Ну, мы-то с вами понимаем,
-- тут Бенгальский улыбнулся мудрой улыбкой, -- что ее вовсе не существует на свете и что она не что иное, как суеверие, а просто маэстро Воланд в высокой степени владеет техникой фокуса, что и будет видно из самой интересной части, то есть разоблачения этой техники, а так как мы все как один и за технику, и за ее разоблачение, то попросим господина Воланда!

– Время здесь неустойчиво и подвижно, – сказал бес.

Человек сразу понял, что это бес. С первого взгляда. Точно так же, как понял, что место, куда он попал, называется Ад. Ничем другим это быть не могло: ни то, ни другое.

Комната напоминала длинный коридор, и бес ждал его в дальнем конце, стоя рядом с дымящейся жаровней. На серых каменных стенах висели предметы, которые, пожалуй, не стоит рассматривать вблизи, поскольку подобные веши отнюдь не относятся к категории обнадеживающих. Потолок нависал низко-низко, пол был до странности иллюзорен.

– Подойди ближе, – сказал бес.

Человек сделал, как было сказано.

Бес был тощим и абсолютно голым. Все его тело было покрыто глубокими шрамами. Похоже, когда-то давным-давно с него пытались содрать кожу. У него не было ушей, не было признаков пола. У него были тонкие губы аскета и глаза настоящего беса: они видели много всего и зашли чересчур далеко – под их взглядом человек чувствовал себя ничтожным, как муха. Даже ничтожнее мухи.

– И что теперь? – спросил он.

– Теперь, – сказал бес, и в его голосе не было ни печали, ни удовольствия, ни 
злорадства – только страшное безжизненное смирение, – тебя будут мучить.

– Долго?

Но бес не ответил, лишь покачал головой. Он прошел вдоль стены, разглядывая различные приспособления, висевшие на крюках. В дальнем конце, рядом с закрытой дверью, висела плеть-кошка, сделанная из колючей проволоки. Бес благоговейно снял плеть со стены трехпалой рукой и вернулся к жаровне. Положил плеть на горячие угли и стал смотреть, как нагреваются проволочные хвосты.

– Это бесчеловечно.

– Ага.

Кончики плети уже накалились мертвым оранжевым блеском.
Замахнувшись для первого удара, бес сказал так:

– Со временем даже это мгновение станет как нежное воспоминание.

– Врешь.

– Нет, не вру, – произнес бес за миг до того, как опустить руку с плетью, – потом будет хуже.

Хвосты плети-кошки вонзились в спину человека с шипением и треском, разорвали дорогую одежду – обожгли, раскромсали, разрезали плоть, и человек закричал. Не в последний раз в этом месте.

На стенах висело двести одиннадцать разнообразных орудий пытки, и со временем он испытал на себе все до единого.

А когда наконец «Дочь Лазаря», которую он познал самым тесным интимным образом, была очищена от крови и водворена обратно на стену, на свое двести одиннадцатое место, человек прошептал разбитыми губами:

– И что теперь?

– А теперь, – сказал бес, – будет по-настоящему больно.

И было так.

Все, что он сделал – из того, чего делать не стоило. Каждый неверный поступок. Каждый обман, когда он лгал и себе, и другим. Каждая мелкая боль – и любая большая боль. Все это вытянули из него, дюйм за дюймом, деталь за деталью. Бес содрал все покровы забывчивости, ободрал все до самой правдивой правды – и это было больнее всего.

– Скажи, что ты подумал, когда она вышла за дверь, – велел бес.

– Я подумал: «Мое сердце разбито».

– Нет, – сказал бес без ненависти, – ты подумал не это.

Он смотрел на человека безо всякого выражения в глазах, и человек вынужден был отвести взгляд.

– Я подумал: «Она никогда не узнает, что я спал с ее сестрой».

Бес разодрал его жизнь на куски, по мгновениям, по страшным секундам. Это длилось сто лет или, может быть, тысячу – у них было время, в той серой комнате, у них была целая вечность, – и под коней человек осознал, что бес его не обманул. Муки плоти были добрее.

И это тоже закончилось.

И как только закончилось, опять началось по новой. И теперь пришло знание о себе, которого не было в первый раз, и так все было гораздо хуже.
Теперь, когда человек говорил, он ненавидел себя. Не было никакой лжи, никаких ухищрений и отговорок, не было места ни для чего, кроме боли и ярости.
Он говорил. Он больше не плакал. И когда он закончил, тысячу лет спустя, он молился лишь об одном: чтобы бес подошел к стене и взял нож для свежевания, или железный кляп, или тиски.

– Еще раз, – сказал бес.

Человек начал кричать. Он кричал долго.

– Еще раз, – сказал бес, когда человек замолчал. Словно до этого не было сказано ничего.

Это было похоже на чистку лука. На этот раз, проживая опять свою жизнь, человек узнал о результатах своих поступков – поступков, которые он совершал вслепую, не задумываясь о последствиях. О том, сколько боли доставил он миру – сколько вреда причинил он людям, которых даже не знал, и не был с ними знаком, и вообще никогда не встречал. Пока что это был самый тяжелый урок.

– Еще раз, – сказал бес тысячу лет спустя.

Человек сидел, скорчившись, на полу рядом с жаровней. Он легонько покачивался, его глаза были закрыты, он рассказывал историю своей жизни, и переживал ее снова, пока говорил, от рождения до смерти, ничего не меняя, ни о чем не умалчивая, глядя правде в глаза. Он открыл свое сердце.
Когда он закончил, то потом еще долго сидел с закрытыми глазами, ждал, когда голос скажет ему: «Еще раз», – но ему ничего не сказали.
Человек открыл глаза. Медленно поднялся на ноги.

