанца и других гостей влюбиться в Генриетту и все исполняют ее желания, что добавляет некоторые нюансы к портрету Генриетты. Это роковая женщина, которая затмевает всех остальных своим присутствием. Здесь снова возникают аллюзии на блоковскую Незнакомку: таинственная пришелица-Звезда, к которой тянутся все, но которая остается не узнанной.

Послы словно знают Казанову: его узнает один из французов, называя фамилией матери Фарусси, в то время как в "Мемуарах" Казанове удается сохранить инкогнито. Таким образом, вводятся некоторые подробности из жизни Казановы до знакомства с Генриеттой, дается характеристика герою.

Наблюдается еще несколько интересных смещений деталей. Так, Педант делает комплимент Генриетте, который в "Мемуарах" ей делает Казанова. Генриетта садиться за виолончель лишь потому, что музыкант не хочет петь, в то время как в "Мемуарах" она играет на виолончели по собственному порыву после уже исполненного концерта.

В "Приключении" сразу после концертного вечера ей приносят письмо, которое она узнает, не читая, и по получении которого должна бежать и оставить Казанову, что создает вокруг образа Генриетты дополнительную таинственность. На самом деле Генриетту узнают гораздо позже вечера с виолончелью. Цветаевская Генриетта не разрешает Казанове ее проводить, в то время как Генриетту реальную он провожает и расстается с ней в Женеве.

Цветаева дает Генриетте дар предвидения, которым обладает, являясь читателем "Мемуаров" Казановы:


Когда-нибудь, в старинных мемуарах, -
Ты будешь их писать совсем седой,
Смешной, забытый, в старомодном, странном
Сиреневом камзоле, где-нибудь
В Богом забытом замке - на чужбине -
Под вой волков - под гром ветров - при двух свечах…
Один - один - один - со всей Любовью
Покончив, Казанова! - <…>

Одновременно другое ее предсказание " - Даю вам клятву, что тебе приснюсь!"[62] откликается в следующей пьесе Цветаевой о Казанове - "Фениксе": перед появлением Франциски. В этой пьесе Цветаева романтизирует старого Казанову, полностью исключая снижение его образа. Основный конфликт - возраст героя и молодость его сердца, несовместимость героя и времени, с которым ему приходится мириться.

Несомненно, что дружба Цветаевой с вахтанговскими студийцами (а именно, отношения Юрия Завадского с Сонечкой Голидей и дружба Цветаевой с Володей Алексеевым) определила автобиографическую линию пьес. Уже было отмечено, что образ старого Казановы из "Феникса" был вдохновлен Стаховичем. Действительно, размышления о Стаховиче в Записных Книжках и посвященный его памяти цикл (март 1919 г.), где слышаться отголоски замысла пьесы, предшествуют написанию "Феникса", где они позже найдут свое развитие.

В монологе Казановы, обращенном к Франциске, возникает образ Венеции как фантастический образ мира, далекого от обыденности, полного буйных страстей и незаурядных личностей.

В "Фениксе" наблюдается та же тенденция к правдоподобию, что и в "Приключении", не смотря на то, что главное событие пьесы - появление Франциски в жизни Казановы - вымышлено. Детали по-прежнему берутся из "Мемуаров", однако, их иногда оказывается недостаточно. Интересно, что некоторые из "итальянизмов" Казановы переходят потом в поэтический словарь Цветаевой. Так, в стихотворении 1924-го года "Врылась, забылась - и вот как с тысяче-" из цикла "Сон" появляется слово "сбирр" (до этого это слово появлялось в "Приключении" в устах Казановы).


Тело, что все свои двери заперло -
Тщетно! - уж ядра поют вдоль жил.
С точностью сбирра и оператора
Все мои раны - сон перерыл.

Некоторые символы Генриетты в "Приключении", как, например, весы - дают исследователям дополнительный повод интерпретировать ее как персонаж, наделенный автобиографическими чертами. На это указывали, в частности, Г. Дюсембаева и Р. Войтехович. Р. Войтехович подчеркивает, что черты знака Весов, рожденным под которым свойственно колебание между противоположными полюсами, в частности, женщинам приписывается примесь "мужского" начала, а мужчинам "женского", Цветаева сознательно в себе культивировала до 1917 г.

То, что название гостиницы, где Казанова прощается с Генриеттой, а затем прочитывает ее надпись, совпадает с названием знака, явилось для Цветаевой глубоко символичным. Она обыгрывает это, называя весы уже в начале пьесы среди вещей, которые Генриетта замечает на столе Казановы. А появление Генриетты переодетой в Анри, изначально показывает раздвоенность ее характера: у нее два воплощения, символизирующих две чаши весов.

Восприятие образа Казановы Цветаевой окрашено уже существующим мифом о нем. Главные "смещенные" по сравнению с источником характеристики героя, Цветаева, вероятнее всего, почерпнула из пьесы "Авантюрист и певица" Гюго фон Гофмансталя. Более того, интерпретация образа Казановы, предложенная Гофмансталем, ближе Цветаевой, чем Казанова, каким он представлен в собственных мемуарах. Пьеса также написана на основе "Мемуаров". Несколько раз Цветаева замечает: "Две вещи я бы написала, если бы они не были написаны: "L'Aiglon" Rostand (именно Rostand) и "Der Abentenrer und die Sangerin" Hoffmausthal'a - О Казанове! - (и именно Hoffmausthal'a)".

В пьесе Гофмансталя завязывается масса интриг, Казанова, тайно явившийся в Венецию, случайно встречается со своей бывшей возлюбленной, певицей Витторией. Она в компании юноши, который оказывается сыном Казановы. Виттория все еще любит его, верно и преданно, в то время как Казанова даже не помнит обстоятельства их последнего свидания, чем она уязвлена и потрясена. Через несколько часов он покидает Венецию, на прощание передав кольцо для сына. Отсюда, по видимому, переходит в цветаевский "Феникс" мотив перстня на прощание.

Близка к пьесам Цветаевой вся атмосфера пьесы, таинственная и роковая драматичность. Эта пьеса явно могла послужить источником неосуществленной пьесы "Лео", где Цветаева решила сына, незнаемого отцом и незнающего его, заменить на дочь, чтобы таким образом создать любовную коллизию.

Franciscka_Ardente (О_Марине_Цветаевой) все записи автора

25 сентября 1918 года, Цветаева принялась за пьесу "Приключение": о легендарном Джакомо Казанове, писателе, дипломате, астрологе... наконец, Донжуане - и, главное, - авторе знаменитых "Мемуаров". Она поставила себе новую задачу: сказать языком поэзии о том, что некогда было в действительности. "Источники мои - IV том "Мемуаров" Казановы", - читаем в авторском пояснении. И в самом деле, как установила А.С. Эфрон, Цветаева добросовестно следует "Мемуарам", опуская лишь тривиальные мелочи.

Двадцатитрехлетний Казакова встречается в итальянском городе Чезене с молодой француженкой по имени Генриэтта, обладающей всеми женскими достоинствами: умом, начитанностью, красотой и музыкальным талантом. Их счастье длится недолго - до тех пор, пока Генриэтта не получает рокового письма, после чего расстается с Казановой, взяв с него слово, что он никогда не сделает попытки разыскать ее, а если случайно встретит, то не подаст виду. Перед разлукой, которая происходит в гостинице "Весы" (по "Мемуарам" - в Женеве), она пишет кольцом, подаренным ей Казановой, на стекле окна: "Вы забудете и Генриэтту". Тринадцать лет спустя, случайно попав в эту гостиницу, Казакова обнаруживает надпись и вспоминает свою подругу, которая, в отличие от множества других, вызвала в его сердце достаточно серьезное чувство. Впавший было в отчаяние, он скоро утешается в объятьях очередной молоденькой "девчонки" по имени Мими (этого эпизода в "Мемуарах" нет). Так кончается пятиактная пьеса Цветаевой - живая, динамичная, занимательная, выигрышная для исполнения.

У нас нет сведений, кому предназначала Цветаева роль Казаковы, которого она характеризует словами: "острый угол и уголь", а годом раньше пишет о нем в дневнике: "...блестящий ум (вечные проекты)... сердце - вечно настороже... наконец - дух: вечная потребность в Тассо. - И полное отсутствие души. Отсюда полнейшее незамечание природы. Музыкальность же его и стихотворчество - музыкальность и стихотворчество всей Италии". Неизвестно также, кого мыслила Цветаева в роли Генриэтты: "20 лет, лунный лед". В первой картине, символически названной "Капля масла", она появляется с ночником в руке над спящим Казановой; капля масла, пролившаяся из светильника, пробуждает его. Этот эпизод Цветаева придумала, вернее, привнесла из "Метаморфоз" Апулея: Психея каплей масла нечаянно пробуждает Амура. Слишком прямолинейная, "лобовая" трактовка героини; она, очевидно, мыслилась поэтом как та самая Душа, которой недостает Казакове; притом душа таинственная, промелькнувшая ненадолго и исчезающая навсегда. Генриэтте, чей образ напоминает Даму из "Метели", принадлежат изящные и грустные строки, столь же таинственные и романтичные, как и она сама - истинная "пара" Господину, - бессонная приверженка Луны, Тайны, Тьмы и цифры семь:

                   Не всё
Так просто под луною, Казакова!
Семь ступеней у лестницы любовной...
................................
                 И сотни тысяч,
И сотни тысяч верст меж "да" и "нет".

