О.Шелудяков Сторож
СТИХИ О СОБАКЕ
когда сижу за работой
у компьютера,
а собака лежит на коленях -
иногда не глядя поднимаю ее под передние лапы, прижимаю к себе,
говорю ей: Дура ты, дура.
а сейчас, не отрывая глаз от экрана, - машинально снова поднял ее,
прижал,
говорю ей: Дура ты, дура, -
потом посмотрел:
а на уровне лица ее хвост и попа (видимо, лежала наоборот),
и ведь даже не пикнет.
Висит вниз головой.
вот так и нас бог поднимет
непонятно за чтоЯ называю свою течную суку - то мальчиком, то котенком,
наверное, ей неприятно, но это уже неважно:
ей будет одиннадцать лет, а мне будет - 48,
когда я останусь жить, а собака умрет (однажды).
Но пока ты еще жива и у тебя - первая в жизни течка,
я хожу за тобой с белой наволочкой - и везде, где успел, подстилаю.
А между прочим, собачья кровь -
сначала мелкая, будто сечка,
а потом - виноград раздавленный, темно-красная и густая.
. К слову сказать, этот ужас мужчины перед
женской регулой, слабостью - и всеми кровными их делами
очень забавно выглядит: я ношу ее, суку бедную,
словно подбитого лебедя, под Аустерлицем раненного .
А она свесив голову, смотрит мне на ботинки,
лживая, глупая, черная и почему-то сама растерянная.
- Ну что, - говорю, - котенок? долго манипулировать
собираешься? пачкать мне джинсы уличные, пятнать мне стихотворение -
этой своей идиотской железной жертвенной кровью? -
Собака вздыхает тяжко и я уже - капитулировал.
Потому что я сам считаю
ее - своей последней любовью.
Ну а последняя любовь - она ведь всегда такая.
Однажды она спала (трех месяцев с чем-то от роду)
и вдруг завыла, затявкала, как будто бы догоняя
небесного сенбернара, огромного, будто облако.
А я подумал, что вот - рассыпется в пыль собачка,
но никогда не сможет мне рассказать, какая
была у них там, в небесах, - веселая быстрая скачка
и чего она так завыла, в небесах его догоняя.
Но всё, что человек бормочет, видит во снах, поёт -
всё он потом пересказывает - в словах, принятых к употреблению.
Так средневековой монахине являлся слепящий Тот
в средневековой рубашке, а не голенький, как растение.
Поэтому утром - сегодня - выпал твой первый снег,
и я сказал тебе: Мальчик, пойдем погуляем.
Но мальчику больно смотреть на весь этот белый свет.
И ты побежала за мной. Черная, как запятая.
- Вообще-то я зову ее Чуней, но по пачпорту она - Жозефина
(родители ее - Лайма Даксхунд и Тауро Браун из Зеленого Города),
поэтому я часто ей говорю: Жозефина Тауровна,
зачем ты нассала в прихожей, и как это всё называется?
. Если честно, все смерти, чужие болезни, проводы
меня уже сильно достали - я чувствую себя исчервлённым.
Поэтому я собираюсь жить с Жозефиной Тауровной, с Чуней Петровной
в зеленом заснеженном городе, медленном как снеготаянье.
А когда настоящая смерть, как ветер, за ней придет,
и на большую просушку возьмет - как маленькую игрушку:
глупое тельце её, прохладные длинные уши,
трусливое сердце и голый горячий живот -
тогда - я лягу спать (впервые не с тобой)
и вдруг приснится мне: пустынная дорога,
собачий лай и одинокий вой -
и хитрая большая морда бога,
как сенбернар, склонится надо мной.
Д.Воденников
стихи обо всем
Влюбленные смотрят друг другу в глаза, но не видят тебя,
а видят куски мешковины и куклу из тряпок.
- Посмотри на меня! - Я совсем не твоя судьба,
я товарищ тебе, твой любовник, цветок и собака.
.Кстати, о собаке. Когда я ложусь спать и выключаю свет,
она стоит внизу у кровати, там, в темноте,
и терпеливо ждет, когда я ей дам команду: - Иди сюда.
(Она очень воспитанная собака).
И вот я говорю: иди ко мне! - и она начинает прыгать, прыгать, как оглашенная,
цепляясь передними лапами за кровать, вытягивая морду,
подрагивая невидимыми миру ушами,
карабкаясь и срываясь.
