Отделение первое
БЫЛОЕ И ДЕТИ
Итак, начинаем повесть о том, как появились на свет наши дети. То есть, дети Розочки, Маргоши и их брата Алексея. А всего их девять.
ЧАСТЬ ПЕРВАЯ
АННУШКА
Наш первый ребенок - старшая дочь моего брата - появился на свет девятого мая 1964 года. Имя ей дали Анна. Хорошее имя. Таким именем полезно называть дитя, рожденное от русской мамы и еврейского папы. Родителям Аннушки в это время было по двадцать пять лет, но они, не имея других возможностей, продолжали жить в Москве на Соколиной горе в маленькой комнатушке-пенале, в которой помещались, кроме вышеназванных троих, еще и сестра Лили (Лиля - Елена Николаевна Анненкова - Лешина жена) Ксана, и их мама Любовь Петровна Оконнишникова, простая и властная женщина.
Сестры были милыми сероглазыми девушками со слегка вздернутыми носиками и необыкновенными негритянскими волосами, темно-каштановыми с рыжеватым оттенком. Было совершенно очевидно, что их отец, архитектор Николай Анненков, пропавший до войны (в запоздалых справках пропажа объяснялась, как это было заведено, смертью от брюшного тифа) имел отношение к истребленной в те героические времена интеллигенции. По всему поэтому вся информация о семье Лешиной жены заключалась в узкой полоске желтоватой от времени бумаги на обшарпанной коммунальной двери с фамилией матери и просьбой звонить три раза.
Младшая сестра Ксана, как самая смышленая, поскорее закончила университет и вышла замуж, чтобы освободить побольше места для гостей, которые норовили переночевать в уютной комнатке.
Нам с Розочкой было тогда по восемнадцать лет и все происходившее с нашим братом мы принимали очень близко к сердцу, хотя он сам уже сильно отдалился от нас. Но мы тогда не понимали еще своего места в жизни и стремились участвовать и помогать.
Леша познакомился со своей Лилей, когда им было по четырнадцать лет. И сразу началась безумная и вечная любовь. Потом они поступили в архитектурный институт и в Лилю влюбился их общий приятель. И долго он ее любил и даже не женился много лет. Но когда он увидел что время уходит, а у Лили с Лешей все в порядке, тогда он женился на какой-то невзрачной тетке. А через некоторое время Леша с Лилей расстались. Аннушке было тогда восемнадцать лет. А поначалу было все так хорошо. И квартиру они получили на Речном вокзале благодаря Лилиным стараниям, и гости были интересные, и на концерты ходили и на лыжах катались, и у общего приятеля в Малаховке варили вкусный кисель из мороженого барбариса.
Мы не замечали тогда, как изменился наш брат, как он стал холоден к нам и почти равнодушен. Мы любили Аннушку. Она часто гостила у нас и мы, раздуваясь от гордости, катали ее, годовалую, во дворе на санках. Наши родители тоже очень любили свою первую внучку. Мама распевала с ней любимые песенки и придумывала разные смешные занятия - они часто играли в какую-то тарабарскую игру, где рифмовалась бессмыслица, и хохотали до слез. А папа пытался приучить Аннушку к порядку и у меня в голове до сих пор звучит постоянно повторяемая им фраза, спокойным и не терпящим возражения тоном: Аннушка, убери руку из-под головы. Тогда нас с Розкой это очень веселило. До тех пор, пока мы сами с той же интонацией и с той же просьбой не обратились к собственным детям.
Однажды мы с Аннушкой пошли в зоопарк и увидели длинную очередь к маленькой круглой будке. В таких обычно продавались пирожки с сосисками. Мы встали в очередь, а когда подошли к окошку, оказалось, что продают вовсе не пирожки, а черепах. Толстая продавщица в грязном халате хватает маленькую живую черепашку, заворачивает ее в бумагу, сует покупателю и орет - следующий! Мы с Аннушкой очень захотели черепашку, но мы ее не купили, потому что Аннушка была еще слишком маленькая, чтобы принимать решение, а я была вполне взрослая, но нерешительная.