 

В ответ на слова Казаковы: "Я никогда так страстно не любил, Так никогда любить уже не буду" - она отвечает с мудростью и печалью:

Так - никогда, тысячу раз - иначе:
Страстнее - да, сильнее - да, страннее - нет.

 

Она сама странна и загадочна; загадочны и ее речи. Когда мастерицы из модной лавки приносят ей и примеряют новые наряды, платья "цвета месяца" и "цвета зари", "косынки, мантилий", она внезапно произносит никому не понятные, кроме нее самой, слова:

Ваш подарок - блестящ.
Одно позабыли вы:
Цве'та Времени - Плащ...

 

И дальше: "Плащ тот пышен и пылен, Плащ тот беден и славен..." Плащ для нее означает: Судьба.

Последние минуты ее встречи с Казановой после получения письма с семью печатями проходят под знаком луны и тайны:

Казанова
Так ты уйдешь одна?
Генриэтта
Да, как пришла.
Казанова
Нет, это невозможно!
Генриэтта
Всё можно - под луной! Лунный луч.
- Гляди, луна Уж зажигает нам фонарь дорожный...

 

И она произносит прощальный и провидческий монолог:

Когда-нибудь, в старинных мемуарах, -
Ты будешь их писать совсем седой,
Смешной, забытый, в старомодном, странном
Сиреневом камзоле, где-нибудь
В Богом забытом замке - на чужбине -
Под вой волков - под гром ветров - при двух свечах...
Один - один - один, - со всей Любовью
Покончив, Казанова! - Но глаза,
Глаза твои я вижу: те же, в угль
Всё обращающие, те же, в пепл и прах
Жизнь обратившие мою - я вижу...
.................................
Когда-нибудь, в старинных мемуарах,
Какая-нибудь женщина - как я
Такая ж...

 

Но времени больше нет; Генриэтта "исчезает в полосе лунного света".

Этот образ задуман сложно. Психея - Душа, но притом она дитя тьмы, а не света (вспомним ранние стихотворения "Плохое оправданье", "Оба луча" и - позже - цикл "Князь тьмы")...

В последнюю картину Цветаева ввела вымышленное - и самое живое - лицо: это - семнадцатилетняя "девчонка" по имени Мими, "вся молодость и вся Италия", - роль, написанная для Сонечки Голлидэй. Мими обуреваема всеми жаждами: она хочет есть, пить, любить - жить. Земное полнокровие этой маленькой Евы противостоит "астральности" Генриэтты. Она - секундная, тысячепервая утеха бездушного Казановы - ибо Душа - Генриэтта - промелькнув ему, исчезла навсегда...

 

Казанова и Генриетта

Генриетта

***

В июле - августе 1919 года Цветаева написала самую сильную из своих романтических пьес: "Конец Казановы". В отличие от предыдущих, она сильна своей двойной достоверностью: исторической (факты, события, бывшие в действительности) и современной (реальностью прототипов главных героев).

Шестидесятидвухлетний Алексей Александрович Стахович, давний поклонник Художественного театра, его пайщик, потом и актер. Породистым и суровым было его лицо с тонкими губами, крупным носом, пронизывающим взглядом. "Очень высокий рост, - писала о нем Цветаева, - ...гибкая прямизна, цвет костюма, глаз, волос - среднее между сталью и пеплом. Помню веки, из породы тяжелых, редко дораскрывающихся. Веки природно-высокомерные. Горбатый нос. Безупречный овал... Стахович: бархат и барственность, - пишет она о нем в роли дяди Мики в "Зеленом кольце" 3. Гиппиус. - Без углов. Голосовая и пластическая линии непрерывны. Это я о пятью чувствами воспринимаемом. Духовно же - некое свысока... Ясно, как зеркало, что играет себя. "Милые мои дети" - это он не своим партнерам говорит - нам, всем, всему залу, всему поколению. "Милые мои дети" - это читайте так: "Я устал, я все знаю, что вы скажете, все сны, которые вам еще будут сниться, я уже видел тысячелетия назад..." Так, чарами сущности и голоса, образ очень местный (русского барина)... и очень временный (fin du siecle36 прошлого века) превратился во вневременный и всеместный - вечный.

Образ прошлого, глядящегося в будущее".

Стахович вызвал в поэте чувство благоговения перед уступающей место новизне красотой старины, любование ею. Проявление двоякости Цветаевой - тяга ее, современнейшего поэта, обновляющего - и с каждым годом все ощутимее - русский стих, - к тому и к тем, кто был "век назад", к "отцам". Еще в 1917 году она записала:

"Бритый стройный старик всегда немножко старинен, всегда немножко маркиз. И его внимание мне более лестно, больше меня волнует, чем любовь любого двадцатилетнего. Выражаясь преувеличенно: здесь чувство, что меня любит целое столетие. Тут и тоска по его двадцати годам, и радость за свои, и возможность быть щедрой - и вся невозможность. Есть такая песенка Беранже:

...Взгляд твой зорок...
Но тебе двенадцать лет,
Мне уж сорок.

 

Шестнадцать лет и шестьдесят лет совсем не чудовищно, а главное - совсем не смешно. Во всяком случае, менее смешно, чем большинство так называемых "равных" браков. Возможность настоящего пафоса".

Слова, несомненно, навеяны Стаховичем - вдохновителем одновременно сразу двух образов в "Конце Казановы".

Возможно, Цветаева и не задумала бы пьесу о последних днях Казановы, если бы не кончина Стаховича, которую она глубоко пережила и осмыслила по-своему. Старый русский аристократ, державший слугу вопреки временам и обстоятельствам, одинокий и не желавший приноровиться к новой действительности, и, - главное, - убежденный, что и действительность в нем не нуждается, - Стахович не видел смысла в своей жизни. "Я никому не нужный старик" - эти его слова Цветаева записала со слов очевидца. К. С. Станиславский, очень тепло и дружески относившийся к Стаховичу, все это отлично понимал. Стахович пришел к своему решению обдуманно, уплатив перед смертью долги и выплатив своему слуге, как рассказали Цветаевой, "жалованье за месяц вперед и награду".

Смерть Стаховича довершила в поэтическом воображении Цветаевой его образ - олицетворение несдающейся старины (но не старости!), не желающей примириться с "новью". "Для... Стаховича смерть всегда случайность, - записывает она. - Даже вольная... Не авторское тире, а цензорские ножницы в поэму. Смерть Стаховича, вызванная 19-м годом и старостью, не соответствует сущности Стаховича - XVIII веку и молодости... Уметь умирать - суметь превозмочь умирание - то есть еще раз уметь жить..."

Стахович, в представлении Цветаевой, оставался молодым, только молодость его принадлежала другой эпохе. И конец Стаховича побудил ее задуматься над концом Казановы, этого живого олицетворения восемнадцатого века и великого жизнелюбца. В записях о Стаховиче постепенно назревает замысел пьесы о Казанове, о чем автор в марте девятнадцатого, возможно, еще не ведает. "...скажу еще одно, чего не говорит никто, что знают (?) все, - пишет она. - Стахович и Любовь, о любовности этого causeur'a37, о бессмысленности его вне любви".

Так же, как бессмыслен вне любви и Казанова.

Прототипом последней любви Джакомо Казановы, вымышленной тринадцатилетней Франциски, стала, разумеется, Софья Евгеньевна Голлидэй.

Теперь об исторической достоверности пьесы.

Вот факты. В 1783 году пятидесятивосьмилетний Казанова вынужден навсегда покинуть Венецию из-за скандала, вызванного выходом в свет его сатирического романа "Ни женщина, ни любовь". С той поры приключения уступают в его жизни место скитаниям и метаниям в попытках устроить свою жизнь. Случайная встреча с графом Вальдштейном в курортном городке Теплице в Богемии меняет его судьбу: тот приглашает его к себе. Последние тринадцать лет жизни Казановы проходят в замке Вальдштейна Дукс, в Богемии, где он исполняет должность библиотекаря громадной графской библиотеки. Казанова понимал, что сделал для него граф Вальдштейн, свидетельство чему - его дарственная надпись на одной из своих книг: "Единственному в мире человеку, которому пришло в голову прекратить, в начале сентября 1785 года, мои скитания, доверив мне свою прекрасную библиотеку"38. Однако Казанова, по-видимому, тяготился своим зависимым положением: он сделал попытку покинуть Дукс. Современник и друг его, дядя графа Вальдштейна, один из просвещеннейших вельмож своего времени, фельдмаршал князь де Линь, время от времени посещавший замок, пишет об этом в своих мемуарах: "Он уехал тайком, оставив прощальное письмо Вальдштейну - письмо нежное, гордое, учтивое и разгневанное. Вальдштейн рассмеялся и предсказал, что Казанова вернется. И что же - его заставляли ждать в приемных; ему не пожелали предложить должность хотя бы гувернера, библиотекаря и камергера; находясь в Германии, он обзывал немцев глупцами; в гостях у герцога Веймарского он выступал против Гёте, Виланда и немецкой литературы... в Берлине... наделал долгов... и вернулся через полтора месяца к графу, который его обнял, расцеловал и, смеясь, уплатил его долги".