Она так отчаянно хочет выбраться ко мне из этого мрака,
так хочет забраться сюда, под защиту, в привычную жизнь, на подушку, в родное тепло,
что мне вдруг начинает казаться, что это другой мрак
и другие прыжки.
Как будто я зову ее из тьмы, она прыгает, прыгает
и когда-нибудь не допрыгнет.
1.
Пасха. Буддийский божок сидит на порожке -
попой ко мне, мордой к балкону
(весь обласканный солнцем, с хвостиком посередке),
буркает на прохожих, заливается периодическим басом.
- Ну что, - говорю, - Барабашка, не веришь в нашего бога?
Обернулся божок, улыбается, не отвечает.
2.
А ведь раньше было не так: вот уж любили друг друга - так это любили,
ссали на место, бегали друг за другом,
я с мокрой тряпкой - за ней, а она - от меня и по кругу,
забивалась черным комком под трубу в туалете,
закрывала глаза, утыкалась мордою в угол,
и, как цуцик, дрожала и была так тлетворно - моя.
А бежать было некуда: был я один на свете,
круглый как бог и безжалостный как земля.
И так все это было по-пахански, по-лагерному, скучно, невыносимо,
что однажды она приползла ко мне утром (четырехмесячная), после очередных побоищ,
вскарабкалась мне на грудь,
легла и заснула,
и такая тоска воцарилась,
что я только смотрел брезгливо
на нежный ее звериный затылок,
на поникшие уши ее, на пахучий детский висок -
и вдруг так отчетливо понял: Я НЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ
И УЖЕ НИКОГДА НЕ СМОГУ ПОЛЮБИТЬ - НЕ ПОЛУЧИТСЯ.
.а когда мы очнулись - уже наступила весна
и мы спали обнявшись, как две разноцветные гусеницы,
и сквозь наши горячие руки
бил любви равнодушный ток.
3.
Вот и мы. Как устанем мы оба, и ты скажешь мне "уходи",
соберу я в солдатский мешок свои плюшевые игрушки,
миску, ложку, лоток, поводок, все собачьи справки свои,
и вползу попрощаться с тобой
и - усну на твоей груди.
Но уже на будущий год - я проснусь равнодушной кошкой.
4.
Потому что любовь прохладна. - И никакая она не твоя,
да и я никакой не бог, чтобы быть беспощадным и душным,
ведь горячей - бывает шкурка, твой живот и моя рука,
а любовь, что меж нами течёт, как изнанка цветка, - равнодушна.
5.
Даже страшно подумать, что я,
тут живущий который год,
ничего не знал про любовь (и так много уже не узнаю) -
а цветок открывает утром свой большой темно-розовый рот,
ну а там темно-синий огонь - непогашенный - полыхает
и не гаснет. За этот измятый на солнечном ветре огонь
ты отдашь постепенно - и тело, и ум, и ладонь,
с нарисованной в детстве чудесной и скушной судьбой,
но кому интересно, чего там сгорело с тобой.
7.
Вот и мне безразлично. Ни с женским душным пупком,
ни с мужским безобразьем, ни с пишущим человеком,
ни с собакой (ударишь ее, а она - уже лижет, любя).
- Я хочу быть солнцем косым и прохладным ветром,
и цветком - распускающимся без меня.
8.
Потому что не надо "достроить", а надо разрушить себя,
перейти мал-помалу в осознанный блеск и пробел -
растрепавшейся буквой на кончике языка,
чтобы то, что ты хочешь сказать, ни один повторить не хотел.
9.
Ты сегодня себе обещал: в этот год и на несколько лет
(сколько есть их) вперед, - улыбающийся и безоружный,
я смотрел и буду смотреть в равнодушный трепещущий свет,
ни круглей, ни румяней
которого нет - и не нужно.
10.
Но тогда - отчего мне так жаль - что во тьму, потоптавшись, пойдет,
недолюбленный мной,
этот шелест и трепет и пыл:
эта грубая женская жизнь, этот твердый мальчишеский рот,
и скулящий комок темноты, что я на руки брать не любил.
11.
- Оттого, мой хороший, и жаль,
что в конце бесконечного лета,
(а сейчас я с тобой говорю - у кровати - из тьмы и огня),
ты был круглым солнцем моим и моим беспощадным ветром,
и единственным страшным цветком, раскрывавшимся - для меня.
Д.Воденников