Мы часто ездили на Речной вокзал в гости к нашему брату. Он обожал свою дочку и очень старательно ее воспитывал. Он делал с ней каждое утро зарядку, сколотил ей какую-то особую парту для занятий, рисовал с ней и читал на ночь, стараясь не пропускать ни одного вечера. У нас он появлялся не слишком часто. Иногда оставался ночевать и утром все становилось так, как в детстве - спать уже не хочется, но глаза не открываем, соревнуемся, кто кого переспит. Однажды мы оказались вместе с ним в телефонной будке, когда он звонил своей Лиле. Мне тогда показалось, что ему стало очень плохо от этого разговора. Он как-то сразу закрылся, помрачнел и заторопился. Я ужасно переживала за него, но ничего не могла сказать. У нас не было принято влезать не в свои дела. Но все-таки я понимала, что на него накричали и унизили и для меня это было невыносимо. Мне казалось тогда, что мой брат - божество и никаких не может быть ни у кого прав причинять ему неудобства.
Лешина жена служила архитектором, вязала очень затейливые вещицы, пекла пироги и мечтала о спокойной семейной жизни. Но ее муж, Алексей Наумыч, был художником. Впрочем, он тоже, как и все приличные люди, работал. Ходил на работу каждый день, проектировал аэропорты и жилые дома, и старался не смотреть в окно, за которым так бездарно исчезал дневной свет. Впрочем, в те далекие времена Лешин художественный организм еще не закостенел окончательно и он, скрипя зубами, задумал поступать в аспирантуру. И так он серьезно задумался, что даже приехал однажды к нам на Университет, сгибаясь под тяжестью научных томов, из которых он собирался извлечь некоторые понятия об истории партии и политэкономии. Без этих знаний в аспирантуру не брали. Строгая Лиля отправила его заниматься в нашу тихую и большую комнату, где жили мы с Розкой и наши родители. Она думала, что в родительской дружелюбной атмосфере ему будет легче ознакомиться с "наукой", от одной мысли о которой на лице нашего брата расползалась мученическая безвольная улыбка. Он приехал к нам в один из зимних темных вечеров.
Наша мама первым делом накормила своего ненаглядного сыночка. Потом они, как это было заведено всегда, всласть наигрались в карты. Ну, а уж когда все улеглись спать, наступило время для серьезных занятий и Алексей Наумович уселся за письменный стол.
Наш папа был чрезвычайно организованным человеком. Независимо ни от чего он ложился в 10 и вставал в 7. Проснувшись, он обнаружил своего сына, спящего за столом. Решив не будить труженика, папа сделал обязательную зарядку, облился холодным душем и приступил к просматриванию утренних газет.
Вот тут наступала наша очередь просыпаться. Просыпались мы от оглушительного газетного треска, которым неизменно сопровождалось аккуратное складывание каждой прочитанной страницы. Я, также как и папа, нашла спящего Альку за письменным столом, но, в отличие от папы, я сразу заметила нетронутую стопку гнусных учебников и свою открытую на большую половину интересную, толстую книгу, на которой и спал мой брат.
Но в аспирантуру он все-таки поступил и даже промыкался там некоторое время, пока не убедился окончательно, что это занятие не для него. Скорее всего неудачная попытка поддержать семейное благосостояние не нашла большого сочувствия в Лешиной семье, но он продолжал свои рисовальные упражнения на свежем воздухе, хотя и испытывал скверное чувство вины. Мы с Розкой видели, что нашему брату ужасно неуютно, но мы даже не допускали мысли о каких-то переменах в его жизни. В нашем тогдашнем представлении его жизнь установилась раз и навсегда. И мы продолжали его любить такого, каким он стал - хмурого, уставшего и раздраженного.
Но жизнь продолжала тянуться, и в ней были привычные застолья с Лилиными пирогами, поездки на Нерль и веселые компании, приправленные пением классики, плавно переходящим к скабрезным частушкам, которыми в большом количестве и без перерыва потчевал нас дорогой приятель Пашка.
Наши родители проявляли крайнюю деликатность к семейным делам сына и никогда не лезли как с вопросами, так и с советами.
