Грустю...Душно...Воздуха мне ,воздуха! Не могу заснуть... жара меня поглащает, поглощает... о, яду мне, яду!

А знаете, что в сего в километре от моего дома вот что...
Медвежьи ушки называется

Иногда дарят такие штуки, да даже не штуки, а чуда страничтатые:) у меня то и фотографий столько нет:)
Иногда можно отмечать день варенья человека, которого видишь в первый раз и даже не помнишь, как зовут его...
Иногда можно есть торт деревянной ложкой и прикармлевать муравьев с нее же.
Иногда можно носить вместо панамы венки...
Иногда, можно загореть только руки и коленки.
Иногда из следов рождаются мыши...
Иногда можно дома устроить сонное царство...
Иногда...
Иногда...
Иногда все иногда случаются в один день:)

я так подумала... Ну и что, что это дело было в том моем дневнике, его прошлой инкарнации...
Здесь, сейчас и теперь очень много тех, кого не было там...
Люди меняются...меняются и уходят, а кого-то я ухожу... но это неважно...совсем не важно...

******************************************************
Carpe Diem


Кот сидел на подоконнике. Большой, серый с зелеными глазами и темно-черными усами. Огромный котяра. Кот смотрел на меня, долго, не мигая, не шевилясь, не издавая ни звука. Привет. - первой не выдержав молчания сказала я Кот кивнул. - Пойдем - сказал Кот, встал, развернулся и выпрыгнул из окна.
С девятого этажа.
Ну, пойдем, - вздохнула я в пустоту и обреченно полезла на подоконник.
В оконном проеме было ветрено, а если посмотреть вниз еще и высоко, но делать нечего.
Кот летел, не падал - парил, как парашютист - профи, расправив хвост и лапы, ровно, уверенно. И ведь приземлится же на все четыре.! А я...Ну что я... Я же не он. Хотя на то он и кот, чтобы падать на четыре лапы.
Пока летела стала от скуки заглядывать в окна ( Нехорошо, конечно, но за мной есть грехи и похуже. ) Вот полу вменяемый наркоман с истыканной не раз использованными иголками кожей и его набожная мать. Она. старая истеричка, боится, что попадет в Ад. потому что слишком часто желала смерти сыну. Она верит в Бога... Знала бы она, кто такой Бог Хотя ей уже не долго осталось. Ниже девчонка. 15 лет, металлистка-сатанистка Она совершает странные обряды и уверена, что каждый день отдается в руки дьяволу....Знала бы она кто такой Дьявол!
Кот приземлился на все четыре. Я же говорила! И я на четыре.... Но я же не кошка, мне - несолидно.
На улице было холодно, ветер и закат Закат боялся подойти к Коту. Долго топтался на месте. Как мог отгонял темные вечерние лучи. Привык. Освоился. Теперь кот из темно-серого стал глубоко фиолетовым. По цвету. Хотя цвет здорово отражает его сущность. Иногда... Да и вообще, что способно отразить его сущность? Я тоже не знаю.
Кот сверкает глазами - не любит ждать. Я вздыхаю, встаю с вечернего асфальта, выпрямляюсь. Идем. Наверное, если бы нас видели, мы бы странно смотрелись. Мертвенно-бледная девушка и громадный фиолетовый кот Идеальная пара Это я так шучу Хорошо он не слушает мои мысли Хотя он все может. .
- О чем думаешь?- Коту скучно, хочется огня, музыки, танго... А есть только я и мои мысли.
- Почему люди так живут? Я имею ввиду, им все время кажется, что все впереди... Все еще будет. А ведь ничего нет Вот. Я иду... Они даже не видят. Не знают. Не чувствуют. Не слышат. Только когда уже все...
- Сагре Diem. - Коту нравятся мои глупые мысли, по крайней мере сейчас, когда ему скучно. Сейчас ему нравятъся мои вопросы и он отвечает глубокомысленно и задумчиво. А я глупая, сразу не понимаю...
-Что ?
- Лови момент, - Кот качает головой, но не останавливается и идет дальше. Ну конечно, в нем мудрость веков. Зачем ему объяснять истину глупой девчонке. Мудрость веков.. Он прав, я думаю.
Идет парень. Симпатичный. (Хотя, что мне до его внешности? У меня другие заботы. А мужчины рода человеческого не моя забота.) С цветами. К девушке, наверное. Жаль. Не его. Девушку. Не дойдет. Но он об этом еще не знает. Она тоже Да и я не знаю, только догадываюсь. Хотя вру, я все знаю. Конечно знаю...
Кот неодобрительно на меня смотрит, мол, не маленькая, можно было и потерпеть. Намусорила. А я голодная была Жаль Красивый был парень. А теперь белый, хуже меня, лежит на остывающем грязном асфальте Все
Все. А вы чего ждали ? Дырок на шее ? Не дождетесь Это вам не голливудское кино. Лови момент.
Кот недовольно вздыхает и уводит меня на ту сторону от греха подальше.
Закат. Листья падают, как всегда здесь и бывает.
Кот хочет огня и танго.
Я не хочу. Он знает и молчит. В конце концов, что я против его воли? И все всегда так.
Костер. Пламя до небес Жар огня И Кот уже не кот. а Он Сам. Высокий, черный. И глаза, как ночное небо А вы чего ждали, глупые, глупые люди? Рога, копыта, хвост и пламя изо рта? Ха! Ну, пламя действительно есть. Правда не изо рта .
Кот берет меня за руку Кот смотрит мне в глаза.... Кот хочет танго Я не хочу, но я люблю Кота.
Чем наслаждаются люди? Что они пытаются поймать в своей жалкой никчемной жизни? Какие мимолетные радости могут заполнить их существование ? Деньги, власть (глупая власть над себе подобными), влияние, хорошая еда, хороший секс Жалкое желание жалких оргазмов Да были ли они здесь? Да танцевали ли они с Котом.? Нет конечно, что я такое говорю Каждый бы отдал всю свою такую бесценную бесцельную жизнь до последней секунды только за одно мгновенье здесь, только за один мимолетный взгляд на этот танец, только за один отблеск этого костра. А я здесь. Костер-огонь-пламя-страсть-жизнь. Танго с Дьяволом. Сагре Diem. Сагрс Diem. Лови момент, детка, лови момент.

