Канделябр первой половины 19 века.
ГАРМОНИЯ
Борис Вольфсон
Смирению, о время, научи
и к созерцанью обрати сердца.
Пусть непереводим язык свечи,
дрожащий возле самого лица,
но взгляд слетает бабочкой на свет,
как будто этот маленький магнит,
освобождая от дневных сует,
сознанье с бесконечностью роднит.
Неверен свет, душа вещей темна,
но, принимая правила игры,
припомнить их дневные имена
я даже не пытаюсь до поры.
Слова, покинув освещенный круг,
утрачивают зримые черты,
как контуры твоих усталых рук,
как вся ты за чертою немоты.
Дай, время, на ветру твоем сберечь
короткое дыхание свечи,
и души, обреченные на речь,
молчаньем в знак согласья обручи.
И возроди из тьмы и немоты
гармонию земного бытия,
когда душа с душою не на «ты»,
а, кажется, почти уже на «я».
Не знаю, чем тишайший этот миг,
мы у судьбы сумели заслужить,
но завтрашний многоголосый мир
его уже не сможет заглушить.
А за окном плывет рыбачка-ночь,
покачивая звездный свой улов,
да ветер, уносясь куда-то прочь,
насвистывает песенку без слов.
1986
Канделябр на пять свечей.
СВЕЧИ
Сильвия Платт
В свечах живет последний романтизм:
Сердечки перевернутые света, воск
С пальцев каплет. Их ореол прозрачен,
Таким молочным светом мерцают тела святых.
Как трогательна их небеспристрастность!
Они обходят важные предметы,
Чтобы заполнить лощины глазниц
Под тростником хозяйкиных ресниц,
Хоть ей за тридцать, и собой нехороша.
Свет дневной построже судит,
Воздавая по заслугам каждому.
Пришельцы из эпохи монгольфьеров и волшебных фонарей,
Они должны б исчезнуть. Когда их зажигают,
Они щекочут ноздри мне.
Их желтизна и дрожь,
Эдвардианских сентиментов фальшь
Напоминают мне мою бабушку из Вены:
Школьницей, букет она вручала Францу Иосифу.
Рыдали бюргеры, потея. На детях - белый цвет.
Мой дед тогда еще хандрил в Тироле,
Мечтая о карьере метр'д'отеля в Америке:
В тиши благоговейной -
Шампанское во льду, салфетки...
Нет слаще этих груш-комочков света.
Небес они касаются, как руки
Монашек непорочных.
Угомонят калеку, женщину, луну.
Глаза младенца моего полуоткрыты.
Лет через двадцать стану старомодной,
Как эти, в сквозняке, эфемериды.
Их слезы застывают жемчугами.
Должна ли я все это объяснять
Mладенцу, в полусне после рожденья?
Дитя, словно шалью, обернутo светом,
Склоняются тени, как гости на крещенье.
Эдна Сент-Винсент Миллей
Из цикла "Несколько смокв с репейника"
***
Я с двух сторон свечу зажгла.
Не встретить ей рассвет.
Но- милые! враги! друзья!
Какой чудесный свет!
Перевод с английского Галины Ицкович
Канделябр на пять свечей, оникс.
ОКРАИНА
Сергей Кузнечихин
Окраина. Козий горох. Подорожники.
А все-таки город (над почтою — шпиль),
Но вот нападение шустрого дождика,
И в грязь превратилась пушистая пыль.
По ставням веселою дробью ударило,
И дождик затих, а затем на реке
Пристал катерок и отправился далее,
К домам подошел человек налегке.
Вдоль черного ряда штакетника мокрого,
Мостками промытыми до белизны,
Он медленно шел, наблюдая за окнами,
Сутулясь от свежести и тишины.
Вдруг пес шелудивый, а может, некормленный,
Лениво затявкал на стук каблуков,
И в лужу с поспешностью, слишком покорною,
Спустился он с чистых, но гулких мостков.
Потом замолчало животное глупое,
Утешась нехитрою властью своей,
А грязь под ногами вздыхала и хлюпала,
И редкие капли слетали с ветвей.
У дома с тремя молодыми березками
Он встал и, прокашлявшись, вытер усы,
Потом закурил и, светя папироскою,
Приподнял рукав и взглянул на часы.
И, вымыв ботинки с носками облезлыми,
Чтоб в дверь не стучать, он вошел со двора....
Потом два сердечка, что в ставнях прорезаны,
Зажглись и не гасли уже до утра.
Керосиновая лампа.