ЛЕНЬКА
Наш второй ребенок, Розочкин первый сын, родился 16 марта 1970 года. Не знаю, что послужило причиной выбора именно этого имени. Скорее всего, его благозвучие и интернациональность. Я уже не очень помню, почему ее мужа Зямы не оказалось рядом, когда у нее рано утром начались сильные схватки. Хорошо, что я оказалась рядом и мы с Розочкой решили, что пора брать такси и ехать в Первую Градскую больницу, как самую к нам близкую. В безлюдном приемном покое нам пришлось долго ждать появления строгой и равнодушной сестры в высоком крахмальном колпаке. Она взяла мою Розку и скрылась с ней в бесконечном коридоре. Я осталась одна. Мне стало вдруг очень страшно.
Ленька появлялся на свет почти двое суток, а когда, наконец, появился, сразу же заболел тяжелым инфекционным заболеванием. Оказалось, что в роддоме уже давно гуляла эта зараза под названием "пузырчатка новорожденных". Задолго до того, как занесла нас туда нелегкая. В прежние времена все поголовно дети, заболевшие пузырчаткой, погибали.
Детский врач, ловко уворачиваясь от разгневанных родственников, обещал приложить все силы для спасения детей, которых он складывал штабелями в санитарные машины и отправлял в Морозовскую больницу, где новорожденным предоставлялась возможность поиграть в естественный отбор. Умирали они не только от болезни, но и от голода. У родильного дома не было возможности переправлять в больницу грудное молоко, которое осиротевшие матери сцеживали целыми днями, щедро разбавляя его слезами.
По счастью у Зямы, Розкиного мужа, имелся папа Сергей Алексеевич. Он занимал высокий пост в "Известиях" и был очень тихим и cкромным человеком. После того, как Сергей Алексеевич посетил родильное отделение Первой Градской больницы, тотчас нашлись перевозочные средства и оставшиеся в живых дети стали получать грудное молоко. А Розочке вообще страшно повезло. Ей позволили находиться вместе с ее ребенком. То есть быть вместе с тяжело больным новорожденным день и ночь; кормить, мыть, лечить, стелить, менять и слушать по ночам прерывистое дыхание. Правда, чтобы жизнь не казалась раем, в палате был еще один еле живой желтушный ребенок, за которым моя сестра тоже должна была ухаживать.
Каждый день мы с мамой приносили Розке обед (счастливых матерей в больнице не кормили) и она показывала нам из окна третьего этажа запеленутого человечка с замазанным зеленкой скорбным личиком.
Я, в отличие от сестры, даже не допускала мысли о возможности появления моего собственного ребенка. В то время я барахталась между серьезной, насыщенной глубокими переживаниями бредовой личной жизнью и беспомощным, почти вслепую, общением с внешним миром, выживание в котором было несомненным следствием каких-то потусторонних сил.
Рождение Леньки пробудило во мне мощный материнский инстинкт, о присутствии которого я и не догадывалась. Просидев с сыном год, Розочка сдала его нашим родителям, с которыми в то время я проживала. Присутствие этого ребенка воспринималось мной, как праздник. Мне так легко было его любить, кормить, гулять с ним, таскать целыми днями на руках, когда он заболевал и становился горячим и тяжелым. Я забросила тогда всех своих кавалеров, все свободное время проводила дома и говорить я могла только про Леньку. Пока он был маленький, я носила его под мышкой, когда уставали его крошечные ножки. По ночам я прислушивалась к его дыханию и если из-за простуды ему трудно было дышать, я осторожно вставала и закапывала в сопящий носик капли. Все приготовлено у меня было с вечера.
Когда Ленька подрос, мы перекатались на всех, даже самых страшных, каруселях в Парке Культуры, носились по Ленинским горам, разбивая палками тонкий весенний лед на глубоких, по колено, лужах. Ленька был тогда очень нежным ребенком и я старалась сделать его мужественным и бесстрашным. Больше всего я любила ездить с Ленькой в метро и ловить восторженные взгляды, направленные на него со всех концов вагона. Все, разумеется, думали, что прелестное дитя - мой сын. И я балдела от счастья.
Розочка познакомилась со своим будущим мужем Зямой в метро. Они случайно ездили вместе в одном вагоне каждый день. Ездили, ездили и познакомились, а потом поженились. Им было по 22 года. И это было очень красиво - Розкины огромные черные глаза на нежном, тонком лице и розовый белобрысый красавец Зяма.