Мемуары князя де Линя послужили источником пьесы Цветаевой. Несомненно, образ Казановы, начиная с внешнего облика, его гордый, независимый характер, вспыльчивый и какой-то детский, - перешел в пьесу из мемуаров де Линя, который пишет:

"Он был бы весьма хорош собой, когда бы не был уродлив: он высокого роста и геркулесова сложения, но африканский цвет лица, живой и полный ума, но настороженный, беспокойный, недоверчивый взгляд, придают ему вид несколько свирепый... Не упустите случая торжественно раскланяться с ним, чтобы из-за мелочи он не стал вашим врагом; поразительная сила его воображения, живость, характерная для уроженцев его страны, многочисленные его профессии и путешествия делают из него человека редкого, непревзойденного в общении, достойного уважения и дружбы небольшого кружка людей, к которым он благоволит".

"Князь де Линь, Вы любили и защищали Казанову тогда, когда его никто уже не любил и не защищал - 70-ти лет, в Дуксе, смешного, кланяющегося, как полвека назад кланялись все, а теперь никто, - на жаловании - за отдельным столиком, потому что не хватало места", - записала Цветаева в тетради 1919 года.

Спустя век с лишним она берет в руки перо, чтобы защитить Казанову: одного - от всех, человека - от черни. Но чтобы защищать, надо быть вооруженным. И Цветаева погружается в книги. Вот запись о тех днях ее маленькой дочери Али, сделанная через два года:

"Я помню, мы жили на чердаке. Было лето, окно выходило на крышу. Марина сидела на самом солнце и писала Казанову. Я сидела напротив нее на крыше, одним глазом глядела на небо, а другим на нее. Так проходило утро. Потом мы шли за советским обедом, потом в Румянцевский музей, в читальню. Я играла в саду, а Марина, в читальне, читала Казанову. Ночью я просыпалась, слушала поезд. В табачном Дыму, как в облаке, наклоненная к тетрадке кудрявая голова Марины. Иногда она произносила какие-то слова и смеялась.

По дороге за обедом и в кооператив - и во время наших походов на Воробьевы горы - шли к Девичьему монастырю - или просто куда-то, в гости. Марина мне рассказывала о его детстве: о том, как бабушка отвезла его в гондоле к колдунье с черными котами и как ему потом явилась какая-то богиня (это было в Венеции) - и о его старости: как над ним все смеялись и уже никто не являлся (это было в Богемии). Марина рассказывала, а я бросала в воду камешки и слушала поезда.

Жизнь его мне предстаёт так: черная молния.

Смерть его мне предстаёт так: восхищен<ность> метелью..."

Итак, лето девятнадцатого проходит у Марины Цветаевой в самозабвенной работе над пьесой о Казанове. Тетрадь пьесы, которую в равной мере можно считать и получерновой, и полубеловой, - красноречивое свидетельство того, что Цветаева пишет привольно и щедро, не думая о композиционных ограничениях, не обращая (пока) внимания на перегруженность отдельных реплик, замедляющих действие. Впоследствии, готовя пьесу к печати, она уберет не один десяток строк, притушит прямолинейность отдельных мест. А сейчас под ее пером оживала двойная действительность... Тень покойного Стаховича вдыхала живой огонь в пожелтевшие страницы старинных мемуаров, а затем - в страницы тетради. Фигура старого Казановы, который некогда был всем и стал ничем, разрасталась в образ едва ли не величественный и оживала, можно сказать, воочию39.

Тупая, невежественная озлобленность, душная, нечистая атмосфера сплетен и зависти - таково настроение первой картины, действие которой происходит на кухне замка Дукс. Казанова физически не присутствует здесь, но он заполняет собою все помыслы разномастной судачащей дворни, которую раздражает в нем решительно все: и чернота глаз, и смуглота лица, и хороший аппетит, и любовь к женскому полу, и нищета, и то, что его любит граф Вальдштейн - но прежде всего и главным образом - гордый, независимый нрав - полная противоположность рабству этих "лизоблюдов", - чего уже простить ему они, конечно, никак не могут. Незримый Казанова, несмотря на поток брани, извергаемой в его адрес, уже заочно вызывает сочувствие. Он бесстрашно и в одиночку пытается сражаться за то, что кажется ему правильным, и не склоняет голову перед хамством дворцовых холопов, которые изводят его. Вот сцена пересудов челяди, "перемывающих кости" независимому старику.

Садовник
Сегодня в парке косят траву, -
Граф приказал. Вдруг: "Кто таков?
Не трогай, говорит, цветов!"...

"Все мне любы, -
Кричит, - цветы!" Я думал - зубы
Повыбьет. "Вот тебе оршад!"
И весь мне - на' плечи - ушат!
Как пес промок. - Дойдет до драки!

Егерь
А мне вчерась: "Чего собаки
Всю ночь провыли под окном?
Ты виноват!.."
..........................
Егерь
..........................
Так нынче взором и ожег:
Нарочно, мол, трублю в рожок
Под окнами его, чтоб спать он
Не мог...

 

Этот отрывок - не вымысел поэта: в своих воспоминаниях князь де Линь пишет, в частности, и о том, что в замке Дукс недовольство Казановы вызывал и громкий лай собак, и "резкие и фальшивые" звуки ночного рожка, и многое еще...

Но есть у Казановы и друзья, только их гораздо меньше, чем врагов. Это-старый камердинер князя де Линя Жак; о Казанове он говорит: "Зря осуждать: хороший барин!" и, как самые благородные черты, подчеркивает его бескорыстие и щедрость: "Горба не выгнет, как верблюд, За хлебцем, - своего предложит!"

Другая поклонница Казановы - с первого взгляда - тринадцатилетняя Франциска, всего третий день как поступившая служанкой в оружейную замка. В ответ на презрительную тираду прачки о рваном белье Казановы она подает робкую реплику: "Его бы можно зачинить", а после слов дворецкого о Казанове: "Гоняется за каждой юбкой", - уже смелее выступает его защитницей: "Он очень добрый господин И вежливый".

Между тем мрак нелюбви вокруг Казановы сгущается: дворецкий и другой придворный прихлебатель, числящийся поэтом по имени Видероль, готовят Казанове гадость: дворецкий выкрал портрет Казановы из его книги "Побег из Пьомбы" и замыслил повесить его "над дверью непотребных мест". Эпизод этот имеет истоком своим опять-таки реальный факт.

Вторая картина - своего рода поединок роковой двух веков: уходящего и грядущего. Действие происходит в "готической мрачной столовой" замка Дукс. Цвет и свет обстановки символичны: "Узкие окна настежь. В каждое окно широкий красный сноп заката. Жемчуга на шее красавиц - розовые, а грани на богемских бокалах - красные". Век уходящий олицетворен в двух великолепных стариках; каждому Цветаева подарила черты, увиденные в А.А. Стаховиче. Первый - помоложе - князь де Линь, "в мундире фельдмаршала, с орденом св. Стефана на груди, с розой в петлице... с бокалом в руке". Вокруг него целый "цветник" дам, которые благоволят к нему, ибо князь де Линь изысканнейше поклоняется прекрасному полу всех эпох и времен. С одинаковым пылом он поднимает бокал и "за розы невозвратных дней", и "за розы нынешнего дня", и "за розы будущего лета". Горечь от сознания собственной старости он маскирует изящной тирадой:

Труднейшее из всех искусств -
Не медлить на вселенской сцене!

 

Однако сам он "медлит", не желая сдаваться, и провозглашает девиз и одновременно комплимент всем женщинам мира:

Пока нам жемчуг и коралл
Смеются - крышки нет свинцовой!

 

"Образ прошлого, глядящегося в будущее" (А.А. Стахович в "Зеленом кольце").

Появляется семидесятипятилетний Казанова, "видение старика" в черном бархатном жилете, золотом камзоле и башмаках времен Regence, со стразовыми пряжками. "На благородном остове лица - глаза, как два черных солнца. Три, друг за другом, медленных старомодных поклона".

"Два старика рядом, - читаем в ремарке. - Разительная разница и разительное соответствие. Двойное видение XVIII века".

