Виенто все записи автора Ах! — до чего же нравится мне приходить в издательство и открывать тяжёлую дверь, и подниматься на свой этаж по центральной мраморной лестнице, укрытой ковровой дорожкой, знакомо проведя рукой по лежащим на перилах львам с оскаленными мордами, и идти по коридорам, бессчётно отражаясь в старых мутных зеркалах, — до чего же нравится добраться наконец до своей комнаты и, сняв пальто или плащ, сесть за свой стол, заваленный бумагой, и увидеть наконец лица всех моих женщин, которых я так люблю и даже сама не знаю за что!
Ну, положим, Люсеньку есть за что, и, положим, Верочку тоже, — они такие замечательные, что любить их не составляет никакого труда. И, положим, любить Светочку, этого ангела с чистой, невинной улыбкой, тоже не составляет никакого труда, — просто грех не полюбить такую Светочку. И, конечно, Ольгу уже совсем нельзя не любить, — это Ольгу-то с её умными, грустными глазищами и прокуренным голосом.
Но вот Валюшу, противную, злую Валюшу вполне можно было бы и не любить, да и Анну Ивановну тоже, — ах, эта зануда Анна Ивановна! — не говоря уж про Зиночку Исаеву, трудная любовь к которой могла быть только результатом долгих раздумий о судьбах родины, — но вот поди ж ты, я любила их всех, от Люсеньки до Зиночки, и даже сама не знала за что.
Наверно, они просто нравились мне, просто нравились, и всё, — все до единой, такими, какими они были, а потому мне нравилось в них всё, — всё, из чего они состояли, что лежало на поверхности и что было скрыто, о чём умалчивалось и о чём говорилось, о чём читалось на их лицах и что слышалось в их голосах, что проглядывало в их жестах и угадывалось в их молчании, потому что всё, что в них было, не было никакой тайной, да и не могло быть, потому что ну, какая, в самом деле, могла быть тайна в стремлении к счастью, или в поиске любви, или в жажде тепла и заботы, или в желании внимания со стороны тех, кто был способен на это внимание, а так же понимание, а так же сочувствие, а так же дружеское участие; какая могла быть тайна в страхе остаться одной, или остаться с тем, кто никому больше не нужен; в страхе увидеть счастливое лицо подруги, или постаревшее своё; в страхе быть хуже, чем та, которая ещё вчера была хуже всех; в страхе, что никто не заметит твоих достоинств, а заметит только твой старый плащ или стоптанный каблук, — какая могла быть тайна во всём этом, и нужно ли быть семи, или восьми пядей во лбу, чтобы всё это понимать хотя бы и в восемнадцать лет?
И когда звонил телефон, — обыкновенный издательский телефон, стоящий на чистеньком, по-домашнему ухоженном Верочкином столе, — всё, что лежало на поверхности и что было скрыто, о чём умалчивалось и о чём говорилось, что читалось на лицах и слышалось в голосах, что проглядывало в жестах и угадывалось в молчании, мгновенно выходило наружу, так что и не надо было прикладывать никаких усилий, чтобы всё это увидеть, — если, конечно, это было кому-то надо.

Ах, телефон стоит на Верочкином столе! — она самая благожелательная из всех, даже злая Валюша ничего не может поделать с Верочкиной благожелательностью, а потому чужие телефонные звонки Верочку не раздражают, а наоборот, только радуют, и надо видеть, каким удовольствием наполняется Верочкино лицо при каждом телефонном звонке, — и пухлые Верочкины пальцы берут телефонную трубку, как будто это и не телефонная трубка вовсе, а какая-нибудь трубочка с кремом, которую совершенно неожиданно кто-то положил Верочке на стол, чтобы порадовать Верочку.