+++++++++++++++++++++++++++++++++++++++
Два года назад...а кажется, так давно написала!

И кто бы вы думали, все это устроил?

Солнце жаркое,
Небо яркое,
В небе каркают
Облака
Сквозь пушистое
Утро чистое -
Скучно виснуть им
И молчать.

****************
полубелыйполустих:)

Сынку мой спатеньки не хочет, видимо проникся маменым счастием:)

"Мама, когда я вырасту, в моей квартире не будет шкафов.
Почему?
Потому что прямо на стенах я нарисую картины, а шкафы их загораживали бы. И еще я уберу все двери, чтобы кошка не прищемила хвост"

Слишком розовый мир,
Слишком яркие сны...
В ожиданье весны
Стынут клетки квартир.
В темноте февраля.
Тает холод и снег
Начинаю разбег
В предвкушении дня.
В искрах искренний путь -
Гололедный полет.
И зевота зовет
вновь немного вздремнуть.
Через щелочки вглаз
Ранних фар мотыльки,
На стекле след руки
Потемнел и погас.
Сумрак улиц дрожит...
Ну и что, ну и пусть...
Я лечу через грусть.
Я люблю просто жить!
И за мной брезжит свет,
Гасит звезд фонари.
Так рождаются дни...
Слышишь? Это рассвет.

В мокрых глазах только слезы,
Слезы и снег -
Пламенный свет на морозе
Трепетных век.
Шепчется тьма на ресницах,
Иней и тьма.
И белезною страницы
Просто зима.
Просто последние листья
Медленно вниз...
Слиться с безумием, свиться -
Последний каприз.
Перья, мечтания, крылья -
Мой листопад,
Черной укутаны пылью -
Зимний мой ад.
Нервы натянуты... В клочья!
Струны легки!
Бьется последня точка
Первой строки.
Глупый мой страх - только слезы,
Знаю сама.
Сердце согреют морозы...
Просто зима.

И наступит завтра...

Воть напечатал еще пару глав. Ерунда какая-то получается...хотя, может так оно и надо?
----------------------------------------------------------------------
(39.)

Зеленая-зеленая, вязкая до ночной темноты вода. Вода вокруг меня. Весь мир вокруг – вода. Вода без жизни, но вода живая каким-то своим собственным неповторимым сиянием. Свет струится и течет отовсюду, дак, что непонятно даже, где дно, а где поверхность. Да и есть ли она , поверхность? Свет мерцаем меду моих пальцев, загорается в каждом волоске на моем теле, он пронизывает меня, входит в меня и во мне отражается, и мне кажентся, что это я источник света. Я знаю, что это не так. Я знаю…
Мне тепло в этом сине-белом холоде. Тепло, тихо и спокойно. Не хочется двигаться, стремиться, думать, чувствовать, знать. Я не хочу уходить отсюда. Я не хочу…
Из-за спокойствия, меня окружающего, приходит обида, огромная детская обида на неожиданно пришедшую непонятно откуда боль. Боль сжигает мои легкие, сжимаеит в тесках мое сердце, заливает кипяток в легкие… Воздуха! Кровь обезумела, она все чаще и все с возрастающей силой начинает метаться по моим венам и артериям, отдаваясь молотом в ухох, в широко открытых глазах, в висках, в сердце, будто бьется в истерике, в поисках чего-то необходимого, и не находя это.
Воздуха!!!
Сгорают легкие. Мечется рассудок.
И тут все успокаивается. Мое тело само, без чьей либо помощи начинает движение. Секунда, минута… Нет времени.
И я вижу свет, какой-то иной свет. Мое лицо разрывает водную гладь, будто лопается мыльный пузырь.
Вдох.
Умиротворение.