Он был один.

В дальнем конце комнаты была дверь, и пока он смотрел туда, дверь открылась.
В комнату вошел человек. У него на лице были написаны ужас, высокомерие и гордыня. Человек, одетый дорого и элегантно, сделал несколько неуверенных шагов и замер на месте.

И когда он увидел этого человека, он сразу все понял.

– Время здесь неустойчиво и подвижно, – сказал он вновь прибывшему.

Time stops with a cock of my gun, my breath leaves the lungs with a force behind it, as if to say make my day. With the final stream of exasperated air, I cross my eyes towards the trigger hairs and allow my thumbs to place into position. With no time left before next breath I fire. I fire with all of my fears, all my love, all my life, all my anger, all my pain, all my happiness that I have seen and have yet to see and within the reality and finality I fire towards those to little lines staring back from 15 yards away.

With force of impact on bullet and chamber, my wrist wriggles in, out and back into place, all within a matter of milliseconds. My breath drawn, held, and exasperated along with the flow of and clumsiness that I posses as a novice to this exhibit.

Totally exhilarated and scared I take aim again and a again, allowing the clip to unload in a rash and hasty way as teenagers do to their first realization of love and emotion to that young other someone.

A bond is forged in those brief, load, take aim, position, blood heated, exasperated, unload, and loved seconds. I will make love to that trigger again, as I pay homage to the world of weaponry.

Они окисляются, гниют и ассимилируются.
Поверьте я не ставлю перед собой такой задачи, я не хочу заразить весь мир логикой и цинизмом, это получается само собой.
Я тебе не нравлюсь? Завтра ты меня полюбишь и я понятия не имею в чем тут секрет.
Я никогда не понимал женщин меня выбирающих, ведь особенным я себя больше не считаю.
Я просто стараюсь становится лучше, чем я есть. Нет...Нет...Нет... Не казаться лучше, как многие из вас.(Слышу протестующие выкрики из толпы).
НЕТ! Я действительно работаю над собой, днем и ночью, без выходных и праздников. В этой сфере своей деятельности я трудоголик. Не знаю, видят ли это люди, знающие меня достаточно давно, чтобы сравнивать. Но я ощущаю это внутри.
Что странно, женщины всегда видели во мне исключительно любовника (ну или почти всегда, за редким исключением), они бегали от своих парней ко мне в постель, а я в свою очередь испытавал симпатии к их парням (ведь не могут же быть они полными кретинами, они понимали (большая часть) , но молчали, или прощали). Мне постоянно предлагали групповой секс, хотя я никогда никому не давал повода думать обо мне подобным образом. Конечно, я люблю секс, но это уже совсем другая история.
Мне часто признавались в любви, иногда я даже верил, но... но... Где я и где "они" сейчас? Все с теми же милыми, терпящими, отличными парнями. (О сексуальных неудачах которых девушки всенепременно старались упомянуть и это ужасно).
Многие мои знакомые подруги ввиду моего специфического общения, да что там и друзья считают, то я не уважаю женщин (иногда унижаю). Это не правда, я никогда не бью в больную точку, все мои замечания поверхностны.(это просто шутки)
Давайте не забывать, что до того как в моей жизни появился отчим, растила меня Мама и Бабушка. Я уважаю женщин, меня раздражают их методы, но только как мужчину и скорее всего ввиде солидарности, как человек я их понимаю.
Но понять, не значит принять.
Я часто говорю правду в глаза (когда не могу промолчать) , но все чаще оставляю слова при себе. Тем кого я знаю давно, не нужны слова, они понимают меня по взгляду.
Наибольший интерес и не скрою так же в некотором роде раздражение (совсем немного) вызывают подражатели, уж не знаю, что они нашли во мне такого, чему стоит учиться и пытаться повторять, видимо это их скрытое желание жить свободно.
Принято считать, что я никого не люблю (не любил) ... (Извините за резкие смены тем, в голове абсолютный сумбур) , так вот это не так.
Любил я искренне и c полной самоотдачей, не требуя ничего в замен и чаще это скрывая. Есть потрясающая закономерность, скажи женщине, что ты ее любишь и не сегодня - завтра она уйдет из твоей жизни. Молчишь и любишь? Интригуешь? Она останется с тобой на долго.
Однако законы природы никто не отменял, страсть уходит, а в замен нее приходят "одинокие", скучные будни. Я просто стал мастером отодвигать границы этой неизбежности.
Жизнь становится прозрачной с возрастом, на много проще, на много скучнее, все тяжелее искать стимул, но как не парадоксально все проще жить в мире с собой, а разве не это все мы ищем?
Попахивает Обломовщиной скажите вы? Я бы сказал по другому, я на пути к просветлению, а не к самоуничтожению. Так близок как никогда (хотя как я могу об этом судить в свои 25?), просто хочется в это верить.

I Write Sins Not Tragedies...
И кстати, я всегда верю в лучшее...............
И в судьбу...

---

---

---

---

Just give me something for the pain, right into me, right to the core to end this process and allow me to escape somewhere far off...drifting onward towards something that might not be real, yet having enough hope and illusion that it could be something plausible.

Let me lay here in this frozen moment, stagnant in breathing...shallow, cold, exasperated watching nothing and seeing it all flood over me like a giant wave of to much to handle. Seeing everything that once was real...HAHAH fuckin real...what an audible word...hahaha real...REAL!!!!!!!!!! real? lips? are those my words? is this really my voice? am I actually focusing my thoughts into this dribble from my mouth?

Each synapse firing out of order...Where is my mind?