Нет, не раздражали Верочку чужие телефонные звонки, — может, всё дело было в том, что в глубине души полная, смешливая Верочка надеялась, что какой-нибудь заблудший, но вполне потенциальный жених однажды перепутает номер телефона и позвонит, и тогда Верочка снимет трубку своими пухлыми пальчиками и скажет в трубку красивым, приятным голосом: "Алё? Вы ошиблись номером". И тогда заблудший, но вполне потенциальный жених услышит Верочкин голос и тут же закричит в телефонную трубку: "Нет-нет, я не ошибся, девушка, не кладите трубку!" И тогда Верочка, конечно, не положит трубку, — дура она, что ли, класть трубку после таких замечательных слов? — и они тут же найдут друг друга, Верочка и этот самый вполне потенциальный жених, так удачно и вовремя перепутавший номера телефонов, который тут же и перестанет быть потенциальным, а станет самым настоящим женихом, потому что у него появится — Верочка.
Вот почему Верочка никогда не возражала против того, чтобы телефон стоял у неё на столе, — ведь это давало ей шанс быть первой на случай неожиданных поворотов судьбы, — и безропотно подзывала к телефону всех, исправно снимая трубку своими пальчиками и исправно говоря в трубку самым приятным своим голосом:
— Алё? — приятным голосом говорила Верочка и не менее приятным голосом сообщала через секунду вмиг насторожившимся от прозвучавшего телефонного звонка женщинам: — Люсенька, Вас!
И Люсенька, насмешница и красавица, пятидесятилетняя Люсенька, мгновенно срывалась с места, видимо, тоже в тайной надежде на какой-нибудь неожиданный поворот судьбы, в которой, в надежде, она не хотела признаваться даже себе, — никак не хотела, каждый раз стремительно срываясь с места, — слишком, слишком стремительно, отчего всем тут же становилось ясно, что надежда всё-таки есть. Но Люсеньке звонили только дети, — взрослые дети, Виталик и Сашенька, или жёны её взрослых детей.
Да и всем звонили в основном дети со скучным вопросом: "Где суп?", — или редко встречающиеся мужья с какими-нибудь не менее скучными вопросами, или не менее скучные родственники, неожиданно приехавшие по своим скучным делам, или подружки с ещё более скучными, окончательно невыносимыми историями о собственных женихах.
Но случались, — случались! — звонки и поинтересней, — случались, говорю я вам, — и кто-нибудь вдруг шёл к телефону совершенно особой, несущей в себе секрет и тайну, походкой, с первого же шага несущей, — и вся комната замирала, напряжённо вслушиваясь в этот чужой, но такой интересный разговор.
— Але? — в очередной раз говорила Верочка в трубку своим приятным голосом и, услышав в трубке чей-то призыв, от которого вдруг менялись Верочкины глаза, она объявляла отчего-то ставшим вдруг приглушённым и даже слегка подсевшим голосом: — Светочка, тебя! — И уже игривым голосом, который, конечно же, был слышен в телефонной трубке (ну конечно слышен, иначе зачем же и говорить), добавляла:
— Бархатный голос! — И от того, как менялись Верочкины глаза и каким приглушённым и подсевшим становился Верочкин голос, всем тут же становилось ясно, что на том конце провода мужчина, — мужчина с интересным звонком и бархатным голосом — и этот мужчина звонит Светочке.
— Меня? — по Светочкиному лицу разливается смущение, и даже как бы недоумение разливается по смущённому Светочкиному лицу, как будто она даже не может понять, кому это вдруг вздумалось ей звонить. Она невинно хлопает своими ангельскими глазами и растерянно берёт телефонную трубку, и так же растерянно говорит в трубку:
— Слушаю...
И уж будьте уверены, слушает не только она, — слушают все, абсолютно все, хотя и делают вид, что совершенно не слушают. Да и как можно не слушать? Ведь это очень важно, то, что Светочке звонят мужчины, — ведь если они ей звонят, значит Светочка как-то умеет сделать так, чтобы они ей звонили, значит она знает — знает! — какой-то секрет, и вот теперь, послушав, что говорит Светочка в телефонную трубку, — что и как говорит она, — возможно, и выплывет этот секрет, и всплывёт наконец наружу, и тогда мы все им, конечно, воспользуемся.
