конец, который был началом Той самой сказки

Весна – это идеальное время для смерти: старая форма мертва, а новая еще не родилась. Переломный момент – идеальное время ступить за порог. Идеальное время для самоубийства – слишком давит надеждой, а память о зиме еще свежа.

А мартовские иды еще никто не отменял. Идеальное время для убийства тех, кто нас разочаровал. Тех кого мы сами возвели на пьедестал, тех кого мы сами объявили богами, а потом, потеряв в них веру, сами же сбросили вниз. Идеальное время для убийства – главное найти единомышленников, чтобы не знать, чья рука нанесла удар. Идеальное время обставить собственную смерть как убийство – главное пройти до конца лестницы.

Весна – идеальное время сойти с ума. Бред обостряется и выглядит вполне нормальным на фоне всеобщего помешательства. Всеобщая лживооптимистическая вакханалия вполне подходит в качестве декораций для собственного безумия.

Весна – идеальное время для смерти: кровь на талом снегу не так заметна.

3.
Алые губы притягивают взгляд, как запах мёда притягивает пчёл – незримо связывает хрупкой нитью, сплетенной из шороха сухих крыльев саранчи. Незримо, но пронзительно ощутимо. Нить приковывает твой взгляд только к губам. Губы, слегка искривленные намеком на язвительную улыбку, лишь намек, ничего определенного. Губы, алые, словно испачканные соком, при условии, что это всё-таки был сок, а не что-то другое, словно испачканные – ты почти видишь следы от сочной мякоти, оставленные на матово бледной коже, почти видишь следы от сочной пульсирующей в плотно сжатых пальцах мякоти к которым лишь секунду назад прикасались губы. Почти видишь. Скорее чувствуешь. Чувствуешь внутри некое знание, которое открывается в голове стальным цветком. Цветок распускается у тебя в голове и ты начинаешь вспоминать. Или понимать? Начинаешь знать, изнутри. Твоя собственная кровь напоминает тебе то, что забыл твой мозг. Невыносимо хочется прикоснуться к этим губам. Невыносимо, пересохшими губами, судорожно глотая воздух маленькими глотками, ноющим до боли низом живота, изломом сведенным судорогой позвоночником хочется прикоснутся к губам. Коснутся рукой, скользнуть сухими губами, на мгновение дотронутся щекой, но коснутся. Не важно как – главное прикоснутся. Желание разрывает внутренности всполохами багрового огня. Сглатываешь, пытаясь разбить наваждение, жадно впиваешься в воздух как в последнюю надежду на ясность мыслей и всё-таки делаешь шаг. Тянет, против воли тянет невидимой нитью, сотканной из серебряных снов и шорохов сухих крыльев мумифицированной саранчи. Делаешь второй шаг и в комнате звучит смех. Это она – губы все так же неподвижны в своем намеке на улыбку, но в твоей голове длинным эхом звучит ее смех. «Рано, малыш», длинное «шшшшш» шипением змей, скользит по твоей коже вызывая мурашки. Кожа дрожит, но ты делаешь еще один шаг. Желание, безумное, неуправляемое лавиной ощущений, двигает твои ноги. Ты пытаешься еще отвести взгляд, но он прочно прикован черной цепью к ее губам. «Рано, ты слишком нетерпелива. А как же твой ритуал, как же придуманные тобой правила?» Ее смех выпивает воздух из твоих легких и ты слышишь чей-то тихий стон. С опозданием понимаешь, что он твой. Делаешь последний шаг и отчаяньем жестов сжимаешь ее ладони в своих. Приподняв голову наконец-то можешь рассмотреть её глаза. Так близко и так далеко. Бездонность зрачков рисует в твоем воспаленном сознании образы – ужасы ночных кошмаров открываются в ее правом глазу и тоска мёртвых миров мерцает в левом. Ты медленно тонешь в озерах ее глаз собственной болью пока горячая влага не обожжет щеки. Капли стекают по щекам, ты слизываешь их языком и чувствуешь медный привкус во рту, жидкость вязкая и тяжелая словно ртуть, соленая и словно слегка сладковатая. С мягким, но до безумия навязчивым запахом. Нервно облизываешь губы и тут слышишь тихий шепот, звучащий в твоей голове: «Малыш-малыш, теперь наши губы одного цвета, неужели ты думаешь, что этого достаточно?». Она нагибается и мягко целует тебя в лоб, оставляя влажный след на коже. След от ее нежности вгрызается кислотой в твою кожу выжигая знак. Её знак. Знак, что она узнает тебя даже через тысячу вечностей. Отмечена. Знак проедает кожу вскрывая старый шрам, который скрывал под собой другой знак, нанесенный в другом времени. Её знак. И он тоже… тоже был отмечен её поцелуем, отражения жизней вспыхивают в голове и ты вспоминаешь…. Желание, разрывающее внутренности тянущей болью сводит с ума – прикоснутся, всего на секунду, прикоснутся к ее губам. Лишь бы прикоснутся. Отдать свое время за одно прикосновение. Ты уже тянешься жадными губами забыв все кроме желания, но она отступает на шаг от тебя мягко оттолкнув: «Не время. Твое время не здесь, впрочем и не сейчас. Ты знаешь когда и где. Учись ценить ожидание». Она мягко выворачивает твои руки и натянув твои сухожилия и мышцы до предела собирает твои ладони в комок, который кажется тебе двумя снегирями плотно сжатыми длинными пальцами с прозрачной кожей. Два снегиря дрожат в ее ладонях и тянутся к губам. Она улыбается и медленно, очень медленно подносит твои сомкнутые в единый комок ладони к губам. Ты чувствуешь как длинные клыки впиваются в кожу, разрезая бритвами плоть, как кислота слюны проедает сквозные дыры параллельно пальцам, чувствуешь как раны мгновенно заполняются гноем и превращаются в гниющие язвы, чувствуешь как тело пронзает током, от которого вспышкой невыносимо глубокого наслаждения сознание взрывается болью, чувствуешь как тонкий язык, длинный и как тебе кажется раздвоенный на конце, проникает на дно раны, чувствуешь как сердце резко сжимается, чувствуешь... ты - чувствуешь, и начинаешь медленно сползать на пол. Она отпускает истерзанные тельца снегирей и нежно целует в ямку между большим и указательным пальцами. Её нежность волной холода возвращает тебе дыхание и ты из последних усилий удерживаешься на ногах. Она раскрывает свои ладони и твои руки падают куда-то вниз, ты едва чувствуешь, что это твои руки, почти на границе сознания понимаешь, что они безвольными плетями висят вдоль тела, твои руки падают вниз, а её остро заточенный ноготь прочерчивает белый шрам на твоей щеке: «Встретимся там, я подожду… Помни о знаке». Ты слышишь шелест смеха в голове и она растворяется дымкой в проеме черного окна. Ты судорожно всхлипываешь и полностью лишившись сил тяжело падаешь на пол. Ты чувствуешь холод пола разбитым лицом, спазмами втягиваешь в себя воздух через плотную пленку сукровицы из разбитого носа, закусываешь губы сдерживая идущую горлом кровь и начинаешь надрывно кричать, когда желание, невыносимо ослепительное, выгибает твой позвоночник дугой. Ты кричишь, чтобы забыть о желании… желании прикоснутся на секунду к ее губам. Желание осторожно, очень мягко коснутся ладонью ее губ и поймать отзвук тепла в ее центр, поймать ладонью ее дыхание и сжать судорогой пальцев отзвук тепла. Холодный ветер из распахнутого настежь окна нежно ласкает твою кожу и ты засыпаешь, чтобы забыть о желании…. Желания прикоснутся к ее губам……