Если князь де Линь своей обходительностью и всем внешним обликом обволакивает окружающих и тем самым - привлекает их, то Казанова - смешит, пугает, шокирует. Ибо не только внешность его не желает считаться с современностью (весь его наряд - живой анахронизм), - но и речи его - прямы, остры, беспощадно-правдивы, - о чем бы ни говорил. С его появлением атмосфера накаляется. Ничтожный Видероль оглашает свое "рондо", выслушав которое, Казанова презрительно бросает: "Младенческое пустословье! Как барабанной перепонке Не треснуть от такой трухи? Стишонки, сударь, не стихи!" И когда извивающийся от ненависти Видероль, издеваясь, произносит фамилию Казановы: фон Сегальт - делая презрительный нажим на этой аристократической приставке фон, - Казанова разражается монологом:

И не однажды, и не трижды
Фон, а стократ, тысячекрат!
.........................
Аристократ
Не тот птенец, кто с целой сворой
Собак и слуг въезжает в мир...
.........................
Кто до рождения в мундир
Гвардейский стянут, кто силен
Лишь мертвым грохотом имен
Да синевою жил холодных -
Есть аристократизм безродных:
Я - безымянных! - я - детей
Большой дороги: л - гостей
Оттуда!
(Широким жестом указывает в окно.)
Аристократ веленьем - Чуда!

 

"Двойное видение XVIII века". Аристократизм Рода (князь де Линь) и аристократизм Духа (Казанова), - вольнолюбивого, независимого духа поэта. Ибо Казанова - поэт, и поэт истинный. Великолепный сонет, который Цветаева вкладывает ему в уста, сильно смущает присутствующих непривычной для их слуха искренностью:

Проклятие тебе, что меч и кубок
Единым взмахом выбила из рук,
Что патоку молитв и желчь наук
Нам поднесла взамен девичьих губок.

И вот сижу, как мерзостный паук,
Один, один меж стариковских трубок.
Что мне до воркования голубок?
Кому, кто молод, нужен старый друг?

Будь проклята! Твои шаги неслышны.
Ты сразу здесь. - Кто звал тебя? - Сама!
Нет, не сама и не Господь всевышний

Тебя прислал. Сума, Тюрьма, - Чума!
Всех Немезид пылающая ярость! -
О дьяволово измышленье - Старость!

 

Все несколько растеряны, однако пока еще терпят старика, - настолько, что даже примиряют его с Видеролем и просят рассказать что-нибудь, "чтоб было золото и кровь", и, разумеется, "про любовь". Мятежный дух Казановы, словно джинн из бутылки, вырывается наружу, облекаясь в горячие, резкие и точные слова, беспощадные к ушам светских слушательниц. Казанова погружается в рассказ о своем младенчестве, о том, как он, "заморыш - и в кровавых пятнах", был спасен от смерти самой судьбой, как был "вторым крещением крещен", как был рожден "аристократ - по воле Чуда". Он не желает выбирать слова и не Щадит ничьих ушей:

Трикраты поплевав в ладонь
И в ноздри мне дохнув трикраты,
Старуха - сам шельмец рогатый
Так не смердит -
У бабки с рук
Меня хватает...

 

Во время этого монолога шокированные гости, один за другим, исчезают; Казанова, ничего не замечая, продолжает говорить в пустоту, покуда камердинер Жак не прерывает его монолог и не показывает его портрет, обнаруженный в "поганнейшем из мест". Казанова приходит в себя и с отчаянием убеждается, что он - не рядом с прекрасной незнакомкой, открывающей ему объятия, а в замке Дукс, отвергнутый, никому не нужный... Так кончается вторая картина.

Работая над пьесой, Цветаева, по ее словам, прочитала "миллионы французских мемуаров XVII и XVIII веков - значительных по эпохе, незначительных по личностям... Она обеспокоена: не нарушает ли она правдивости некогда важных реальных мелочей? "Сажают ли за один стол принца Ангальт-Кетен и домашнего капеллана? Как узнать что-нибудь об этом Ангальт-Кетен? Вдруг он был гений, а я, ничего не зная о нем, делаю его манекеном... - И лавирую, лавирую, лавирую, беру чутьем там, где могла бы брать знанием, пишу и сомневаюсь - и не у кого спросить..." (В последующих редакциях оба эти персонажа превратятся в "1-ю особу" и "2-ю особу".) "Где ты, знаток охоты в Богемии? - сетует Цветаева. - Церемониймейстер сиятельных замков? Мастер по части менуэта, и т.д., и т.д., и т.д. ?" (июль 1919 г.). - И дальше: "Я хотела бы окружить себя исключительно знатоками своего дела, чтобы каждый съел по своей собаке - и основательно съел! Так: знатоками в деле фарфорном, в деле ружейном, в деле планетном (... Казанова - широким жестом - указывает в окно на свою звезду - Венеру. - В каком часу восходит Венера в июле?!)... - поклонном - танцевальном - цветочном - морском - военном! военном! военном! (чтобы знали счет пуговиц и разновидность всех погон на всех мундирах мира!) - языковедами - камергерами - лакеями - цыганами - конюхами - музыкантами - и т.д., и т.д., и т.д.... Все бы они жужжали вокруг моей головы, как огромные шмели, а голова бы умнела, и я писала бы замечательные пьесы, удовлетворенная строжайшими требованиями: и астронома, и полководца, и учителя фехтования, и повара, и присяжного стряпчего, и акробата, и магистра богословия, и гербоведа, и садовника, и морского волка, и - и - и...

Только одного знатока своего дела мне бы не было нужно: - Поэта!"

Третья картина - по величине бо'льшая, чем первые две взятые вместе, называлась первоначально "Последний Час". Последний час старого века ("Канун 1800 г. 11 часов вечера"), а также жизни Джакомо Казановы, который не желает ни встречать новый век, ни встречаться с ним. Действие происходит в библиотеке замка Дукс. "Саркофаг и каюта проклятого Богом корабля. Вечный сон нескольких тысяч томов... Смерть за каждой складкой оконных занавесей. Жизнь давно и навсегда ушла отсюда. Единственное, что здесь живо - это глаза Казановы. Казанова, в сиреневом камзоле, уже совсем не смешной, а только страшный, стоя на одном колене, роется в ворохе бумаг..." - читаем в ремарке.

Так начинают сбываться слова Генриэтты ("Приключение").

Казанова собирается в последний путь: один, в ночь, в метель, в никуда. Он приводит в порядок свои дела - разбирает ворох бумаг - любовных писем, которые доберег до старости. Чтение этих женских посланий составляет монолог Казановы. "Сводя счеты с Венерой", он "после каждой фразы письма, скомкав, швыряет в сторону". За этим занятием застает его князь де Линь:

Друг Джиакомо! Вы - мудрец...
Любовное письмо - что веник
Сухой, но бог Амур - что Феникс!
Как бы из пепла не воскрес!

 

Но для Казановы в данный момент ничего не существует, кроме старости и нанесенных ему, нахлебнику, обид, которые он перечисляет, упрекая князя в том, что тот не знает об этих обидах: и как ему воду в вино наливали, и суп был слишком горячим, и т.д. и т.п. "В тихом пристанище, предоставленном ему щедростью гр. Вальдштейна, Казанова искал бурь.., - писал князь де Линь. - Он заговорил по-немецки - его не поняли; он рассердился - стали смеяться... войдя, сделал реверанс, которому обучил его шестьдесят лет тому назад знаменитый танцмейстер Марсель, - снова смех... Смеялись и когда он явился в камзоле из золотой парчи, черном бархатном жилете, шелковых чулках и подвязках со стразовыми пряжками, в шляпе с белым плюмажем..."

Князь де Линь понимает теперь, что Казанова уходит совсем, но что этот уход на смерть, - по-видимому, осознает не до конца. Восторженно величая Казанову Фениксом, неистовым Роландом и Агасфером любви, он порывается уйти с ним, но после отказа Казановы ("Я должен умереть один", - говорит тот) не настаивает. Ему трудно одним рывком расстаться с привычной жизнью; а тут слуга настойчиво передает просьбу графа Вальдштейна идти в зал, чтобы встречать Новый год.

Оставшись один, Казанова продолжает разбор бумаг и натыкается на письмо, в точности повторяющее слова, когда-то сказанные ему при расставании таинственной Генриэттой ("Приключение"): о сиреневом камзоле, одиночестве в старом замке, об испепеляющих глазах... В тот момент, когда Казанова доходит до слов:

Когда-нибудь в старинных мемуарах
Какая-нибудь женщина - как я
Такая ж...

 

- на пороге появляется Франциска. И с этой минуты начинается то, что Дало Цветаевой право два года спустя сказать о третьей картине, которую она отдавала в печать и которая вышла отдельной книжечкой: "Это не пьеса, это поэма - просто любовь: тысяча первое объяснение в любви Казанове. Это так же театр, как - я актриса".