А Светочка осторожно слушает, что говорит ей телефонная трубка, — она красиво держит трубку возле уха, как бокал с шампанским, словно внимательно в него вслушиваясь, уж не дал ли, упаси бог, бокал трещину, и что-то осторожно щебечет в ответ, словно боясь перещебетать лишнего, отчего откроется вдруг излишняя Светочкина заинтересованность, — и когда разговор заканчивается, она небрежным жестом давно привыкшей к подобным звонкам женщины бросает трубку на рычаг и небрежной походкой уж и вовсе привыкшей ко всему женщины возвращается на место. И все сидят и смотрят, как возвращается Светочка на своё место, — так небрежно и независимо, так неторопливо удаляясь от телефона такой небрежной, такой независимой походкой!..
Но бывали дни, когда даже Светочке не всегда так везло, — увы, — даже Светочке не всегда так везло, потому что бывали звонки, от которых вовсе не хотелось смотреть на Светочку, а хотелось даже спрятать глаза, чтобы только на неё не смотреть, потому что бывали, бывали звонки, когда Светочка брала телефонную трубку и, держа её возле уха, как бокал с шампанским, вдруг начинала нервничать и меняться в лице, и лицо её становилось жалким, и, видимо, совсем потеряв от чего-то голову, она жалким, жалобным голосом, жалко и жалобно говорила кому-то в трубку:
— Нет-нет! — жалко и жалобно говорила Светочка в трубку. — Вы не беспокойтесь... я такой человек... меня же в любую компанию взять не стыдно! — и кончики Светочкиных пальцев белели, нервно вжимаясь в трубку, как в стакан с ядом, и всем тут же становилось ясно, что кто-то не хочет брать с собой Светочку, — это Светочку-то! — что кто-то явно в Светочке не уверен и даже выражает сомнение, что Светочку можно куда-то взять, а она хочет, хочет, чтобы её взяли, и вот теперь она унижается и говорит глупости, — и всем становилось жалко Светочку, потому что все её понимали, потому что каждую кто-то хоть раз, хоть однажды да не захотел взять с собой, да и не однажды, пожалуй, а чаще, гораздо чаще, — даже чаще, чем Светочку, — и все слушали, как унижается Светочка в телефонную трубку, и всем было жалко себя, — себя, а заодно и Светочку. И все представляли себе, как кто-то на другом конце провода слушает Светочкины унижения и что-то нехотя говорит в ответ, что-то плохое говорит, плохое, потому что у Светочки вдруг делаются совершенно пустые глаза, и она тоже нехотя говорит в телефонную трубку:
— Хорошо... — говорит Светочка. — Завтра?... — говорит Светочка. — Всего доброго... — говорит Светочка и осторожно кладёт отравленную трубку на рычаг.
И все понимали, что Светочка только что взяла да и опозорилась перед всем коллективом, и сама Светочка тоже это понимала и неловко возвращалась к своему столу, и уже до самого вечера не поднимала своей головы. И от этого даже Верочке, доброй, смешливой Верочке становилось не по себе, и когда телефон звонил в очередной раз, она так сухо и холодно говорила своё "алё?", что если и случился бы в этот момент тот самый залётный жених, о котором мечтала Верочка, ему бы сразу стало ясно, что Верочку на бархатный голос не купишь.
Но всё забывается, и когда в притихшей комнате снова раздаётся очередной телефонный звонок, все снова готовы к тем самым неожиданным поворотам судьбы, которые вдруг возьмут да и изменят всё к лучшему, — чего не бывает? — и все снова настороженно приподнимают головы, и Верочка снова берёт телефонную трубку и что-то снова в неё мурлычет приятным своим, ко всему готовым своим, очаровательным своим голосом.
— Танюша! — выкликает воспрянувшая духом Верочка, и смугленькая, худенькая Танюша не спеша и с достоинством пересекает вновь насторожившуюся комнату, иронично пожимая на ходу худенькими плечами.
— Да! — небрежным голосом кричит Танюша в трубку. — А, это ты, привет... — и со скучным выражением лица она ведёт беседу, — с очень скучным выражением очень долгую беседу, из которой, беседы, очень быстро становится ясно, что Танюшу, в отличие от Светочки, куда-то зовут, причём усиленно, а Танюша, опять же в отличие от Светочки, усиленно от этого отказывается, причём отказывается сама, как бы демонстрируя тем самым, что если она всё ещё и одинока в свои тридцать лет, то вовсе не по причине отсутствия, а явно по причине собственной утончённой разборчивости, не позволяющей ей соглашаться на "всякого". И Танюша отказывается.