Первое и тяжелое выяснение отношений состоялось перед женитьбой и при наличии жизненного опыта должно было быть воспринято как спасительное предупреждение. Но откуда же жизненный опыт. Он придет потом, еще очень не скоро. И моя бедная Розка, обливаясь преступными слезами, замаливала свои полудетские грехи перед чистым и непорочным Зямой. Этим выяснением было положено начало дальнейших испытаний, в которых Зяма требовал единственной, ему понятной, справедливости.
Первое время они проживали вместе с Зямиными родителями, но вскоре, благодаря стараниям Сергея Алексеевича, получили свою собственную комнату в коммуналке на Ленинском проспекте. В квартире кроме них проживали еще две семьи. Три семьи - три комнаты. В одной - огромная тетя Надя с мужем Васей и двумя недоделанными детьми. В другой - баба Дуня, толстая и вонючая. Круглый год, зимой и летом она шила меховые шапки на допотопной скрежещущей швейной машинке.
И зажили счастливые молодожены своей собственной жизнью. Правда, почти каждый день в квартиру наведывалась зямина мама и добросовестные соседи неизменно докладывали ей о положении дел в угловой комнате. Бывало, правда, иногда, что, зазевавшись, они упускали какие-то подробности из личной жизни молодых; в таких случаях пробелы заполнялись щедрыми домыслами. После очередного сбора информации Зяма вызывался в родительский дом, где происходила серьезная учебная подготовка юного супруга. Надо сказать, что зямин папа, Сергей Алексеевич, к Розочке относился очень хорошо и никогда не принимал участия в семейных разборках. Но он был совершенно не способен вылезти из ниши, в которой прятался всю жизнь. Он приспособился к своей роли, которую ему определила хозяйственная жена. Он уходил рано утром на работу, приходил поздно вечером, ужинал, забивался в свой угол, что-то читал и ложился спать. В доме всегда было чисто убрано и вкусно приготовлено.
Как-то вечером, незадолго до Ленькиного рождения, Розочка купила торшер (веселенькие желтые абажурчики на высокой жестяной ноге) и шла с ним на остановку автобуса. Дорога от метро до автобусной остановки проходила через наш двор. Я в это время выкатилась из подъезда по каким-то своим делам и, подходя к арке, вдруг увидела ее. С огромным животом, уставшим лицом и потухшими глазами тащила она этот нелепый торшер через холодный зимний двор. Моему эгоизму тогда не было предела, но в эту секунду меня просто захлестнула волна нестерпимой жалости. Если бы можно было схватить мою бедную Розку, спрятать в надежном месте и защитить от тупой жестокости ее новой жизни, которую много лет будут освещать эти желтые веселые абажурчики.
Каждый вечер она плакала от обид и несправедливости. Я, как могла, утешала ее. Так потекла замужняя Розочкина жизнь, в которой были любящие бабушки и дедушки, гости и дни рождений, замечательная дача в известинском доме отдыха на Пахре (на всем готовом, свежайшая вырезка и икра для ребенка - Сергея Алексеевича заслуги), - не было только счастья и покоя. Впрочем, никто, кроме моей бедной сестры, этого не замечал. В свободное от слез время она умудрялась работать, ездить в командировки и шить невероятной красоты вещи мужу своему Зяме, себе и Леньке. Я же так привыкла носить одежду, сделанную Розкой, что даже не представляла, как можно покупать что-то в магазинах. У нас всегда были вельветовые куртки с капюшонами, юбки на бретельках, комбинезоны и длинные пальто, к которым я вязала маленькие шапочки до бровей. Талант придумывать и шить скорее всего достался Розочке от бабушки - маминой мамы.
Летом я часто ездила на Пахру. Казенный уют персональной дачи придавал молодой семье очертания устроенности и вселял надежду на будущее. В шикарном "главном здании" дома отдыха можно было поиграть в биллиард и настольный теннис, посмотреть диковинные фильмы, как вырезка, редкие и недоступные. Можно было купаться в чистой речке и лениво валяться на теплом, нехоженом посторонними ногами песочке. ЛИСЕНОК
Наш третий ребенок, моя первая дочь, родился 19 июня 1977 года. Я долго придумывала имя для своей долгожданной крошки. На самом деле Алису я придумала еще когда только начинала она устраиваться в моем теплом и уютном животе. Но тогда я несерьезно отнеслась к этой затее - я ожидала мальчика.
