Парк культуры и отдыха в моем родном городе с детства больше всего запомнился туалетом. Снаружи отштукатуренный и беленый известь, внутри по стенам красовались такие записи, которые прежде я нигде не читал. Ненормативная лексика во всех своих проявлениях, скрепляла скабрезные куплеты и публицистическую правду-матку, которую нельзя было тогда прочесть не только в газетах, но и услышать в кругу друзей. Хотя тут же на стене бдительный автор, обремененный цензурными соображениями, саркастически осуждал «того поэта, кто пишет здесь, а не в газету»!. Каждый раз, когда мне приходилось мальчиком по нужде забегать в парковый туалет, я находил в нем все новые и новые куплеты и надписи уголовной и свободной антикоммунистической мысли, которые тщательно и вдумчиво перечитывал. Так я проходил антисоветский ликбез, с которым частично был не согласен…
Иногда эти записи неожиданно исчезали под свежей жирной побелкой. Но, не смотря на старания местного хозяйствующего цензора, спустя несколько дней возникали вновь, в том же порядке, и с теми же словами, зачастую написанные тем же почерком. Правда, по мере посещения других общественных туалетов замечал, что надписи часто повторялись, видать, число авторов туалетной литературы было ограничено, а плагиаторов хоть пруд пруди. Я тогда был убежден, что подобными забавами грешат простые люди, которые не имели доступа до печатных изданий, чтобы излить свою душу понятными им словами, всё на русском языке. Эту детское, долго жившую во мне заблуждение, окончательно разрушил Андрон Кончаловский, который в мемуарной книге "Низкие истины" поведал свою детскую туалетную историю
«На ночь вместе с дедом мы шли в туалет, один я хо¬дить боялся: крапива, солнце заходит, сосны шумят. Дед усаживался в деревянной будке, я ждал его, отмахиваясь от комаров, он читал мне Пушкина:
Афедрон ты жирный свой Подтираешь коленкором; Я же грешную дыру Не балую детской модой И Хвостова жесткой одой, Хоть и морщуся, да тру.
Это я помню с девяти лет.
Вся фанерная обшивка туалета была исписана автографами - какими автографами! Метнер, Прокофьев, Пастернак, Сергей Городецкий, Охлопков, граф Алексей Алексеевич Игнатьев, Мейерхольд.
Свой знаменитый портрет Мейерхольда с трубкой, на фоне ковра, дед писал, когда у того уже отняли театр. То есть, по сути, вместо портрета Сталина он писал порт¬рет человека, над которым уже был подвешен топор, ко¬торого все чурались, от которого бегали. Думаю, в этом был политический вызов. Хотя диссидентство деду ни¬как не было свойственно, человеком он был достаточно мягким, на принципы не напирал - просто это был в лучшем смысле этого слова русский художник, что само по себе системе уже ненавистно.
Коллекция автографов на фанере сортира росла еще с конца 20-х. Были и рисунки, очень элегантные, без тени похабщины, этому роду настенного творчества свой¬ственной. Были надписи на французском. Метнер напи¬сал: «Здесь падают в руины чудеса кухни». Если бы я в те годы понимал, какова истинная цена этой фанеры, я бы ее из стены вырезал, никому ни за чтобы не отдал!»