— Нет! — кричит она в трубку. — Не могу!.. Я говорю, не могу сегодня!.. Совсем не могу!.. — И после настойчивых чьих-то просьб, — видимо, настойчивых, потому что ещё долго звучит в комнате Танюшино "не могу", — она решительно говорит кому-то "пока" и вешает трубку.
И даже злая Валюша уважительно констатирует:
— На свидание звал?
— Да, — небрежно отвечает Танюша. — Но я действительно не могу с ним сегодня встретиться, — и под благоговейное молчание всех присутствующих многозначительно добавляет:
— У меня колготки порвались.
И все уважительно смотрят на Танюшу, отказавшуюся от свидания из-за такой в сущности мелочи, как порванные колготки, из-за которых, колготок, конечно, только очень, очень уважающая себя женщина не пойдёт на свидание: колготки-то что? — было бы не перед кем — было бы для кого, — и что вообще значат какие-то рваные колготки по сравнению с такой редкостью, как личная жизнь?
И только Зиночке Исаевой удаётся всё испортить, потому что очень не ясным, очень туманным кажется ей это странное Танюшино объяснение, и Зиночка никак не может его понять, что, безусловно, мешает ей чувствовать себя полноценной частью большого и всеми уважаемого коллектива, — она смотрит на Танюшу непонимающими глазами и удивлённо спрашивает:
— А при чём здесь колготки?..



Женщины! Они все так безумно нравились мне, что тысячи маленьких ежедневных влюблённостей пронзали меня, как ток, — всё их очарование и нежность, вся их жалкость и прелесть, всё их одиночество, вся их болезненная простота и ненужная сложность, — были мне так понятны и трогательны, что глядя на них, я просто не успевала дышать, бесконечно радуясь их присутствию в моей собственной жизни.
А они не догадывались об этом. Они порхали из кабинета в кабинет, от стола к столу, от лампы к лампе, небрежно шелестя своими именами-фантиками, небрежно роняя в чужие, удивлённо открытые рты незамысловатые кусочки своих незамысловатых жизней. И они всё время рассказывали истории, и — ах! — что это были за истории! Ну, взять, к примеру, Анну Ивановну.
Анна Ивановна, грузная, пятидесятипятилетняя женщина с холёным лицом, благородно несущим на себе благородную правильность своих благородных черт, вдруг склонялась над моим столом и, глядя на меня своими благородно сияющими глазами, неожиданно сообщала:
— Знаете, Наташенька, а ведь в молодости я была вылитая Татьяна Ларина, — и она ослепительно улыбается, как бы удостоверяя этой своей улыбкой, что женщина, способная так улыбаться, несомненно могла быть в молодости только Татьяной Лариной и больше никем, и видя, как на моём лице тут же отражается неподдельный интерес, продолжает с ещё большим энтузиазмом:
— Когда я вышла замуж, моя первая брачная ночь состоялась только через месяц. Представляете?
Я не представляла, а потому смотрела на Анну Ивановну с неподдельным восхищением.
— Да-да, — продолжает Анна Ивановна, вдохновлённая моим восхищением, — такие вот, знаете ли, идеалы... Ну, муж был тактичным человеком, он сказал: "Анечка, я всё понимаю, я буду ждать, когда ты сама ко мне придёшь". Представляете?
Нет, я не представляла, — я, конечно, не представляла! — и я восхищённо кивала новоиспечённой Татьяне Лариной и смотрела, как сияют от удовольствия её глаза.
— Ну, и дурак был твой муж, — безапелляционно резюмирует вдруг из своего угла злая Валюша. — Стала бы я смотреть, как ты выпендриваешься.
Валюшу обуревает такая злость на растяпу-мужа, что у неё смыкаются челюсти, отчего звуки выходят свистящими. Это тут же подзадоривает Люсеньку.