Мы шли по дачной весенней дороге, когда отец будущего ребенка вдруг замедлил шаг и вопросительно на меня посмотрел.
- Что? - сказала я, с неохотой отрывая взгляд от поля одуванчиков.
- Ты придумала имя? - спросил муж.
Я тут же, недолго думая, изрекла: "Мы назовем его Одуваном".
- А если девочка? - робко возразил Юрик.
- Девочки не будет! - сказала я безапелляционно.
- А если?
- Ну, тогда Алиса.
- Девочка! - торжественно объявил кто-то в ватном тумане. - Не может быть, - прохрипела я натруженным в родовых муках голосом. Докторша нехорошо улыбнулась и сказала: - "Небось, покраше тебя-то будет!"
Но между разговором на дачной дороге и рождением девочки прошло столько времени и столько событий, что я даже как-то забыла про придуманное уже имя и почти два месяца ушло на выдумывание нового, красивого и редкого имени для моего первого ребеночка, который умудрился подхватить стафилококк в приличном родильном доме, куда меня запихнули по большому блату, и где я промыкалась месяц до родов и месяц после.
А в понедельник, 13 июня, за неделю до ее рождения, пришел меня навестить мой муж Юрик. В этот день ему исполнилось 33 года и он принес мне цветы и бутылку кефира. Был очень жаркий день. В маленьком парке, куда выпускали раз в день беременных, мы нашли уютное местечко в тени и в этот момент мой муж вдруг страшно бледнеет, ему ужасно плохо. Я прислоняю его к дереву, пытаюсь усадить на траву, а ему все хуже и хуже. Отнимается левая рука и пропадает речь. Он сине-белый. Я тащу его к зданию больницы, оставляю его на низком козырьке подвального окна, покрытого расплавленным асфальтом, и мчусь за врачами. Пока они спешат за мной, я слышу нечеловеческий Юрин крик - так кричат животные в последний миг своей жизни. Его отрывают от асфальта, к которому он уже намертво прилип, измеряют давление, стараются удержать, а он уже падает в страшную, черную пропасть.
- Юрочка, Юра! Ты слышишь меня? - кричит наша знакомая врач Любовь Рувимовна.
Привозят носилки, укладывают Юру и куда-то увозят. Я остаюсь одна с тяжелым Юриным портфелем в руке. Наверное, там шахматы или еще какие-нибудь игрушки.
Я звоню к нему домой, трубку берет его отец.
- Михаил Иосифович! - говорю я очень спокойно, - Вы только не волнуйтесь, но Юре стало плохо и он сейчас в нервном отделении.
Вскоре после моего разговора с Юриным папой вернулась домой Юрина мама, Ирина Яковлевна. Она ходила на Ленинградский рынок покупать продукты. Она собиралась устроить своему сыну веселый и многолюдный день рождения.
Ирина Яковлевна в своей жизни спасала немало людей, у нее были какие-то удивительные способности находить выход в самых катастрофических ситуациях. Получив от мужа невнятную информацию, она бросилась в 67-ю больницу, на территории которой происходили события. Своего сына она нашла в темном коридоре психиатрического отделения, привязанного к носилкам и без сознания. Через несколько минут отвязанному Юрику поставили диагноз - серозный менингит.
- Еще чуть-чуть, - сказали Ирине Яковлевне довольные врачи, - и было бы уже поздно.
Как стало потом известно, Юрика на носилках привезли в нервное отделение, и там оставили. Страшное двигательное возбуждение, возникшее в это время у бедного Юры, невропатологи расценили как острый психоз, и, недолго думая, привязали его за руки и за ноги к носилкам грубой веревкой и отправили из отделения вон. Температуру, которая тогда уже не влезала ни в какие термометры, они померить не догадались.
Я ничего еще не знала и сидела на своей кровати, поставив Юрин портфель рядом. Я держалась за него обеими руками и ничего не чувствовала. Вечером зашла Любовь Рувимовна и сообщила, что все в порядке, у Юры серозный менингит, его лечат, и вообще ему страшно повезло, что это случилось на территории больницы, иначе он мог бы погибнуть, как это и происходит в большинстве случаях при таком диагнозе - болезнь обрушивается на человека внезапно и распознать ее сразу сложно. И что именно эта форма менингита незаразная, и чтобы я не беспокоилась, и не сидела, как сфинкс, а ложилась спать.