Здесь немного темнее, чем было в воде, но не намного. Луна, полная, оранжевая, слишком близко катится над землей, чтобы было темно.
Вода отпустила мое тела без всплеска, без звука, без намека на сопротивление. Я ей за это благодарна, я благодарна, что она не нарушила спокойствия и не разбила то тепло, что поселилось во мне. Просто хотелось дышать, дышать без чувства утраты.
Я сижу на песке и смотрю на озеро. Я учусь думать заново. Озеро идеально круглое, будто на землю положили зеркало…И , если долго смотреть, то уже не понятно, где оно, небо, там или здесь. Рядом , какая-то до отвращения неуместная и непонятная скала из серо-синего камня, поглощающего все вокруг, воду,звезды, луну… А вокруг..Бог мой, вот что вокруг. Лнс. Сказка. Да, именно сказка! Потому что я и слов таких не знаю, чтобы описать то, что вокруг. Лес… Осень… Листья падают…Но они живые… Падают… Вся земля, все небо, все в листьях…Падают…
Шелест и шорох.
Листья.
Я поднимаюсь и иду, по щиколотку утопая в шурщащем море. Я не знаю, куда я иду, но иду так, будто знаю. Меня тянет, неумолимо, куда-то сквозь шелест, и шепот, и шуршание…

Сердце провалилось куда-то в необьятную пустоту вселенной и вынырнуло назад, чуть перепутов , где же его место, и принялось стучать в весках с таким шумом, что мне на мгновение показалось, небо рушиться.
Моя худая рука все еще держала мягко-колючую лапу ели, а мысли уде неслись непонятно куда.
Это был он, никаких сомнений. Его ярко-синие глаза, черные длинные волосы, сильное загоорелое тело. Обнаженное тело. Он лежит на мягком ковре ищз листьев, закинув руки за голову, будто загорает, а листья с мягким шерохом все падают на его тело, укрывая его, и , кажется, будут падать вечно. Я вижу взрослого сильного мужчину, но мне кажется, он беззащитен, как маленький ребенок. А листья все падают.
Я смотрю. Он закрывает глаза. Он улыбается.
- Ну, что ты там стоишь, иди сюда, - и он лениво, по кошачьи потягивается. Я не подозревала, что он меня видит, я не ожидала, что он заговорит. Я вздрагиваю и выпускаю из пальцев еловую лапу. Она вырывается и больно хлещет меня по голой коже. Странно, почему меня не смущает то обстоятельство, что на мне нет никакой одежды?
Но было что-то другое, что не давало мне покоя. Только я не могу понять, что именно.
Ветка ели, так неуклюже вырвавшаяся из моих рук, снова отодвинулась, посыпая мои ноги иголками. Он стоял и улыбался, протягивая мне свободную руку.
- Пойдем, - он улыьался так, будто боялся меня спугнуть, как маленького лесного зверька. Хотя, именно таким зверьком я себя и чувствовала рядом с ним. Маленьким , глупым, зверьком.
Я молча шла за ним, такая непривычно для себя маленькая, и думала о том , что вот он идет, мой идеал мужской красоты. Как ни глупы эти мысли, но думать о чем-то другом не получалось, хоть ты тресни.
Вдруг он резко остановился , обернулся и посмотрел мне в глаза. Сейчас они были темно-синими, цвета ночного неба. Я смотрела в его глаза, а они постепенно зеленели, наливаять сначала зеленью моря, затем становясь изумругными, еще миг и в них начало зарождаться весеннее небо. Господи, так какие же у него глаза?
- Ты думаешь, кто я? – спросил он. А я не могда ответьть, потому что не знала, потому что не могла оторвать взгляд и мысли от его глаз. И вот уже не он стоит напротив меня… Я стою на краю скалы, раскинув руки, словно для полета…падаю в озеро, в его нетронутую никаким волнением гладь, и кажеться, что не вода это внизу, а ночное небо, усыпанное звездами, и шерох опускающихся, кружащихся листьев уже не шорох, а плеск рассекаемой моим телом воды…

Теплая вода. Неясное свечение в цепочках пузырьков воздуха, что щекочат мои руки, ускальзают от меня, тают, тают…
Вниз, в темноту.

(40.)