— Не понимаешь ты идеалов, Валюша, — говорит Люсенька. — А идеалы надо понимать. Вот Анна Ивановна понимает идеалы, а ты нет.
— На хрена тогда замуж выходить? — не сдаётся Валюша.
— А я, девочки, своего первого мужа споила, — вдруг слышится сиплый, прокуренный голос, и все оборачиваются на этот голос, и Ольга — длинная, худая Ольга — безмятежно взирает на всех насмешливо и чуть нагловато.
— Оленька, — смеётся Люсенька, — ну, что Вы такое говорите? Ну, разве может такая интеллигентная женщина, как вы, ( она косится на Анну Ивановну ) споить мужика?
— Может, — вздыхает Оленька своим тихим, навсегда прокуренным голосом. — Женщина может сделать с мужиком всё.
— А мне пьяниц жалко, — вдруг говорит Верочка. — Увижу пьяницу и тащу его сразу куда-нибудь, в тепло... — Верочкины глаза грустнеют, ей как бы жаль себя, жаль, что вместо спокойной и уютной семейной жизни ей приходится таскать в тепло каких-то пьяниц, хотя вот и пьяниц таскает, а счастья нет.
— У меня был знакомый пьяница, — вступает в разговор Светочка и тут же изумлённо хлопает ресницами, словно сама недоумевает, откуда это вдруг у неё, у Светочки, знающей наизусть всего Маркса, взялся такой подозрительный знакомый. — Он так много пил, — неуверенно заканчивает Светочка свою речь и озадаченно смотрит на Верочку.
— Да кто не пьёт-то? — удивлённо говорит Валюша и для пущей убедительности даже обводит комнату руками.
— Я не пью, — тихо и с достоинством говорит Анна Ивановна, бывшая Ларина. Комната потрясённо умолкает.
— Совсем? — спрашивает потрясённая Верочка.
— Совсем, — твёрдо говорит Анна Ивановна и победно смотрит в Верочкины глаза.
— А если замёрзнете... — осторожно вступает в беседу Оля, так некстати споившая своего первого мужа.
— Только чай, — твёрдо заявляет Анна Ивановна. — Только чай. Мне даже в голову не приходит пить что-либо, кроме чая.
— О! — тут же хихикает Оля. — Тогда Вам обязательно надо попробовать.
И вся комната дружно, — ах, опять слишком, слишком дружно, — тут же подхватывает её хихиканье: никому не нравится, что Анна Ивановна пьёт только чай, никому не нравится, что Анна Ивановна ведёт такой трезвый, такой правильный образ жизни.
— Обязательно попробовать, — продолжает Оля под общее хихиканье, — и тогда Вам в голову не придёт пить чай!
— И тогда у Вас начнётся новая жизнь! — уже во весь свой звонкий, высокий голос заливается смехом Люсенька.
Анна Ивановна чувствует насмешку в этом опять откуда ни возьмись всеобщем веселье, и с ярко выраженным чувством ярко выраженного достоинства она утыкается носом в корректуру. Но веселье уже не остановить, потому что даже злая Валюша громко хохочет вместе со всеми, — и с заливающейся смехом Люсенькой, и с хохочущей Верочкой, и с заходящейся в надсадном хохоте Ольгой, и со Светочкой, красиво округляющей в смехе свой рот, — хохот взрывается над комнатой, как хлопушка, — и, словно почуяв свой звёздный час, Зиночка Исаева взвизгивает и громко, на всю комнату, почти перекрывая не умолкающий смех, торопливо вскрикивает:
— Ой, девочки, что я вам расскажу!.. Чтобы не забеременеть, надо в одно место положить кусочек лимона, в одно место, понимаете?.. Мне одна знакомая рассказала. — Зиночкин голос торопливо захлёбывается восторгом, и, как ни странно, но все с интересом слушают Зиночку, с явным, явным интересом и даже придерживая смех, чтобы лучше её услышать, и даже готовы вот-вот расхохотаться снова, — расхохотаться над Зиночкиной историей! — и это ударяет ей в голову, и напрягшись голосом и почти вытаращив глаза, она громко заканчивает:
— Ну, я и положила его туда, а он через полчаса вывалился! — и Зиночкины глаза с жадностью впиваются в слушателей.