Я проспала всю ночь без успокаивающих таблеток, которыми забили ящик тумбочки беспокойные врачи. Наутро я потребовала, чтобы меня отпустили посмотреть на бедного Юру. Мне было сказано, что это невозможно. Тогда я заплакала. Слезы лились тихим бесконечным ручьем и, в конце концов, меня отпустили, выдав новый желтый в цветах халат и наказав не задерживаться ни минуты - взглянуть, и тут же обратно.
Нервное отделение располагалось в большом многоэтажном здании и мне пришлось побегать по коридорам, прежде чем я нашла своего несчастного мужа. В палате было всего четверо больных - два умирающих старика, с совершено перекошенным лицом средних лет мужчина, и Юрик. Дикая бледность проступала сквозь отросшую щетину, зеленые круглые глаза горели страшным температурным огнем, но он абсолютно сознательно на меня посмотрел и что-то членораздельно сказал. Я сразу успокоилась. Я разыскала сестру-хозяйку, которая помогла мне поменять постельное белье и надеть на Юрика чистую пижаму вместо грязной короткой рубахи, в которой он валялся на больничной кровати со скрипучими провисшими пружинами. Но я была так счастлива, что он живой и нормальный; только на руках и ногах у него были страшные ссадины от веревок и совсем неизвестно тогда было, выживет ли он. Потом пришел лечащий врач и с треском выгнал меня.
Мои родители, как могли, помогали нам. Они носили Юре письма, которые я писала целыми днями, поддерживали и успокаивали его семейство.
Я вдохновенно описывала Юрику все, что видела и слышала. Об огромном недавно распустившемся дубе, на верхушке которого поселился лиственный петушок - открываю утром глаза - а он уже там, и так каждый день. И как небо утреннее синее-синее, и травка новенькая изумрудная, и как идут утром на работу вольные докторши в открытых летних платьях, и как наш ребеночек весело ворочается у меня в животе. Однажды я даже нарисовала картинку, на которой выстроились в очередь за компотом беременные дамочки. При полном отсутствии рисовальных способностей мне удалось изобразить, как каждая из них протягивает раздавальщице свою чашку, а та плюхает теплый компот огромным половником, с которого свешиваются разваренные внутренности сухофруктов. Красный слонопотам, которого я успела связать до начала схваток, был последним приветом Юрику из моего беспечного одиночества.
Как ни странно, но я не только осталась жива среди фантастической грубости и равнодушия, отсутствия горячей воды и необходимых вещей, но и ребеночек мой выжил, хотя вокруг погибали не только дети, но и матери. Благодаря описанным выше способностям Ирины Яковлевны, мою, заболевшую стафилококком, крошку не отправили в детскую городскую больницу, а поместили в так называемый детский корпус на территории все той же благословенной больницы. В одной половине одноэтажного здания находились дети, которых по-настоящему лечили. В другой половине проживали матери, единственной заботой которых было кормить своих малышей. Добрая молодая женщина, главный врач отделения, сказала мне, что ребеночек мой, к счастью, оказался очень живучим и что через неделю он будет здоров, хотя привезли его в очень тяжелом состоянии. Новый швейцарский антибиотик, который непостижимым образом оказался в больнице именно в это время, спас и папу и дочку.
Неделя, проведенная в детском корпусе была похожа на райский сон. Можно было брать своего ребеночка на руки и, не спеша рассматривая чудесное чистое личико, гулять с ним по теплой траве, можно было каждый день навещать Юрика, который медленно, но шел на поправку. Мы, кажется, выплывали.
А ребеночка я все-таки назвала Алисой по трем причинам: во-первых, - оно (имя) на гласную, во-вторых, - красивое, в-третьих, - редкое.
Три первых месяца мы с Лисенком жили на Университете, создав Юре все условия для окончательного выздоровления под неусыпным наблюдением его родителей.