Разыгрывается длинный, однако не ослабляющий напряжения, поединок характеров, возрастов, веков - уходящего и грядущего. И поединок чувств. Настоящий любовный поединок тринадцатилетней Франциски и семидесятипятилетнего Казановы. "Я к вам пришла сказать, что вас люблю", - огорошивает она его. И еще: "Я к вам пришла, чтоб быть счастливой".

"...шестнадцать лет и шестьдесят лет совсем не чудовищно, а главное - совсем не смешно... Возможность настоящего пафоса..."

Франциска напоминает Казанове Генриэтту: "Глаза не те, но тот же голос, голос!" Но Генриэтта - приверженка Луны и тьмы, а Франциска, с ее огненно-рыжими волосами, - Солнца.

В плаще и сапогах она явилась к Казанове, чтобы сопровождать его в путь. Сначала, разумеется, он не верит глазам и ушам своим. "Вы - Генриэтта или сон?" Однако девочка - вполне живая, не сон, а реальность. И не только она. Реальность - три сорочки Казановы, которые она зачинила; реальность - боль в руке Казановы, после того как Франциска укусила ее, дабы доказать, что все происходит наяву. Наконец, последняя реальность, заставляющая Казанову поверить в явь происходящего, - оброненная Франциской стразовая пряжка:

Казанова
- Что тут за стекляшка?
Франциска, не глядя, скороговоркой
От вашей туфли стразовая пряжка...
Вы обронили... Я, когда мела,
Подобрала...
(И - не выдерживая.)
Нет, я вам соврала!
Сама взяла! - О, не сердитесь! - Сразу
Опять пришью...
Казанова, холодно
Но ты ошиблась: стразы -
Не ценятся... Стекляшкой искусил!
Франциска
Но вы ее носили?
Казанова
Да, носил.
Франциска
А я бы с ней спала, и в гроб бы даже...
Казанова, хватаясь за сердце
Как бы мне в гроб не лечь от этой кражи!
Франциска, всхлипывая
Кусаюсь... Вор... Теперь уж следом, вскачь,
Не пустите? Прогоните?
Казанова
Не плачь!
Не отпущу!

 

После этого диалога любовный сюжет развертывается по всем правилам, начиная с вечернего ужина, который приносит камердинер Жак, и испуганной Франциске приходится спрятаться. Казанова, однако, не забывает о том, что скоро он покинет замок. На прощание он дарит камердинеру свой золотой камзол.

"За день до смерти он выдал ему жалованье за месяц вперед и награду". (Рассказ очевидца о Стаховиче и его слуге.)

Казанова уже не на шутку влюблен: пыл юной Франциски зажег и его старое сердце, которое, впрочем, никогда и не гасло. Франциске кажется, что она скоро умрет; на самом деле сон пророчествует не ей, а Казанове - неугасимой огненной птице Фениксу, восставшему из пепла на ее собственных глазах:

Франциска
А я - умру! - Птиц видеть - не к добру!
Иду: костер горит, ну, я - к костру,
Ну и потух! - А из золы - петух,
Нет, не петух - павлин! - И черный дым:
И вдруг - павлин - фонтаном золотым,
- Снопом! - Столбом! - уж не павлин, - орел,
В ночь, в небеса...

Казанова
Уже твой сон сбылся'.
Франциска
Не умерла ж!
Казанова
Нет, нет, мой мальчик пылкий,
И не умрешь!

 

Франциска не догадывается, что это его, Казанову, она видела во сне; ведь только что она сама ему сказала: "Ну и глаза у вас! - Пожар и мрак!"

Ей, между прочим, вовсе не нужно, чтобы Казанова был моложе; это она должна быть старше: "Я слишком молода для вас - вот вся беда!" - сетует она. Любовный "дуэт" продолжается. Франциска затевает игру в жмурки, вкладывая в нее истинно женскую страстность, и одерживает победу. Казанова развлекает ее историями. Эпизод из "Божественной комедии" Франциска не поняла чисто по-детски, а рассказ о том, как на родине Казановы, в Венеции, бросают в море кольцо, чтобы "обручиться" с ним (присяга венецианских дожей на верность республике, - чего Казанова не стал объяснять), вызывает у нее бурный взрыв недетских страстей. Она испугалась, что он тоже "обручился" с морем. "Ревнует к Адриатике!" - восхищенно произносит Казанова. И когда, слегка поддразнивая ее, намекает на трудности пути, в который она собралась с ним следовать, Франциска ведет себя как преданная и любящая подруга. "А если буря нас в пути?.. " - спрашивает он. И слышит ответ: "Всю бурю под плащ!"

...Плащ. Все меньше остается для Цветаевой в этом понятии театрального, декоративного, внешнего; теперь оно приобретает значение не одежды, а символа Романтики.

Неистовая Франциска безудержна. У Казановы вырывается:

Я вас люблю, Франческа.

 

Роковые слова произнесены. Но есть рок сильнейший: Старость, отбрасывающая Казанову и Франциску в два разных века. А два века могут встретиться только на мгновение - с последним ударом полночи, - чтобы разойтись навсегда. И Казанова произносит слова, хоть и прошедшие мимо ушей Франциски (не потому ли Цветаева позднее их исключила?), но бесповоротные:

...На перекрестке двух веков
Сошлися стар и млад.
Эй, кони, не жалеть подков!
Мчать на старинный лад!

Что это там? - Где? - Впереди!
И щит: цветок и гроздь.
Харчевня "Счастье". - Осади! -
Я в ней желанный гость.

Седой привратник "Время" бдит.
- Эй, господин, свой вид!
В харчевню "Счастье" вам кредит
Давным-давно закрыт.

- А ради этих юных глаз
Не пустишь? - Не бывать.
Года не вышли. Им у нас
Раненько гостевать!

Туда ж полночный сыч слепой!
Опять должать готов! -
И - наотмашь - меня стопой
Харчевенных счетов!

 

Но Франциска не желает ничего понимать. Сочетание в ней женской страстности и беспредельной наивности передано в пьесе очень точно и тонко. Она зла на Казанову, что не целует он ее с должным пылом, а в ответ на его вопрос: "Скажи, чего бы ты хотела?" - разражается горячей речью, которая вконец ошеломляет Казанову. Она хотела бы все мыслимое счастье: деньги, роскошь, златокудрого ровесника - князя "ста престолов", который оказался бы влюбленным в нее красавцем-женихом, -

Чтоб над моей фатой
Три сотни фландрских кружевниц
Ослепли... Чтобы ниц -
Народы... И когда мой князь
Взойдет - весь водомет
Шелков, круже'в - все бархата! -
И принца-жениха
В придачу - весь венчальный хлам -
Всё, всё к твоим ногам!

 

Это - кульминация. Дальше напряжение ослабевает; еще несколько нежных минут - и Франциска, как всякий утомившийся ребенок, начинает засыпать, а Казанова - ее баюкать: "Мой огонь низко-низко... Засыпает Франциска, Засы - пает Франциска..."

С ударом полночи он покидает дворец, поручив спящую Франциску камердинеру Жаку, надев ей на палец кольцо со своей руки и поцеловав в губы со словами: "С новым веком!" - Так завершается "Конец Казановы".

Когда, около пяти лет спустя, Цветаева готовила пьесу к печати, она переменила заглавие на "Феникс", притом все упоминания в тексте о чудесной огненной птице убрала. Ушли намеки, остался глубинный символ Любви, ее никогда не затухающего огня.

В творчестве Цветаевой еще не было крупного произведения, в котором столь ликующе была бы явлена человеческая любовь, любовь не в разладе, а в гармонии "земли" и "неба". В лице юной Франциски Психея и Ева не во вражде, а в союзе. Преданная подруга, страстная возлюбленная, верная сподвижница, ласковая сестра - все это Франциска несет в себе, не рассуждая, не размышляя, не колеблясь, не остывая. Этой лучезарностью и одновременно реалистической достоверностью образа Цветаева несомненно была обязана маленькой женщине с горячим сердцем - Софье Евгеньевне Голлидэй.

...И, думается, еще один образ сопровождал Цветаеву, когда она писала своего Казанову. Образ великого старца Гёте, за плечами которого стояло не только его художественное творчество, но и разностороннейшие интересы, знания и занятия. Химия, медицина, живопись, натурфилософия, хирургия, ботаника - всего не перечислить. Образ человека, до последних дней сохранившего ясность мысли, непримиримость нрава и неутолимость страстей, в семьдесят четыре года полюбившего девятнадцатилетнюю девушку...

"Конец Казановы", как и все цветаевские пьесы, сцены не увидел. Осенью 1921 года, готовя к печати третью картину, - Цветаева сделала запись в черновой тетради:

"Театр не благоприятен для Поэта, и Поэт не благоприятен для Театра. Памятуя это слово поэта из поэтов - Гейне - ни одной секунды не прельщена лицезрением своего Казановы на сцене.