Но никто не ожидает такого конца, — и смех, ещё секунду назад готовый вновь вот-вот потрясти стены и потолок, смолкает, не начавшись, как будто на всех нападает столбняк, и все сидят на своих местах, не в силах придти в себя от оказавшейся вдруг никуда не годной Зиночкиной истории. И только Ольга — только она одна — внимательно смотрит на Зиночку своими огромными, мерцающими своими глазищами:
— И ты его съела?! — тихо и с ужасом говорит она, и смех, — смех до слёз, — мгновенно нападает на всех, как икота, потому что Зиночка Исаева!.. (хи-хи-хи!), по глубокому убеждению всех, сидящих в комнате!.. (ха-ха-ха!) вполне... вполне, вполне могла его съесть!.. уж такая эта Зиночка! — и Зиночка с облегчением смеётся вместе со всеми и даже громче всех, потому что это ведь такая удача, — такая удача! — что наконец-то её рассказ так всем понравился!..



Весна!.. Она действует на женщин, как наркотик. У всех блестят глаза, а голоса звучат громче, чем обычно, и даже запах духов крепче, чем обычно, и каждое утро, идя на работу по центральной мраморной лестнице, я вижу, как из-под лёгких женских плащей вьются, отражаясь в зеркалах, смешные разноцветные шарфики.

Весна.
У Светочки утомлённый вид, её глаза слипаются.
— Ой, девочки, — говорит она сладким, сонным голосом, — я сегодня всю ночь подходила к будильнику! — она сладко зевает и потягивается. — Ну, просто всю ночь!
— Зачем? — не понимаю я. Я не понимаю, зачем всю ночь подходить к будильнику, если можно просто на него посмотреть, а то и вообще не смотреть, чего на него смотреть, если он будильник, — и я удивлённо смотрю на Светочку.
— А! — машет рукой Светочка. — У меня будильник стоит в другой комнате, вот и пришлось всю ночь к нему бегать. — Светочка невинно хлопает сонными глазами и мило мне улыбается.
— А почему ты не поставила его рядом с собой? — допытываюсь я.
— Не догадалась, — улыбается Светочка и падает сонной головой на стол. Но я не унимаюсь:
— Не понимаю, — не унимаюсь я. — Как можно было не догадаться о такой простой вещи?
Но Светочка уже не отвечает, она спит.
— Наташенька, отстаньте от человека, — говорит Люсенька. — Просто Светочка всю ночь была не одна, разве не ясно? — Люсенькины глаза поблескивают.
— Девочки, анекдот! — объявляет Валюша. — Франция, раннее утро, из окна высовывается француз: "Мсье, вы не могли бы мести почаще? — кричит он дворнику. — Вы сбиваете с ритма весь квартал!"
Все смеются. Даже Светочка на миг приподнимает голову, и на её лице блуждает блаженная улыбка. Все смеются, и только мне не смешно: я не понимаю, что значит "сбивать с ритма" и с какого "ритма" надо сбивать, и при чём тут дворник.
— Вчера встречаюсь с одним... — вдруг говорит Танюша. — Я ему говорю: "Хорошо, я к тебе поеду, но я тебе не отдамся". А он мне: "И не надо отдаваться, давай просто трахнемся!" — под общий хохот Танюша независимо пожимает плечами.
— А со мной вчера такая история произошла, — говорит Верочка, — просто даже не знаю...
— Внимание! — кричит Люсенька. — С нашей Верочкой наконец-то произошла история!
— Да ну Вас, Люсенька, — смущается Верочка. — Не буду рассказывать.
— Ох, бабы, не верьте мужикам, — говорит Валюша.
— Да-да, — тут же подхватывает Люсенька. — Вчера вызвала слесаря, говорю: "Вы тут чините, а я пока душ приму". И что же вы думаете? — Люсенька многозначительно обводит глазами комнату. — Он приоткрыл дверь и подглядывал за мной! — Люсенькины глаза полны оскорблённой невинности.