Я резко открываю глаза и смотрю на свой сумашедший желтый потолок. Почти утро. Почти.
Бывают же сны!
Я сладко зеваю и закрываю глаза. Я люблю зевать, это приятно, кажеться, будто все тело наполняется воздухом, и становиться как-то все равно, что происходит вокруг. Я зеваю еще раз. Я просто хочу полежать и помечтать, что было бы, если бы я не проснулась, если бы все эти бредни были бы правдой. Скучно.
А все же, кто он? Веедь именно об этом он спрашивал..
Все мысли вылетают из меня, будто их уносит сквозняком. Я понимаю, чего мне там так не хватало, я поняла, что было не так. Впервые за свою, пусть и не такую долгую жизнь, я не ощущала в себе своей волчицы. Ее там просто не было. Это были не те бессвязные сны, в которых я даже не знаю, кто я сама. Это было нечто другое. Будто и не сон.
Или просто мой бедный рассудок в очередной раз дает мне знать о том, что я уже давно и бесповоротно съехала с катушек?
Как бы там ни было, а мечтать мне уже не хотелось.

(41.)

Холодный душ и горячее кофе с молоком.
К черту все фантазии!
К черту?
К Дьяволу…
Какое-то неясное неуловимое предчувствие кольнуло мое сердце, и толкало мою волчицу бежать куда-то.
К дьяволу!
Да!

(42.)

А может моя жизнь все же не просто так?

Вот, значит, плоды моего творчества. Наслаждайтесь:)

Рыба, которая была не похожа на всех, или сказка о просто рыбе.