Если же это бы, паче чаяния, случилось, умоляю гг. актера и актрису помнить о том, что Казанова уже действительно расстался, а Франциска еще действительно не рассталась со своей последней куклой".

Цветаева словно бы предостерегла исполнителей от игры не слишком всерьез...

Итак, ни одна из пьес Цветаевой поставлена при ее жизни не была. Голос поэта, голос его души и голос актера, в понимании Цветаевой - звуковой обольститель, "большой обаятель", - не встретились на сцене. Нужно сказать, что Марина Ивановна вообще отрицательно относилась к актерскому чтению стихов. Тем более страдала она, вероятно, когда слышала строки собственных пьес в исполнении студийцев (что наверняка было: ведь пьесы предназначались им!). В этом отношении непримиримость голосов, актерского и поэтического, была взаимной, о чем говорит запись Цветаевой:

"Люди театра не переносят моего чтения стихов: "Вы их губите!" Не понимают они, коробейники строк и чувств, что дело актера и поэта - разное. Дело поэта: вскрыв - скрыть. Голос для него броня, личина. Вне покрова голоса - он гол. Поэт всегда заметает следы. Голос поэта - водой - тушит пожар (строк). Поэт не может декламировать: стыдно и оскорбительно. Поэт - уединенный, подмостки для него - позорный столб. Преподносить свои стихи голосом (наисовершеннейшим из проводов!), использовать Психею для успеха? Достаточно с меня великой сделки записывания и печатания!

- Я не импресарио собственного позора! -

Актер - другое. Актер - вторичное. Насколько поэт - etre40, настолько актер - paraitre41. Актер - упырь, актер - плющ, актер - полип.

Говорите, что хотите: никогда не поверю, что Иван Иванович (а все они - Иваны Ивановичи!) каждый вечер волен чувствовать себя Гамлетом. Поэт в плену у Психеи, актер Психею хочет взять в плен. Наконец, поэт - самоцель, покоится в себе (в Психее). Посадите его на остров - перестанет ли он быть? А какое жалкое зрелище: остров - и актер!

Актер - для других, вне других он немыслим, актер - из-за других. Последнее рукоплескание - последнее биение его сердца...

...Нет, господа актеры, наши царства - иные..."

Думается, что, написав шесть пьес и не завершив, по-видимому, три42, Цветаева бросила вызов театру не потому только, что он оказался чужд ее творческой сущности. Где-то подспудно в ней вырастало недовольство собой, понимание того, что она работает вполсилы и вполглубины. Поэтически ее пьесы были обаятельны, легки, написаны изящным, непринужденным языком лирических драм. В Цветаевой-драматурге проявилось свойство, проницательно охарактеризованное ею самой немецким словом Leichtblut. "Легкая кровь. Не легкомыслие, а легкокровие... как это меня даёт, вне подозрительного "легкомыслия"..."

И, однако, в поэте неколебимо росло ощущение, что все эти плащи, любови, разлуки - некая подмена истинного и настоящего. Что писать с ростановской легкостью (ибо пьесы Цветаевой были написаны именно в духе Ростана) в шекспировски-трагические и тяжкие времена недостойно поэта.

Цветаева "переболела" Театром, и следы этой "болезни" некоторое время оставались еще в тетрадях, как, например, несколько "песенок" из пьесы "Ученик" или диалог с маленькой Алей (по-видимому, речь шла о незавершенной пьесе "Бабушка"):

"Я рассказываю:

- Понимаешь, такая старая, старинная, совсем не смешная. Иссохший цветок, - роза! Огненные глаза, гордая посадка головы, бывшая жестокая красавица. И все осталось, - только вот-вот рассыплется... Розовое платье, пышное и страшное, потому что ей 70 лет, розовый парадный чепец, крохотные туфельки. Под вострым каблучком тугая атласная подушка - розовая же - тяжелый, плотный, скрипучий атлас... И вот, под удар полночи - явление жениха ее внучки. Он немножко опоздал. Он элегантен, строен, - камзол, шпага..."

Аля, перебивая: - О, Марина! - Смерть или Казанова!"

 

Казанова в старости

Франциска

 

it_is_mine (О_Марине_Цветаевой) все записи автора Нашла совершенно чудесный мультфиль по мотивам автобиографической прозы Марины Цветаевой:

http://mults.spb.ru/mults/?id=2745

По-моему, это просто прекрасно =)

(ссылкой, потому что там нет кода для встраивания...)

EGF (О_Марине_Цветаевой) все записи автора

Мне тебя уже не надо,
Милый – и не оттого что
С первой почтой – не писал.

И не оттого что эти
Строки, писанные с грустью,
Будешь разбирать – смеясь.

(Писанные мной одною –
Одному тебе! – впервые! –
Расколдуешь – не один.)

И не оттого что кудри
До щеки коснутся – мастер
Я сама читать вдвоем! –

И не оттого что вместе
- Над неясностью заглавных! –
Вы вздохнете, наклонясь.

И не оттого что дружно
Веки вдруг смежатся – труден
Почерк,- да к тому – стихи!

Нет, дружочек! – Это проще,
Это пуще, чем досада:

Мне тебя уже не надо –
Оттого что – оттого что –
Мне тебя уже не надо!

3 декабря 1918

ich_blase_ (О_Марине_Цветаевой) все записи автора
НОВАЯ ПРОГРАММА ИННЫ РАЗУМИХИНОЙ
« Идешь, на меня похожий..»

Десять лет назад певица Инна Разумихина начала свои выступления на сцене театра Е.Камбуровой с исполнения песен и романсов на стихи Марины Цветаевой. Это был сознательный творческий выбор: не «попса», не масс-культура, а высокая поэзия Серебряного века, откуда пошли традиции городского романса.
Песни на стихи М.Цветаевой мы уже слышали в фильмах Эльдара Рязанова. Теперь кто только не поёт или не пытается их петь. Сольная программа «Идешь, на меня похожий.. » – вне ряда. Здесь звучит оригинальная музыка А.Шатько, И.Разумихиной, а также, М.Митяевой, Е.Фроловой и др., которая вызывает у слушателей настоящий интерес. Поэзия усилена самобытным ярким исполнением.Это несомненный итог десятилетия жизни певицы в космосе М.Цветаевой. «Партитура», оставленная поэтом, прочитана и умом, и сердцем бережно, точно, страстно. Работа И.Разумихиной – подарок как искушённому слушателю, так и открывающему для себя поэта Марину Цветаеву, чей голос И.Бродский назвал «фальцетом времени».

ich_blase_ (О_Марине_Цветаевой) все записи автора

ich_blase_ (О_Марине_Цветаевой) все записи автора "Я помню ночь..."

ich_blase_ (О_Марине_Цветаевой) все записи автора вот здесь:
http://www.youtube.com/user/agushevich

ich_blase_ (О_Марине_Цветаевой) все записи автора

Друзья - лирушники,поклонники творчества Марины Ивановны Цветаевой!

Очень скоро,1 апреля этого года в Доме журналиста в Москве состоится концерт замечательной русской певицы Инны Разумихиной,чьё творчество во-многом связано с поэзией Цветаевой.

Это не реклама,это крик души человека,который наблюдает из раза в раз,как на концерты Инны приходят в-основном люди старшего поколения,а молодёжь,среди которой много поклонников поэтессы,остаётся в стороне по неведению.

Для Разумихиной Цветаева - не дань моде,Инна занимается творчеством Марины Ивановны уже много-много лет.Поёт песни и романсы в концертах,в различных теле- и радиопрограммах. А 1 апреля вы сможете услышать целую программу,посвящённую М.Цветаевой и составленную из композиций ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО на стихи Цветаевой.Этой программе - тоже не один год.Она варьировалась,меняла название.Сейчас называется "Идёшь,на меня похожий".

Я не хочу много писать.На сайте www.razumihina.ru кликните баннер и узнайте все подробности предстоящего.

Как профессиональный музыкант гарантирую,что вы не разочаруетесь.

Как человек,влюблённый в Иннино пение - призываю вас,не доверяя мне,пойти самим,и.кто знает,может быть мы станем "товарищами по несчастью"

В предвкушении встречи с вами,Михаил Агушевич.

Леди__Осень (О_Марине_Цветаевой) все записи автора

8 октября День рождения Марины Цветаевой

Письмо Марины Цветаевой к Константину Родзевичу

 

<22-го сентября 1923 г.>

...Арлекин! — Так я Вас окликаю. Первый Арлекин за жизнь, в которой не счесть — Пьеро! Я в первый раз люблю счастливого, и может быть в первый раз ищу счастья, а не потери, хочу взять, а не дать, быть, а не пропасть! Я в Вас чувствую силу, этого со мной никогда не было. Силу любить не всю меня — хаос! — а лучшую меня, главную меня. Я никогда не давала человеку права выбора: или всё — или ничего, но в этом всё — как в первозданном хаосе — столько, что немудрено, что человек, пропадал в нем, терял себя и в итоге меня...

