ФедорДостоевский все записи автора

Маша лежит на столе. Увижусь ли с Машей?

Возлюбить человека, как самого себя, по заповеди Христовой, — невозможно. Закон личности на земле связывает. Я препятствует. Один Христос мог, но Христос был вековечный от века идеал, к которому стремится и по закону природы должен стремиться человек. Между тем после появления Христа как идеала человека во плоти стало ясно как день, что высочайшее, последнее развитие личности именно и должно дойти до того (в самом конце развития, в самом пункте достижения цели), чтоб человек нашел, сознал и всей силой своей природы убедился, что высочайшее употребление, которое может сделать человек из своей личности, из полноты развития своего я, — это как бы уничтожить это я, отдать его целиком всем и каждому безраздельно и беззаветно. И это величайшее счастие. Таким образом, закон я сливается с законом гуманизма, и в слитии, оба, и я и все (по-видимому, две крайние противоположности), взаимно уничтоженные друг для друга, в то же самое время достигают и высшей цели своего индивидуального развития каждый особо.

ФедорДостоевский все записи автора

Видишь, Алешечка, - нервно рассмеялась вдруг Грушенька, обращаясь к нему. - это я Ракитке похвалилась, что луковку подала, а тебе не похвалюсь, я тебе с иной целью это скажу. Это только басня, но она хорошая басня, я ее, еще дитей была, от моей Матрены, что теперь у меня в кухарках служит, слышала. Видишь, как это: "Жила-была одна баба злющая-презлющая, и померла. И не осталось после нее ни одной добродетели. Схватили ее черти и кинули в огненное озеро. А ангел-хранитель ее стоит да и думает: какую бы мне такую добродетель ее припомнить, чтобы Богу сказать. Вспомнил и говорит Богу: она, говорит, в огороде луковку выдернула и нищенке подала. И отвечает ему Бог: возьми ж ты, говорит, эту самую луковку, протяни ей в озеро, пусть ухватится и тянется, и коли вытянешь ее вон из озера, то пусть в рай идет, а оборвется луковка, то там и оставаться бабе, где теперь. Побежал ангел к бабе, протянул ей луковку: на, говорит, баба, схватись и тянись, и стал он ее осторожно тянуть, и уж всю было вытянул, да грешники прочие в озере, как увидали, что ее тянут вон, и стали все за нее хвататься, чтоб и их вместе с нею вытянули. А баба-то была злющая-презлющая, и почала она их ногами брыкать: "Меня тянут, а не вас, моя луковка, а не ваша". Только что она это выговорила, луковка-то и порвалась. И упала баба в озеро и горит по сей день.

А ангел заплакал и отошел".

ФедорДостоевский все записи автора

Приснился ему какой-то странный сон, как-то совсем не к месту и не ко времени. Вот он будто бы где-то едет в степи, там где служил давно, еще прежде, и везет его в слякоть на телеге, на паре, мужик. Только холодно будто бы Мите, в начале ноябрь и снег валит крупными мокрыми хлопьями, а падая на землю тотчас тает. И бойко везет его мужик, славно помахивает, русая, длинная такая у него борода, и не то что старик, а так лет будет пятидесяти, серый мужичий на нем зипунишко. И вот недалеко селение, виднеются избы черные-пречерные, а половина изб погорела, торчат только одни обгорелые бревна. А при въезде выстроились на дороге бабы, много баб, целый ряд, все худые, испитые, какие-то коричневые у них лица. Вот особенно одна с краю, такая костлявая, высокого роста, кажется, ей лет сорок, а может и всего только двадцать, лицо длинное, худое, а на руках у нее плачет ребеночек, и груди-то должно быть у ней такие иссохшие, и ни капли в них молока. И плачет, плачет дитя, и ручки протягивает, голенькие, с кулаченками, от холоду совсем какие-то сизые.

- Что они плачут? Чего они плачут? - спрашивает, лихо пролетая мимо них, Митя.