Давно… Хотя, если подумать, то совсем недавно. На порядочной глубине, хотя никто бы не сказал , что это большая глубина… В общем, жила-была Рыба. Это была небольшая яркая рыба из породы таких рыб, которым очень комфортно жить в аквариуме, так, чтобы лампочки освещали её красоту, а аквариумное стекло делало краски ещё ярче. Это была очень красивая Рыба. Да-да, очень красивая. Правда, красоту её почти никто не замечал, так как в тёплом море, где рыба жила, почти каждая Рыба была очень-очень яркой и очень-очень красивой.
Однажды, в один прекрасный день, хотя у нашей Рыбы все дни были прекрасными и походили друг на друга, как две капли воды… Так вот, в этот необычный день повстречала наша Рыба прекрасного, просто восхитительного Рыба. Тут-то она и поняла: «Вот оно. Пора икру метать, как говорила мне моя мамочка». Устроили наши влюблённые рыбы себе гнездо в уютной безопасной ямке и наплодили там себе деток, да таких хорошеньких – икринка к икринке! Полюбовались рыбы на свой выводок и уплыли кушать вкусный планктон, оставив детей в такой, казалось бы, безопасной ямке.
Вот тут-то всё и началось»
Рядом с ямкой решило проложить себе путь странное, неуравновешенное, почти истеричное, холодное течение. Оно то еле плелось, как черепаха по песку, то вдруг срывалось на быстрый бег, вырывая водоросли с корнем.
И вот именно сейчас это течение решило размяться и рвануло вперёд, что есть сил. А в милом рыбьем выводке была одна непослушная икринка. ТО ли она в силу характера своего не желала лежать в общей кучке, то ли она одной из последних родившихся, когда мама-Рыба уже устала выкладывать деток в художественном порядке, но икринка эта всё время норовила подкатиться к краю ямки и выглянуть наружу. Вот и выглянула не во время!
Течение подхватило её и понесло, понесло!! А течение было не только по характеру своему странным течением, но и путь у него был далеко не обычным, а петлял, кружился, поднимался почти к самой поверхности воды и срывался в глубочайшие впадины. Сначала икринке было Веселов быстром течении, оно щекотало икринку, а та смеялась , но вдруг икринке стало темно, потом ещё темнее и, наконец, совсем ничего нельзя было разглядеть (это течение свернуло в глубокую впадину, но икринка этого не знала), потом в этой непроглядной темноте течение ослабло и выпустило икринку из рук. Та мягко опустилось в совсем другую ямку к совсем другим икринкам и решила для себя: «Вот я и дома». Хотя дом был далеко-далеко. Но икринка была ещё очень маленькая и очень глупая. Она растолкала соседок, забралась в самую гущу икры и блаженно уснула.
Мама-Рыба икринки же ничего не заметила и не волновалась (икры ведь много, где за всеми уследить!), а мама-Рыба выводка, в котором оказалась икринка, приняла её за свою по той же самой причине. Так икринка и жила некоторое время, тихо и спокойно.
Здесь, на огромной глубине (теперь уже никто не возразит, что глубина у впадины огромная) жили большие рыбы. Большие рыбы с большими зубами, чтобы есть других рыб, с большими белыми глазами, потому что в темноте и видеть не надо было… Эти рыбы были почти бесцветными, ведь зачем краски в такой темноте да к тому же с такими глазами. Но у них были светящиеся плавники и усики, чтобы всё-таки увидеть других рыб. Вот куда попала наша икринка.
И, когда из икринки вылупился малёк, рыба-мама очень удивилась, что он такой маленький, с такими маленькими зубками и совсем не светится! Рыба-папа подплыл к нему поближе, посветил на малька своим фонариком, разглядел, вздохнул м сделал вывод: «В семье не без урода. Это он, видно, в твою мамочку уродился», - сказал рыба-папа Рыбе-маме, а та молча согласилась.
Вот так. Назвали нашего маленького рыбка именем Маки, что на древнерыбьем языке означало: «Какой же ты уродец, но мы всё равно тебя любим». Вот такое имя. Маленький Маки сначала очень стеснялся этого имени, а потом притёрся, привык и стал жить спокойно. С течением времени его глаза побелели, как и у других рыб, а красивые краски поблёкли до прозрачности, ведь на такой глубине они были никому не нужны. А вот зубы у Маки не выросли и светится он не начал, как ни надеялась нам это Рыба-мама, украдкой вздыхая и поглядывая в его сторону. Ох и тяжело ему жилось!
Во-первых, есть он мог только крошки, которые выпадали изо ртов других рыб, передвигался кругом только со своей мамой или с одним из сорока своих братьев, тем, что его соглашался терпеть, ведь кто захочет тягать за собой слепого несветящегося калеку, который видит только благодаря твоему фонарику да и еду себе сам достать не может! В общем, братья гоняли, дразнили и издевались над Маки, папа-Рыба его вообще не замечал., а рыбы-соседи открыто над ним смеялись, тыкая в его сторону плавниками. Только Рыба-мама иногда гладила его по голове и подкидывала крошки. В общем, Маки был невыносимо одинок. Он каждый день чувствовал своё уродство, каждый день переживал его, как в первый раз и, уже давно отчаявшись найти себе друзей (даже глубоководные слизни, которых-то и за рыб никто не считал, и те потешались над бедным Маки) тихо плакал вечерами, уткнувшись носом в большой мама-рыбий хвост. И всё бы ничего, и так жить можно, если бы не пришла пора заводить потомство. Маки даже и не пытался бы, если бы не грустные глаза Рыбы-мамы и не её горестные вздохи.
В один день Маки увязался за одним из своих братьев, ведь нельзя же искать невесту совсем без света! Они долго плавали вдвоём, но рыбы-невесты со смехом расплывались, гордо помахивая своими бесцветными хвостами, пока одна рыба не сказала одному из братьев Маки: «Ты такой красавец и таскаешь за собой этого уродца!» Тут брат злобно глянул на Маки. Не выдержал, и со всей силой ударил его хвостом (почти оглушил) и быстро-быстро уплыл, оставив беззубого уродца одного в темноте.
Через некоторое время Маки пришёл в себя (чему очень огорчился!) и подумал: «Уж лучше смерть, чем такая жизнь!» Он собрал все свои силёнки и поплыл куда-то в темноту. Он плыл и плыл, не зная даже, куда плывет. А плыл-то он наверх, туда, где всё ещё медленно бежало истеричное течение, так испортившее ему жизнь. И почему-то именно сегодня и именно сейчас истеричное течение решило сменить скорость, направление, температуру, а заодно и ещё раз изменить жизнь маленького Маки. Оно подхватило его слабое , бесцветное, белоглазое тельце и закружило, завертело. Понесло, понесло, понесло… И выплюнуло. Выплюнуло именно в ту ямку, откуда взяло его ещё неразумной икринкой.
В ямке было тепло и мягко. В ямке было, как показалось маленькому Маки, абсолютно безопасно. Абсолютно. А самое главное, в ямке было темно. Это было самое-самое наиглавнейшее.
Пока течение стремительно тащило рыбку в своих объятьях вверх из впадины, поднимаясь почти к самой поверхности, потом глубже и глубже, но не настолько глубоко, чтобы стало темно, на маленькое прозрачное тельце Маки и на его белые глаза навалилось что-то большое, тёплое, яркое и непонятное. Конечно, всю жизнь прожить в темноте! И Маки решил остаться в этой ямке, пока не прейдет в себя и не поймёт, .
Он лежал долго, много-много дней. Намного больше дней, чем ему казалось. За это время он немного привык к большому-яркому-тёплому и постепенно начал различать камушки вокруг себя. Он пролежал еще много-много дней. За это время он понял, что в воде вокруг него живёт что-то такое маленькое-маленькое, что ему даже не нужны большие-большие зубы, чтобы это что-то есть. . Он пролежал в ямке ещё много-много дней. И вот однажды, Маки открыл глаза и понял, что видит (очень-очень хорошо видит) очертания каждого камушка своей ямки, каждой песчинки и даже её края. А ещё он понял, что яркое-большое-тёплое перестало на него давить, а обняло и приласкало. Не было в этом ничего удивительного, просто его глаза из белых стали синими, как и должно быть с самого начала, а тельце из прозрачного окрасилось в яркие цвета. Природа возвращала нашей рыбке то, что забрала. Только рыбка об этом не знала.
И, однажды, как и следовало ожидать, Маки набрался смелости и выплыл из своей ямки. Это был странный мир. Ни у одной рыбы не было фонарика, но их всех было видно, ни у одной не было больших зубов, но не было ни одной голодной, и.. главное… Никто не смеялся над Маки и не дразнил его уродцем. Он долго помахивал плавниками на одном месте, стараясь привыкнуть к этому и не умея этого сделать. И стоял бы он ещё долго, если бы к нему не подплыла маленькая красная рыбка и не сказала бы, смеясь и смущаясь:
-Ты такой хорошенький! Не хочешь сделать со мной хорошеньких икринок?
Ну вот и, собственно, конец.
А, на последок, хочу сказать вот что: если ты не такой, как все, это не значит, что все везде одинаковы.
Конец.