Вы сделали надо мной чудо, я в первый раз ощутила единство неба и земли. О, землю я и до Вас любила: деревья! Всё любила, всё любить умела, кроме другого, живого. Другой мне всегда мешал, это была стена, об которую я билась, я не умела с живыми! Отсюда сознание: не — женщина — дух! Не жить — умереть. Вокзал.

Милый друг. Вы вернули меня к жизни, в которой я столько раз пыталась и все-таки ни часу не сумела жить. Это была — чужая страна. О, я о Жизни говорю с заглавной буквы, — не о той, петитом, которая нас сейчас разлучает! Я не о быте говорю, не о маленьких низостях и лицемериях, раньше я их ненавидела, теперь просто — не вижу, не хочу видеть. О, если бы Вы остались со мной, Вы бы научили меня жить — даже в простом смысле слова: я уже две дороги знаю в Праге! (На вокзал и в костёл.) Друг, Вы поверили в меня, Вы сказали: «Вы всё можете», и я, наверное, всё могу. Вместо того, чтобы восхищаться моими земными недугами, Вы, отдавая полную дань иному во мне, сказали: «Ты еще живешь. Так нельзя», — и так действительно нельзя, потому что мое пресловутое «неумение жить» для меня — страдание. Другие поступали как эстеты: любовались, или как слабые: сочувствовали. Никто не пытался излечить. Обманывала моя сила в других мирах; сильный там — слабый здесь. Люди поддерживали во мне мою раздвоенность. Это было жестоко. Нужно было или излечить — или убить. Вы меня просто п о л ю б и л и...

...Люблю Ваши глаза... Люблю Ваши руки, тонкие и чуть, холодные в руке. Внезапность Вашего волнения, непредугаданность Вашей усмешки. О, как Вы глубоко-правдивы! Как Вы, при всей Вашей изысканности — просты! Игрок, учащий меня человечности. О, мы с Вами, быть может, оба не были людьми до встречи! Я сказала Вам: есть — Душа, Вы сказали мне: есть — Жизнь.

Всё это, конечно, только начало. Я пишу Вам о своем хотении (решении) жить. Без Вас и вне Вас мне это не удастся. Жизнь я могу полюбить через Вас. Отпустите — опять уйду, только с еще большей горечью. Вы мой первый и последний ОПЛОТ (от сонмов!) Отойдете — ринутся! Сонмы, сны, крылатые кони... И не только от сонмов — оплот: от бессонниц моих, всегда кончающихся чьими-то губами на губах.

Вы—мое спасение и от смерти и от жизни, Вы—Жизнь (Господи, прости меня за это счастье!)

Воскресение, нет — уже понедельник! — 3-ий час утра.

Милый, ты сейчас идешь по большой дороге, один, под луной. Теперь ты понимаешь, почему я тебя остановила на: любовь — Бог. Ведь это же, точно этими же словами, я тебе писала вчера ночью, перечти первую страницу письма.

Я тебя люблю.

Друг, не верь ни одному моему слову насчет других. Это — последнее отчаяние во мне говорит. Я не могу тебя с другой, ты мне весь дорог, твои губы и руки так же, как твоя душа. О, ничему в тебе я не отдаю предпочтения: твоя усмешка, и твоя мысль, и твоя ласка — всё это едино и неделимо, и не дели. Не отдавай меня (себя) зря. Будь мой.

Беру твою черную голову в две руки. Мои глаза, мои ресницы, мои губы (о, помню! Начало улыбки! Губы чуть раздвинутся над блеском зубов: сейчас улыбнетесь: улыбаетесь!)

Друг, помни меня.

Я не хочу воспоминаний, не хочу памяти, вспоминать то же, что забывать, руку свою не помнят, она есть. Будь! Не отдавай меня без боя! Не отдавай меня ночи, фонарям, мостам, прохожим, всему, всем. Я тебе буду верна. Потому что я никого другого не хочу, не могу (не захочу, не смогу). Потому что то мне даешь, что ты мне дал, мне никто не дает, а меньшего я не хочу. Потому что ты один такой.

Мой Арлекин, мой Авантюрист, моя Ночь, мое счастье, моя страсть. Сейчас лягу и возьму тебя к себе. Сначала будет так: моя голова на твоем плече, ты что-то говоришь, смеешься. Беру твою руку к губам — отнимаешь — не отнимаешь — твои губы на моих, глубокое прикосновение, проникновение — смех стих, слов — нет — и ближе, и глубже, и жарче, и нежней — и совсем уже невыносимая нега, которую ты так прекрасно, так искусно длишь.

Прочти и вспомни. Закрой глаза и вспомни. Твоя рука на моей груди, — вспомни. Прикосновение губ к груди

Друг я вся твоя.
А потом будешь смеяться и говорить и засыпать, и когда я ночью сквозь сон тебя поцелую, ты нежно и сразу потянешься ко мне, хотя и не откроешь глаз.

 

Sergey_Kin (О_Марине_Цветаевой) все записи автора В колонках играет - Осень
Настроение сейчас - Любовь

"ОСЕНЬ."

Глупая осень,
милая осень-
ты меня удостой,
свой напиток хмельной,
влей же, влей в желтолитую ковшень.




Замани-прозвени,
мне его протяни,
до пьяна , я напьюсь золотого
у дичалого синего лога
на руках ярко-красной зари.



Мне-коня напоить,
мне,лишь раны омыть
под твоими цветными шатрами-
едем, светлая девица с нами,
чтоб печаль никому не дарить..........




Пусть-погонят ветра
во поля стремена,
от волос твоих пахнет дурманом:
тленом, сном, обманом-
ты такая на свете одна!

Sergey_Kin (О_Марине_Цветаевой) все записи автора В колонках играет - Боль
Настроение сейчас - Больное

СНЕГА.

Всё ближе холода,но взгляд не ближе,
таких:колючих,серых глаз-
зима в Париже
и колокол души,молчит для нас............


А снег,слетая с неба кружит:
несмелый,первый,детский снег......
Как ,он мне нужен-
я помолюсь за Вас за всех!


Куска чужого-век не надо,
но бог мой, не сойти б с ума-
тебе награда:
сиротство сердцаза спиной-сума...........


Я упаду на землю тихо,
как этот несерьёзный пух-
хохочет лихо,
зато,смиренен-святый дух!


К Вам постучу,морозным утром,
седая ведьма со двора-
проклясть не трудно.................
Ты с миром принимай-войти зовя!

Sergey_Kin (О_Марине_Цветаевой) все записи автора В колонках играет - ВОСЕМЬ ТЫСЯЧ ЧАСОВ
Настроение сейчас - ПОТЕРЯННОЕ

Москва.1919 30 июль.............................


8 ч.без роздыху: в 1-й раз взглянула на часы:10 час..,
во второй-3 час, в третий-5 1/2 час-Пролетели,как час.
(ЛЮБОВЬ)


8 ч=1ч.(ЛЮБОВЬ)
8ч.=8ч не знаю,ибо у меня не бывает.
8 час=80 час-ГОЛОД ИЛИ СОВЕТСКАЯ СЛУЖБА.

от меня:!
МОЁ:

8 час= 0,0001 час(ПОТЕРЯННАЯ ЛЮБОВЬ)
* час=не знаю,не считал время совсем................
8 час=8000 час (расплата за всё)
Голова-словно закаменела.................
Сердца-НЕТ!
Сейчас-смотрю "Эль ГРЕКО"...............................



Разговор.

Скажи,кому какое дело,
быть ближе к солнцу не успела,
ведь спас меня от немоты-
НЕ ТЫ!


Нельзя НЕПРАВДЕ подчиняться,
бездушно жить и пресмыкаться,
доколе вертится земля-
НЕ Я!


Я всё,как видишь понимала,
тебя:хранила и спасала,
что ЕСТЬ на свете и во МНЕ-
ТЕБЕ!


Чтоб НАШЕ ЛЕТО не пропало-
начьнём свою ЛЮБОВЬ сначало-
прекрасный не прервав рассказ-
ДЛЯ НАС!

Sergey_Kin (О_Марине_Цветаевой) все записи автора В колонках играет - Презрение
Настроение сейчас - воинственное

Париж 1933 год.

Я слушая Моцарта:"Какое то метание бисера...."
(Осознавая)Моцарт всю жизнь метал бисер-перед свиньями-от них же первый есмь аз(не понимаю,недостаточно понимаю).

*******************************************************


Германии....

Не та Германия-не та!
Под марши,факельного шага,
от Рейна Гёте до рейхстага-
все превращаются в скота!


Ефрейтор-чистильщик сапог,
никак не больше таракана,
усы топорщит и упрямо,
сбивает звёзды с синагог....


Косноязычество штыков
и умиление парадов:
однообразие фасадов,
дурная сила кулаков.


Костры из книг-извилин сдвиги,
смешная пляска папуасов,
победно-маленькие криги
и...Истребленье-чуждых классов.....