Блядь, как же хуево то…. Как паскудно и неимоверно всё хуево…… Блядь, ну что ж я сдохнуть то не могу? Почему из всех тысяч людей, которые ежедневно умирают в этом дерьмовейшем мире, нет меня? Ну спрашивается, почему меня обходят стороной маньяки, почему меня объезжают машины, в конце концов почему у меня рака до сих пор нет, а? Ну вот кто мне ответит? Почему я не могу сдохнуть естественным путем, почему у меня нет СПИДа, а ведь мог бы быть, очень даже мог бы, нет еще какой-нибудь болезни, пусть даже самой мерзкой, любой, главное чтобы без вариантов, опять же гепатит – и желательно чтобы сразу все три формы, для надежности, хотя хватило бы и двух. Ни хера. Опять же почему сердце не остановится? Ну почему нельзя просто тихо сдохнуть. Как положено, обычно, без подготовки и пошлых сцен, без пошлых записок прощальных, без скорой. Почему нельзя просто сдохнуть? Почему? Блядь – я куплю себе часы, и такие чтобы стучали как гром, и чтобы не правильно ходили и иногда останавливались. Может хоть тогда. Иногда думаю – голодом что ли себя уморить, только вот силы воли не хватает, максимум я могу выдержать день, и то…. Еда-то ладно, но вот жажда, такие мучения даже для меня слишком.
Как же всё заебало, вот просто всё – заебало. И да, мне по хуй – оставлю в таком виде.
Мечтаю иногда – как бы было охуенно, если бы началась новая мировая война, и чтобы с оружием пятого поколения, или сколько их там было, поколений этих сраных. Вот с тем, которое последнее. Чтобы пару взрывов и полный пиздец.
И да, меня наконец-то прорвало. Потому что в том числе меня заебло быть невозмутимой.