Чисто , пусто...просто места
Мне нет.
Вязнет в море, словно в тесте,
Рассвет.
Разбивая в окнах зиму,
Без слез,
Мне на плечи шаль накинет
Мороз.
Сквозняком смеется утро -
Февраль.
Скучно в сердце, в мыслях смутно.
Печаль.
Я не птица , не невинность,
Не дитя.
Сердце билось...все забылось
Шутя.
Пальцы холодом обнимет
Стекло,
Душу вынет. Тело стынет
На зло...
Пеленою пусь укроет
Мороз
И метель надрывно воет,
Как пес,
Отвернусь в тепло несмело.
Все зря...
Пусть...Сегодня повзрослела
Не я.

++++++++++++++++
Вот так...стихотворение из февраля...далеко и тихо...
Я не поэт, у меня плохие стихи, но у меня настоящие чувства..

(38)

Блики фар проезжающих машин беззвучно струяться по моим желтым обоям и в тон желтому потолку.
Дива неопартового чвета. Удобный очень цвет для дивана: можно безнаказанно проливать на него то чай, то кофе, и новых пятен среди пятен «врожденных» заметно не будет. Потому я его и люблю…Потому он уже пропитался моими неосторожными обращениями с чашками…
Толстое теплое одеяло, мой вечный ночной спутник в любую жару…Ночью я всегда мерзну. Это холод идет откуда-то из желудка и не дает уснуть. От него меня не спасает ничего, ни молоко с медом , ни теплая одежда, ни носки, вот только мое одеяло…
Монотонный гул обогревателя, заглушающий секуедную стрелку, с мерным тик-так отмеряющую милиметровые отрезки времени и отзвуки жизни слседей…
Теплые носки в полоску на ногах и чашка горячего какао на табуретке. Остывает, остывает, остывает…
Будильник на письменном столе со своими бледно-светящимеся стрелками – единственный источник света в темной комнате. Пол второго.
Я силюсь закрыть глаза, но веки не хотят слушать моих уговоров и сами собой открываются, а глупые глаза вместо того, чтобы видеть сны смотрят на потолок и, словно событие, ловят каждый блик редких ночных машин.
Взгляд в темноту за окном, взгляд на мерцающие точки бегущих секунд на будильнике, взгляд… Параноя. Я в страхе закрываю глаза и боюсь их открыть. Хотя бы для того, чтобы убедиться в том, что мне просто мерещится. Я вообще боюсь темноты. Боюсь…еще чего-то…даже точно и не скажу чего. Со мной часто такое бывало в детстве. Я могла замереть ни с того ни с сего посреди комнаты и просто панически боялась пошевелиться, будто от этого зависила моя жизнь или целостность моего рассудка. Я боялась дышать, боялась сказать слово, обернуться…Хотя я прекрасно понимала, что никакой опасности нет и быть не может… Однажды я пять часов просидела в ванной…
Так и сейчас, ко мне вернулось то самое забытое детское ощущение. В моем воспаленном воображении мерцала всеми цветами бредовая картинка: молодой светловолосый человек, почти мальчик, в майке, драных джинсах и босеком сидит на мем письменном столе, болтает ногами и улыбается. Сидит и молча смотрит на меня. А я лежу, заждмурившись до боли, натянув одеяло ло самых ушей, словно от этого зависит мое спасение. А где-то там в глубине меня скулит и прижимается к земле моя глупая маленькая волчица, потому что мой жестокий волк снова вышел из всоей тьмы и смотрит на нее своими стальными немигающими глазами. В упор.
Господи, за что опять? Я так устала, господи…я так устала…
И я лежу и боюсь пошевелиться…И больше ничего нет. Только я и страх.

Так я и уснула, с глупости и страхе.