Ах, как хорошо мне было дома! Какое блаженство просыпаться среди любви и покоя и ощущать каждой клеточкой тела свою полноценность. И возможность поваляться после бессонной ночи, потому что родители уже сходили на молочную кухню, и папа уже погулял с Лисенком и он спокойно спит, разложив ладошками вверх маленькие лапки.
Изредка приезжал наш папа Юра со своими родителями, совершенно ошалевший от их надзора. Они не давали ему сделать ни одного самостоятельного шага. Одетый почему-то в костюм, он, как заморский гость, входил в комнату, несмело приближался к детской кроватке и каждый раз искренне удивлялся, обнаруживая там маленькое живое существо. А когда Юрина мама начинала своим резким голосом объяснять моим родителям, как все плохо, и какой Юрик непослушный, и как важно познакомить его с ребенком (так прямо и говорила - с ребенком), я, ополоумев, хватала в одну руку коляску с Лисом, в другую - Юрика и уводила их на свежий воздух. И там мой муж приходил в себя и оказывался совершенно нормален и здоров. И мы гуляли в Красных домах и было нам всем очень хорошо, хотя борьба моего организма за выживание, ослабленного пытками казенной больницы, сопровождалась высокой температурой, а мама сломала руку и мне приходилось все делать самой. Вот бы мне понять тогда - все, что угодно, но только втроем. Но куда там. Мы с сестрой все-таки были близнецами.
А познакомились мы с моим мужем лет за десять до того, как поженились. И тогда, десять лет назад, мы подружились милой полудетской дружбой, очень подходящей для нас, инфантильных романтиков. У него были большие зеленые глаза в длинных пушистых ресницах, на которые укладывались четыре спички. Мы начинали тогда понимать музыку, часто ходили в консерваторию, а однажды даже катались на лыжах совсем одни в морозном лесу и Юра очень нежно растирал мои замерзшие пальцы. Так он и остался в памяти - хороший, умный и заботливый мальчик Юра.
Прошло десять лет и мы случайно встретились. И увидели, что нам интересно вместе. И тогда мы поженились. Первое и самое счастливое время в нашей жизни мы провели в маленькой однокомнатной квартирке, которую снимали у знакомых. Тогда нас друг в друге устраивало все и мы были совершенно счастливы. Мне, правда, приходилось поддерживать связь с Юриными родителями, к которым он не проявлял никакого интереса. У него срабатывал защитный рефлекс, а я тогда еще не понимала, какие у них злокачественные отношения.
А потом я заболела тяжелым гриппом и так мне было плохо, что пришлось провести месяц в больнице. За это время наши вещички были перевезены на Щукинскую, в двухкомнатную квартиру Юриных родителей, где они нам предложили пожить некоторое время. Мы легкомысленно согласились. Мы не собирались тогда надолго задерживаться не только на Щукинской, но и вообще в России, и сразу после рождения Алисоньки, подали заявление на выезд из родного государства.
Была продана дача в Дорохово, на которую Юрины родители угробили лучшие годы жизни, нам с Юрой пришлось бросить работу, началась предотъездная возня, которая растянулась на десять лет. Этого времени как раз хватило на истребление моего чрезвычайно большого запаса веры в человечество, "лучшими представителями" которого являлись Юрины родители. Его мама так прямо и говорила: мы - интеллигенция, - не оставляя сомнений, что последняя "и" в этом приличном слове не имеет ничего общего с вульгарным и твердым "ы".
Когда моему Лисенышу исполнилось три месяца, мы переехали на Щукинскую. Восторженный прием и сердечное участие приятно удивили меня. Только через некоторое время, когда они несколько утомились, я обнаружила, что эти люди совсем не такие как мы. Каждый по себе они несомненно были интересны и обладали массой достоинств, но совместная жизнь сделала их раздражительными и фальшивыми. Отношения в семье были построены на какой-то чудовищной смеси ненависти и заботы. Очень скоро я увидела, что проявление неуемного внимания, с которым Юрины родители обрушились на Лисенка, ничего общего с любовью не имеет, что мое присутствие рядом с дитем воспринимается ими как одно из привычных несчастий, и что Юра, вернувшись в родительский дом, неузнаваемо изменился.