В огонь Верлена и Рембо,
туда ж-Цветаеву и Скотта,
зато, засунут был Майн кампф-
в карман германского пилота!

Sergey_Kin (О_Марине_Цветаевой) все записи автора В колонках играет - Питер
Настроение сейчас - Светлое

Прага 1921 год.Разрозненно.

Да снимите вы свои кольца!Да снимите вы свою холку!Уступлю кольца-потребуют пальца,уступлю холку-потребуют лба.
Я-вся-не нравлюсь,люди только валят на мои "земные приметы".
Отталкивает костяк,а не кожаный пояс,не ребро,не ремень вокруг,лоб,а не волосы над,рука,а не перстень на.Отталкивает моё наглое умение радоваться поясу,чолке,кольцу в неотражении в их взгляде, с моим полным несчитанием с этим оттолкновением,отталкиваю Я.
Поэтому-ничего не сниму.
Будет час,отвалится,свалится всё:и кольцо и палец,и ребро,и пояс,и холка,-всё кроме лба.Лоб пребудет.И с этим,-этим лбом предстану,этим лбом обелюсь.

******************************************************************

Оттуда!


Мне Россию,напомнила Прага,
сверху мосты во Влтаву глядящие,
соборы с тобой говорящие,
новой весны,хмельная брага.


Белые ночи Питера,
фонтаны Петергофа,
низких домов-литера
и Зимний-трудный,как Голгофа.


Ажюрный,легкий Монплезир,
Екатерининский,как пир,
а Павловска старые клёны-
роняют,вечерние звоны......


Здесь-всё это тоже бывает:
надрывно шарманка играет,
сбирая осколки души
и также-поют камыши.


И также-цыгане дурачат,
и также:смеются и плачат,
и чистые,те же глаза,
вот право,наверно-Не за!

Sergey_Kin (О_Марине_Цветаевой) все записи автора В колонках играет - Друг
Настроение сейчас - светлое

10-е июля 1919 год.

Пока хозяин уходит за чаем и хлебом(я сразу,обьявила что Бальмонт голоден,ибо зовя его в гости,обещала что накормят)-мы с Бальмонтом сидели в кресле,он в одном я в другом.
И вдруг Бальмонт:"Малютка!(Пауза)
Я,зная его привычку к импровизу,жду,что сейчас последует "незабудка" или что то в этом роде.Но незабудки не следует.


Если ты когда-нибудь почувствуешь себя свободной....
"Никогда"-перестав играть,вставляю я.
"...в минуту нежной прихоти-подари мне себя!"(Пауза)
Я:а я сначало думала,что это стихи.
Бальмонт:Сколько раз моё желание сталкивалось с вашим нет!(во дворе чей-то голос)
Бальмонт:У меня уже начинаются явные галлюцинации.Я например,сейчас явно слышал"Пара калачей-16-ть копеек!
Я,восторженно.Неужели 16-ть?
Бальмонт:Глупые женщины!Нужно не иметь никакого чутья к красоте,чтобы не понимать,как это было бы прекрасно,ребёнок от Бальмонта и Марины Цветаевой!
Я:Да,Бальмонтик,но чтобы был этот ребёнок-он,конечно будет прекрасен!-надо любить отца....
Кроме того,я трезва:зимой вокруг вас всякие Лизы,Кати,Саши,а сейчас никого нет-только я....
Приход хозяина кладёт конец этой дискуссии.
*****************************************************************

Бальмонт.

Романтик розовых рассветов,
приятель солнца и луны,
небесно-синей глубины
и ткач блистающих сонетов.


Мой верный друг-привал в тиши,
последний гений благородства,
ты сохранил от первородства
неугасимый пыл души.


Бездымный порох,добрый врач:
Асклепий,зодчий,весельчак,
изящных рифм,слогов варяг,
недоуменье-дохлых кляч......


Ты- Бальмонт,как не говори,
а значит,ты-почти что Бог:
пьянящий грог,зовущий рог-
звени,напутствуй и гори!

Sergey_Kin (О_Марине_Цветаевой) все записи автора В колонках играет - Звезда
Настроение сейчас - отчаянно-прекрасное

Октябрь 1919 год.Москва.

Смерти нет,своей смерти нет.
Что такое смерть?
Почувствовать себя мёртвым.Но раз мы чувствуем,значит мы не мертвы,раз мы мертвы,мы не чувствуем.
Боюсь смерти-неверно.
Я же никогда не узнаю,что я умерла!И в ответ дьявольская мысль:А вдруг-может быть всё дело в том?-узнаешь?!
Смерть.-Хочу допонять.
Боюсь-смерти.-Боюсь,что буду чувствовать запах собственного разлагающегося тела-боюсь своих жёлтых,холодных,не поддающихся рук,своей мёртвой,как у Моны-Лизы улыбки....
Боюсьмонашек,старушек,свечек,развороченных сундуков,мешочков льда на животе-боюсь,что буду себя бояться.
И червей боюсь-о!!!-по лицу!
Но это смешно.Оттого-то тебя и нет,что черви ползают по лицу.

*************************************************

Смерть,наверное,такой же океан,как жизнь.Говорю ересь,ибо-смерти нет.

*************************************************

Гость.

Всё карты врут-нет не свершилось,не сошлось,
совсем слепой-бездушно притворяться,
вы мой такой,бесценно милый гость,
что можно только:ждать и преклоняться.....


Довольно слов-сыграемте в любовь,
вам выпал туз,а мне за всё-расплата,
когда в виски,ударит больно кровь-
не говори,что карта виновата!


Нам орденов-посмертно не вручат,
что было лишним,глупым-то и бито,
печален тонкою печалью сад,
всё оттого,что счастье там забыто.


Мы все уйдём однажды насовсем,
всему свой срок-геройствуют невежды,-
но что-то любит,попирая тлен
из глубины,где теплятся надежды.....


Веди,веди-полночная звезда,
до лучших дней,светить не уставая,
пройдёт ли дождь,ударит ли гроза-
меня спасёшь,я твёрдо это знаю.............

Sergey_Kin (О_Марине_Цветаевой) все записи автора В колонках играет - Коктебель
Настроение сейчас - Дружеское

Коктебель 1914-й.

-Макс никогда не пойдёт к умрающему!
Знаю.Но представьте, что судьба к несчастью обоих свела в такую минуту.
И вот Макс начинает рассказывать умирающему историю,как однажды в Испании-в каком-то городе,в каком-то веке-к одному кардиналу,пришёл один аббат и как этот аббат вдруг понюхал розу и как вдруг умер и как эта смерть прекрасна.-Представьте себе ужас этого умирающего!Какая-то Испания,уже ни к чёрту не нужная,раз кончается весь мир!
Аделаида Каземировна смеялась.
-Да,вы правы.С ним нельзя говорить ни о жизни,ни о любви,ни о смерти.Он не человек.Для меня он нечто вроде химеры с Notre-Dame.Он мне приятен своей монументальностью,архитектурностью.Я люблю его видеть на каком-нибудь торжестве,как украшение.....

******************************************************

Волошин.

Отходчивый,совсем не бука,
добрее нет,такой ребёнок,
скрывается за обликом медведя-
тишайший и восторженный поэт.


Он может быть упрямым и суровым,
молчать хоть днями,хоть часами-
изменчивый,как море в Коктебеле
и небо над горою Карадаг.


Уходит в пенное круженье
отводит молнии и стрелы,
одной рукой держа канаты,
в другой-прекрасное перо.


Приблизь к ушам своим ракушку:
услышишь плеск волны и щёпот,
так ветер-ударяет в берег,
то имя-Максимиллиан......

Sergey_Kin (О_Марине_Цветаевой) все записи автора В колонках играет - РОдина
Настроение сейчас - печали

Чехия 1921 год.

"Не весна в деревне,-деревня в Весне.(Ибо Весна стихия,и в деревне вместиться не может...)
"Русские берёзки","русские можжевельник"...Ложь.Самообман.Если не скажут не отличишь.
Весна-Стихия,и мне от неё ничего,кроме неё,не нужно.
В России я любила весну,но не весну же в России!
Стало быть-безразлично:Чехия или Россия?
Да везде,где дерево и небо-там Весна.
Ну,а в Африке?Нет в Африке-будет Африка,не весна.Там,для меня,пришлого,баобаб одолеет дерево.Надо родиться среди баобабов.

**************************************************************

Грачи.

Родину,мы оставляем-медленно.....
Что она нам-колыбель или-
невозвратно-потерянно
непонятная,злая ухмылка России!?


Плача-рушит,бьёт и душит,
пьёт,ругается и смеётся,
кровью нашей-пожары тушит,
хочет встать,но никак не проснётся.....


Что же-пусть будет ей веселей!
По весне,стаи птиц встречаем:
Прилетели грачи,а мы-улетаем....
За маковки,горьких церквей!