( 37)

Собственно, если хорошенько приглядеться, моя жизнь – это всего лишь слова. Все превращается в текст, все замирает навеки статичными фразами..
Жизнь-слова, слова написанные мной на бумаге, некрасивым, угловато-детским почерком; слова произнесенные мной, подумав и не подумав, так , как хотелось сказать и так, как получилось; слова , высвеченные ровным черным шрифтом на экране компютера, с проверкой орфографии и пунктуации; Слова-мысли, те, что путаются в сознании и спотыкаются друг о друга; слова-чувства, которых не существует во вселенной, которые болеззненно ищешь и не можешь найти; слова-время, текущие размеренно и упорядоченно; слова-дни, слова-ночи;слова…
И я смотрю на эту мою жизнь, будто читаю с листа. И кажется…А можеть быть и не было меня? Никогда? Меня реальной? Той, что мыслит, действует и чувствует? Быть может, все это лишь иллюзия, поражденная наркотическим опьянением, чей-то комотозный сон или чья-то зверская фантазия заставляет меня чувствовать и переживать? быть может просто чья-то рука водит пером по бумаге от нечего делать выписывая из небытия мою глупую жизнь?
И ничего вокруг меня не существовало никогда, а если и существовало то в какой-то другой,чужой реальности, в которой не было меня…Никогда…
И зеркала, показывающие мне мое лицо, и следы, остывающие на земле после моих шагов, и фотограыии, сделанные моими любящими родителями, и капельки крови, набухающие бусина , после царапины, и мой отвратительный почерк, забытый моими пальцами на странице в бледно-голубую клетку… Все это просто бред.
Просто скажите мне, кто может с твердой всепоглащающей уверенностью сказать, да не просто сказать, но и меня, психа неверующего, убедить, что мир , нас окружающий реален, что мы не пораждения чьего-то больного рассудка и не бактерии в чьем-то организме.
Ха! Бактерии! А мы то , глупые несуразные людишки, думаем, что судьба мира в наших руках. Ага, вот вам судьба мира, держите, не роняйте.
Нет, если серьезно подумать, миллионы, миллиарды людей уверенны в том, что их жизнь не просто серое существование. Они проживают день за днем одинаковую жизнь, выдумывая где-то там про себя, что это все не навсегда, что они просто в спячке…куколки такие, ни гусеницы, ни бабочки, куколки. Замороженное состояние мозга, жизнь-смерть-жизнь. И каждый же уверен в своей избранности, в том, что еще чуть-чуть и ого-го – весь мир у его ног. Будто мир только об этом и мечтает. Спит и видит, что называется. И ни один никогда не сможет честно для себя признать, что если его вдруг не станет на этой земле, ничего-то и не измениться, мир не сойдет с ума и не погрузиться в вечный хаос. Никто не может признаться себе в никчомности собственной жизни. Молодые верят, что могут мир изменить, старики, что их дети-внуки-правнуки, которых они породили, рождены именно для этой цели, а значит и их жизни не напрасны. Ну, построил дом, выростил дерево, родил сына, а дальше то сто? А ничего… Дальше смерть, темнота и черви…Нет там ничего…
Но мы, глупые людишьки, мы просто боимся правды.
И я боюсь. И я не исключение. И я в глубине своей мелочной душонки все еще надеюсь, что я что-то да значу для этого мира, для этой жизни. Хотя , кто может поручиться, что жизнь моя не сюжет какой-нибудь книги? Хотя я уже и спрашивала об этом…
Ну найдется, например, такой человек! Ну подойдет и скажет: «Судьба мира, лапонбка, в твоих хилых ручонках.» Можно подумать я ему поверю.

Вот усну и не проснусь, разве кто заметит?

Любовь ребенка – камертон искренности человеческих отношений. Если вас не любят дети, то все остальные (женщины, собаки... ) просто притворяются

(36)

я стою на балконе и смотрю на море, уже поменявщее свой цвет с зимнего, пасмурно-зеленого, на яркий сине-зеленый весенний. Я смотрю на море и пытаюсь уловить отблески заката, что теплятся еще гдн-то далеко, намного правее меня, среди гор и сопок и среди хаотично натыканных то там, то здесь, домов. Но солнце уже убежало от меня, спряталось за двумя высокими дымными столбами, среди сажи и золы, рожденных нашей высоконеэкологичной ТЭЦ-2.
Вот, где мой дом. Здесь можно увидеть невообразимые по красоте своей восходы, когда розово-фиолетовое солнце поднимается из холодных глубин моря и небо постепенно из серовато-синего, становиться радужно-сиреневым… Восходы… Но закаты, похоже, навсегда остануться моей несбыточной мечтой.
Я хочу смотреть, как солнце, уже уставшее, сменившее раскаленный свой белый цвет на кроваво-красный, плавно опускается в темноту моря…И тогда кажеться, что море закипает, там где его касается прощальное солнечное тепло… И тогда, если хорошенько прислушаться, можно даже не уловить, а угадать довольное шипение океана, но это только если стараться слушать не ушами и видеть не глазами…
Хотя, может, все совсем и не так. Я не могу говорить о том, чего никогда не видела, я могу только фантазировать и представлять, и мечтать, что возможно увижу такой закат на самом деле.
А пока мне доступны только отблески и блики…
Я стою и смотрю на море.
Почему-то, не знаю почему, хочется сейчас делать что-то такое… Курить, что ли?Чтобы руки были заняты… Вот так, левая рука держит правую за локоть, будто помогая ей двигаться, а правая, плавно и размеренно поднимается и опускается, в своем, только ей известном ритме, будто танцуя …легие с наслаждением и спокойствием вбирают в себя табачный дым, а потом медленно выпускают его, через губы, в воздух, в ночь. Нет, мне не хочется курить, я ненавижу табачный дым, но мне хочеться самого процесса, танца, ритуала. Да, именно ритуала! Чтобы уйти в него и перестать, наконец, думать.
Я закрываю глаза, глубоко вздыхаю и пытаюсь выкинуть из головы все, что накопилось в ней за 20 лет жизни. Но все не уходит, во мне остается песня, стара-старая песня. Незванная гостья – песня о солнце. Слова. Мутно-знакомый голос. Этот голос вытесняет из меня все, сводит все мое существо в одну маленькую пульсирующую точку, расправляем мои скомканные нервы, заполняет меня собой… И, почему-то, становиться тепло и спокойно, как в детстве в родительской постели.
И нет больше ничего, только море, только слова старой песни, только невидимые , но присутствующие отблески уходящего солнца.