ФедорДостоевский все записи автора

Если б только могло быть (чего, впрочем, по человеческой натуре никогда быть не может), если б могло быть, чтобы каждый из нас описал всю свою подноготную, но так, чтобы не побоялся изложить не только то, что он боится сказать и ни за что не скажет людям, не только то, что он боится сказать своим лучшим друзьям, но даже и то, в чем боится подчас признаться самому себе, - то ведь на свете поднялся бы тогда такой смрад, что нам бы всем надо было задохнуться...

ФедорДостоевский все записи автора

Милости прошу ко мне! Заходите!

Низкий поклон за поздравления и пожелания.. будьте моими друзьями...

ФедорДостоевский все записи автора

По крайней мере, от цивилизации человек стал если не более кровожаден, то уже, наверно, хуже, гаже кровожаден, чем прежде. Прежде он видел в кровопролитии справедливость и с покойною совестью истреблял кого следовало; теперь же мы хоть и считаем кровопролитие гадостью, а все-таки этой гадостью занимаемся, да еще больше, чем прежде…

ФедорДостоевский все записи автора

"3- приключение с жидами моими соседями <…>. Четверо суток как я сидел и терпел их разговоры за дверью (мать и сын), разговаривают страницами, целые томы разговора <…>, а главное — не то что кричат, а визжат, как в кагале. <…> Так как уже было 10 часов и пора было спать, я и крикнул, ложась в постель: «Ах, эти проклятые жиды, когда же дадут спать!» На другой день входит ко мне хозяйка <…> и говорит, что её жиды призывали и объявили ей, что много обижены, что я назвал их жидами, и что съедут с квартиры. Я ответил хозяйке, что и сам хотел съехать, потому что замучили меня её жиды <…>. Хозяйка испугалась угрозы ужасно и сказала, что лучше она жидов выгонит <…> жиды же хоть и не перестали говорить громко, но зато перестали кричать, и мне пока сносно…»

ФедорДостоевский все записи автора

...вы и сами порядочный циник... убеждены, что у дверей нельзя подслушивать, а старушонок можно лущить чем попало...

ФедорДостоевский все записи автора

Интереснейший текст можно найти иногда. Красиво и ярко написано, но что… Честно сказать, я затрудняюсь в определении, речь идет о близких и дорогих для меня идеях, выстраданных и вынесенных из жестоких испытаний моей жизни... по желчности и горячности моей боюсь быть несправедливым, подскажите, что думаете про текст сей? Представляю вашему вниманию отрывок, на мой взгляд, одно из самых удачных мест этой повести:

«Все боятся атомной бомбы, но никто не боится искусства... Черные отчетливые буквы распечатанного на трех листовках манифеста выстреливают в меня словно заряд из дробовика. НЕОБАТАЛИЗМ - тактика кругового наступления... НА СЕВЕРО-ЗАПАД ... ТАSК... ТЮРЬМА... Я сижу на корточках в полуподвальном зале небольшой галереи на Литейном, и заголовки статей сыплются на меня прямо с наскоро сколоченного фанерного щита. ПРЕДПОСЫЛКИ: 1. Опасность искусства. 2. Художник и произведение. 3. Причастность произведения к преступлению... Я бы давно сорвал себе эти листки на память, но они предусмотрительно спрятаны под оргстекло<>Возможно, я бы прошел мимо этих серых невзрачных листов, если б на одном не стояло это короткое емкое слово «Манифест», пахнущее только что объявленной маленькой войной. Поэтому я прочитаю их до конца, как и все, что набрано на сомнительного качества бумаге и вдобавок приляпано на фанерный щит.
Произведение, как свидетель... Произведение, как дезинформатор... Произведение, как орудие убийства... Пока что я только выковыриваю из текста отдельные фразы, словно гнилые изюмины из надкушенной булки, еще не зная, какое найти им применение. Шедевр... фальсификация... картина неизвестного художника... Никогда не думал, что в этих обыкновенных на вид словах может быть столько агрессии. В этот момент я замечаю внизу набранную мелким шрифтом сноску и перебегаю глазами туда. «Мы не раз говорили о лишнем элементе в картине и теперь с полной уверенностью можем сформулировать, чем он является: это зона постоянно творящего себя преступления. Вспомним, как в музеях произведения искусства ограждены барьерами или спрятаны под пуленепробиваемое стекло, поскольку человек инстинктивно чувствует исходящую от искусства угрозу...» Я останавливаюсь и с беспокойством озираюсь вокруг. Быть может, кто-то уже успел прочитать это, и тогда мне будет нетрудно его обнаружить. Ведь если произнести эти слова вслух, они вызовут настоящую панику, как известие о заложенной бомбе. <>
Я перевожу взгляд на три невзрачных листка, бледные оттиски дешевой ксерокопии. В них нет абсолютно никакой угрозы. Ничего, что могло бы намекнуть об опасности. «Художник - человек, зараженный вирусом искусства. Зараженный отторгает от себя порожденную вирусом форму энергии, которая всегда является результатом распада... Вирус искусства соединяет художника и общество... Идет тихое противостояние, в котором люди сдают свои позиции искусству...» Я слегка отклоняюсь в другую сторону, освободив начавшую затекать ногу... «Известное высказывание красота спасет мир - ложно. Между тем, красота и искусство - различные вещи. Красоту создает искусство, и доверия ей нет...» Я все также уверенно продираюсь вперед, цепляясь за отдельные фразы. Я даже не совсем понимаю их смысл и только чувствую, как с каждым новым словом во мне растет тревожное беспокойство... «Искусство принадлежит людям - еще одно ложное утверждение... Человек, не контролирующий ситуацию, не может говорить о власти... Все уникальное, единичное представляет опасность... Необходимость изоляции искусства становится все более очевидной... Искусство - это криминальная сфера, в которой отсутствует важный элемент - тюрьма...Пришло время строить тюрьмы. Чтобы избежать искушения, персонал из тюрьмы исключается». Я перевожу дух. Кажется, это все, что можно выжать отсюда.»

полный текст – http://apmxayc.ru/index.php?option=com_content&task=view&id=34&Itemid=51

ФедорДостоевский все записи автора

Да уж, Лев Николаевич, окропить водичкой никогда не помешает)))

Лев_Толстой все записи автора

Наконец-то, Федор Михалыч, с божьей помощью разрешилось! А вот у меня видно покропить святой водичкой надо. Не пущают вас нечистые.

Вы жаждете жизни и сами разрешаете жизненные вопросы логической путаницей. И как назойливы, как дерзки ваши выходки, и в то же время как вы боитесь! Вы говорите вздор и довольны им; вы говорите дерзости, а сами беспрерывно боитесь за них и просите извинения. Вы уверяете, что ничего не боитесь, и в то же время в нашем мнении заискиваете. Вы уверяете, что скрежещете зубами, и в то же время острите, чтоб нас рассмешить.

Вы знаете, что остроты ваши неостроумны, но вы, очевидно, очень довольны их литературным достоинством.

Вам, может быть, действительно случалось страдать, но вы нисколько не уважаете своего страдания.

В вас есть и правда, но в вас нет целомудрия; вы из самого мелкого тщеславия несете правду на показ, на позор, на рынок...

А что - приходите! На чай - милости прошу... вот, по ступенькам теперь вниз надо:

а потом - наверх, а там и прихожая:

Я думал прожить за границей года два, написать роман, продать, нажить денег, заплатить долги (еще после журнала остались) и воротиться уже человеком свободным, да еще поправив здоровье. И что ж? Долги только увеличились... радикально не вылечился, а между тем народились дети, и чем дальше, тем тяжелее было подняться с места, чтобы ехать в Россию. Вошел опять в страшные долги, но наконец кончил тем, что воротился...