Каждый день рано утром я уходила с Алиской в Щукинский парк. В любую погоду, летом и зимой, мы проводили там большую часть дня. Когда я приезжала с Лисенком к себе домой, то позволяла себе некоторый отдых и не таскалась с коляской по улицам с утра до вечера. Эти передышки были похожи на счастье. Моя мамочка часто приезжала на Щукинскую, но старалась не заходить к родственникам и просто гуляла с Лисенком в парке, отпуская меня немного побыть на воле. Время от времени я видела, как Юрик, стараясь остаться незамеченным, пробирался через кусты к заветному уголку в парке, где играл в шахматы до позднего вечера. Меня это ничуть не огорчало. Я уже понимала, что прогулки втроем - глупые причуды, и пусть уж он лучше играет в свои поганые шахматы в лесу, чем торчит дома, где доброжелательные родители своими постоянными замечаниями доводили его до истерик.
Мне ничего тогда не было нужно, только бы смотреть на Лисенка, быть все время рядом с ним и упиваться каждым движением, каждой улыбкой, белоснежными кружевами первых зубиков, необыкновенного цвета румянцем, который покрывал зимой пухлые щечки Алиски, утопающей в большой цигейковой шубке.
Прошло уже несколько лет с момента нашей подачи заявления на выезд, а ответа мы так и не получили. Жизнь наша постепенно теряла ощущение перспективы, а пустой почтовый ящик снился нам в ночных кошмарах. Юра устроился истопником в какие-то детские ясли и давал уроки математики поступающим в вузы. Я возила Алиску в детский сад, который организовали для своих детей московские отказники, и там же работала, как многие другие родители. Кто-то готовил еду, у кого были машины - привозили продукты, справляли праздники, ждали разрешений. Находился он за Ботаническим садом, и нам с Лисенком довольно долго приходилось ехать на метро и потом на автобусе. Однажды, услышав в метро объявление: "Следующая остановка - Ботанический сад", она очень оживилась и громко сообщила очумевшим пассажирам: "Не Ботанический сад, а еврейский". В саду строго придерживались кошерности и прочих религиозных приличий, в связи с чем маленькая девочка Рина Фульмахт однажды спросила, можно ли есть мясо молочными зубами? Довольно скоро бдительные жильцы дома, где снималась квартира для детского сада, донесли куда следует, и его закрыли.
ВОВКА
Наш четвертый ребенок, средний Розочкин сын, родился 25 июля 1979 года. Имя попросила дать ребенку Розкина свекровь в честь своего папы Вольфа. Не совсем точно, но от уже привычных метаморфоз уши ни у кого не отсыхали. Ида Владимировна оценила Розкину покладистость и отдала ей свою старую мебель, из-за которой новая в дом не помещалась. Вовка родился почти без приключений от второго Розочкиного брака все с тем же Зямой.
Разошлись они тихо и спокойно, после чего Зяму забрали отбывать воинскую повинность на два года: у него в институте не было военной кафедры. После двухлетней передышки им вдруг показалось, что вместе было не так уж и плохо. И тогда они снова поженились и у них родился Вовка - ужасно милый малыш, толстенький, светловолосый очкарик, хорошо понимающий, в отличие от родителей, что ему надо.
Вдохновленная новым замужеством Розка сшила себе тогда необыкновенной красоты беременную одежду и была божественно хороша. Есть фотография, сделанная незадолго до Вовкиного рождения - сидит моя сестричка на полянке, вокруг лето, на ней что-то из сшитого, чрезвычайно художественно драпирующее ее зрелое материнство. Сидит она на полянке с совершенно зареванным лицом.
Через два года они переехали из Ленинского клоповника в Северное Чертаново - в двухэтажную квартиру одного из нескольких образцово-показательных домов, построенных перед Олимпиадой. И все было хорошо и удобно; и метро рядом с домом, и школа во дворе. Только место какое-то гнусное, что-то там такое, наверное, вредное было для человека, в этом Чертанове.
Мы с Лисенком часто бывали у Розочки, играли с маленьким Вовкой, гуляли в лесу, который подходил почти вплотную к дому. Несмотря на возросшие жизненные удобства, жизнь у Розки с Зямой изменилась мало. Им было трудно и неудобно вместе, но уже работала великая сила - привычка, которая создавала иллюзию полноценной жизни.