Летний день уплывает
Слушать вечерний ветер,
В мелодиях Тель-Авива
Небо целут вечер.
В сумерьках снов песчинки
Сливаются в хороводе.
В палитру твоих мыслей
Сегодня вся жизнь уходит.

Смотри, золотые блики
Дыханьем тебя накроют,
Священным огнем заката..
стен с самим собою :
Ты помнишь свою надежду,
Что ложь от тебя уводит?
Оставь за порогом мысли –
Сегодня вся жизнь уходит.

Слушай вечерний ветер
В действительности и в мыслях.
Прислушайся, его песня –
Вся истина этой жизни…
Слушай вечерний ветер…

И больше ничего. Уходящее солнце, чужой глубокий голос, песня, казалось бы не имеющая смысла, море и привкус ожидания в вечернем ветре.
И больше ничего.
Сегодня двадцать девятое апреля. Мой день рожденья. Мне двадцать лет. На столе молчит телефон. Меня не существует для окружающих.

(35)

«Я часто думаю, а почему мы,люди, такие странные?Мы никогда не делаем ничего , как следует и сами же себе противоречим. Мы восторгаемся красотой природы (елочки-дубочки,закаты-рассветы,ах-ах…), и сами же, как само-собой разумеещаеся устраиваем в ближайшем лесу свалку. Сначала мы ненаходим себе места и плачем крокодильими слезами от одиночества, но стоит появиться человеку, которому на нас не плевать, мы сами же его от себя и гоним, обращаясь с ним как с последним дерьмом, ссылаясь на его тупость, злобу, или еще что-то там, что в людях считаем отрицательным качеством.Мы убиваем все вокруг себя. Уничтожаем, крушим, истребляем, чтобы остаться во вселенной лишь точкой. Малюсенькой точкой нашего гигантского , раздутого Я , изнемогающего от гордости своей исключительности. Точкой посреди безжизненной, обезвоженной, истерзанной непомерной тяжестью нашего микроскопического индивидуума пустыне…»
Я смотрю на исписанную тетрадную страничку и с отвращением вырываю ее, мну и скатываю в шарик. Это ж надо? Я сама поражаюсь, какую способна нести чушь… Иногда, слава богу не так часто, чтобы это было признаком помешательства, я в собственной голове выстраиваю такие дикие построения, что сама не могу разобраться, о чем думаю, где начало мысли, где ее конец, и есть ли вообще во всем сказаном хоть какой-то смысл…
Глупо…
Интересно, а много ли людей на этой планете одновременно задумываются о том, есть ли смысл в их собственных мыслях?

Я нашла свое истинное имя... ГАЙА. Теперь я ГАЙА. Вот так...
Иногда полезно убегать:)

(33.)

Я закрыла глаза, устав слушаьб бойкий наташкин голос, и мир мой погрузился в сине-зеленое абсентовое марево. И из памяти, будто ненадолго ушедший под воду поплавок, начало всплывать знакомое уже лицо, незнакомого мне человека…
Почему-то мне невероятно захотелось поговорить о себе, хоть немножко поговорить о себе…
- Наташ, по моему у меня проблеммы. Мне очень плохо…- неуверенно спотыкаясь я произнесла эти слова» мне плохо» впервые за пол года, «мне плохо».
Наташка театрально вскинула брови:
- Проблемы? У тебя? Да не гони. Так вот, он вернулся, а его девушка…
И бла-бла-бла, бла-бла-бла…
- Пока, Наташка, мне домой надо.

(34.)
Я живу в одиночестве, безнадежно заполненном людьми.