— Какая гадость, — говорит Анна Ивановна. Она брезгливо передёргивает плечами.
— А что ж ты её не закрыла, дверь-то? — подозрительно спрашивает Валюша.
— Замок сломался, — говорит Люсенька и хохочет.


Весна!..
Она никому не даёт покоя. Что-то случится, читаю я на лицах, что-то хорошее обязательно случится с нами в эту весну, — и в приподнятом настроении все бегают по коридорам, словно где-то здесь, в каком-то из издательских закоулков и притаилось оно, то главное, что так сладко обещает весна. И я тоже бегаю по коридорам и говорю громче, чем всегда, и улыбаюсь и с кем-то раскланиваюсь, — и однажды мимо меня проходит Виктория, — Виктория, чёрное пламя, — и волосы струятся по её спине, как чёрные, лаковые драконы. Она лениво скользит по мне взглядом, но я знаю: её глаза не видят меня...


— А давайте пойдём в бар, — говорит Люсенька. — Будем пить вино и смотреть на мужчин.
— А чего на них смотреть? — ворчит Валюша. Весна явно обошла Валюшу стороной.
— Ну, не будем смотреть, — тут же соглашается Люсенька, она на редкость миролюбива сегодня.
— А тогда чего идти? — опять ворчит Валюша. — Деньги тратить.
— Ой, девочки, как я люблю тратить деньги, — оживляется Светочка.
— Деньги надо иметь свои, а тратить чужие, — философствует Ольга на всю комнату, и все тут же согласно кивают головами.

И тем не менее в бар мы идём — я, Люсенька и Верочка. После работы, прохладным весенним вечерочком, в лёгких, едва угадываемых, дышащих ожившей землёй сумерках, мы идём в бар и садимся за маленький круглый столик, и Верочка приносит нам коктейли в высоких красивых бокалах.
Коктейли тёмно-красного цвета, и бар тоже тёмно-красного цвета, и даже маленькие кресла, в которых мы сидим, тоже тёмно-красного цвета, и в баре звучит музыка, и посетители лениво поглядывают по сторонам, как бы и не ожидая ничего там увидеть и всё-таки как бы боясь что-то пропустить, не взирая на то, что смотреть всё-таки не на что, и за стойкой стоит барменша, стоит, лениво поглядывая по сторонам, словно, в отличие от посетителей, уже давно и бесповоротно не ожидая ничего там увидеть, — она не совсем молода и совсем не красива, но зато у неё красивое имя — Жанна.
Жанна стоит за стойкой и лениво поглядывает в зал, а мы сидим за столиком и изредка поглядываем на Жанну, и даже не на Жанну поглядываем мы, а на тех, кто изредка к ней, к Жанне, подходит, потому что подходят к ней в основном мужчины. Но мужчины все заняты. Они подходят к Жанне и, не глядя на неё, кладут перед ней деньги, и, не глядя на них, она ставит перед ними бокалы с коктейлем, и они тут же отходят от неё и идут к своим спутницам, которые независимо покуривают, сидя в своих креслах, независимо закинув ногу на ногу в неторопливом ожидании своих коктейлей и своих спутников, как раз и несущих им эти коктейли от так и не поглядевшей на них Жанны.
Увы, — это не наши коктейли и не наши спутники. И они никогда не будут нашими, никогда, как ни старайся, потому что у них, у этих чужих спутников, всё уже есть, — и деньги, и коктейли, и молодые, уверенные в себе спутницы, которым никого не надо искать, потому что все в их жизни находятся сами, — да, как-то находятся, отчего и сидят они в баре с независимым видом и не глазеют по сторонам, как некоторые, — и мы это понимаем. И нам скучно. И тонкой соломинкой мы гоняем по дну бокала компотную ягодку и делаем вид, что это совершенно нас не касается, ни этот бар, ни эти мужчины, ни уж тем более их спутницы, что мы сами по себе, просто заглянули сюда по дороге провести свободный часок, — и, допив коктейли, уходим...