Не поверишь – всю ночь мне хотелось только одного… биться в истерики у тебя на коленях – вот так пошло и банально, уткнуться в твои колени и биться в истерике. Ну, про мысли дневные я вообще, пожалуй, лучше помолчу – это просто полный бред был. Не бойся, малыш, я бы этого всё равно не сделала – не смогла бы. Это как раз одна из тех вещей, которые я не умею делать. Впрочем, и формулировка глупая – с чего тебе бояться моей истерики – как обычно, я несу бред. А еще полвечера, точнее даже полночи меня терзала мысль – безумно хочу задавать глупые вопросы. Вот знаешь, дебильные вопросы, которые приличные и воспитанные люди никогда не задают, особенно близким. А мне хотелось, до безумия. И это тоже… не сделала бы, могла бы, но не сделала. Хватит уже слов. Тем более что и ответов на эти вопросы не бывает. А вот хочется спросить и получить ответ, просто чтобы было все решено. Кем-то. Чтобы стало просто и понятно. В такие моменты мне кажется я согласилась бы на любой ответ – абсолютно любой, каким бы он ни был. Просто, чтобы был ответ.
А еще сегодня мне сделали комплимент, ну правда это было скорее констатация факта – я самый невозмутимый человек…. Да, именно. Шоу за стеклом и я в главной роли. Самое ужасное, что сегодня поняла – больше не получаю так разрядки. Не получается больше. Подсчитала – примерно десять раз. Скучно. Не интересно. Не цепляет больше. И алкоголь перестал на меня действовать. На самом деле у меня всегда была хорошая устойчивость к алкоголю, даже не так – просто странный эффект, я могла напиться или не напиваться по желанию, не важно что и сколько пью, важна установка организму – пьянеть или нет. А теперь не получается – трезвею слишком быстро. Скука, бесконечная скука. И тоска – вот это правильное слово. Дикая тоска. И хочется биться в истерике, и чтобы рядом был кто-то, а просто кого-то я не подпущу к себе близко, просто потому что меня давно тошнит от людей, поэтому это можешь быть только ты, и вот биться в самой пошлой истерике из всех возможных, чтобы с соплями, слезами и икотой от рыданий. Чтобы захлебываться и судорожно дышать, чтобы навзрыд и агонией. Может хоть тогда отпустит. Но это мечта из области невозможного. Не бывает у меня истерик. А жаль. Да и твоих коленей тоже, как-то не наблюдаю в пределах видимости. Что тоже жаль. Очень даже. До безумия хочется лечь и не проснуться. Просто, легко и без пошлости.
Мысль пришла, там… - я перепробовала всё, интересов больше не осталось, в этом сраном мире нет ни одной вещи, которая могла бы меня хоть как-то заинтересовать. Я перепробовала всё, план выполнен полностью. Дальше то что? Вопрос века…. Было бы смешно, если бы паскудно так не было.

Найдена новая тайна… (смех шелестит по стенам) главное найти имя и новая тайна обретет плоть. Всегда нужно сплетать из камыша тайны, чтобы ищущие находили именно их, и тогда истинные тайны затеряются и никогда не будут найдены. Чтобы спрятать тайну нужно открыть все двери и спрятать по углам сотню отражений…. Найди имя и найдешь ключ…. Имя – это начало….

Из цепкой власти снов вырвал грубый голос. Это чудовище звало меня надтреснутым хрипом – не любит оставаться долго одно. Безумные сны долго нашептывали миры. Мне снился отвратительный ребенок, которого я укладывала спать…. кажется всё-таки спать. Помню нежную кожу на его щеках, привкус сладковатого запаха, хрупкость младенческого кулачка. Отвратительный был сон. Мерзкий сон, гадкий ребенок в нём и еще чашки похожие на пазлы с кровавым цветком на боку, и желтой полоской внизу. Не терплю детей, они вызывают во мне чувство брезгливого недоумения смешанного с тошнотворным омерзением. Единственное, что смогло стереть отвращение рожденное сном это воспоминание… - я никогда не была ребенком, у меня никогда не было детского взгляда, никогда не жила детская душа в моем теле, никогда… Ребенком я не была никогда и этот факт волной довольства и гордости смывает привкус детской кожи с губ…

15.06 – мысль дня: если это не классическая форма бреда, то я белка….
22.24 – найдя белку у тебя поймала кончик убегающей мысли – Белка… очень даже возможно. Белка-Летяга…. Именно так….
А снег кончился… рассыпался буквами по бумаге и ушел…… очередь за третьим… желанием….
Сегодня около шести вечера, когда сумрак рисовал тени на зеркалах ко мне заглянул чужой сон….. Сон из другого места…. Сон… Я расскажу его тебе по частям весной… и к лету он умрет во мне, чтобы жить крыльями махаона, парящего в летнем небе. Когда-то он приснится кому-то еще… Сон из Книги….

2.
Снег, страшный, как тогда. Порывами, мелкой крупой, что сбивает с ног. Резкими взмахами кисти, судорогой агонии далекого ангела, бичами хлестких ударов, порезами от маленьких бритв, что так были привычны когда-то для рук. Мелким горохом сыпет с неба, облаком белого тумана обволакивает мир, стена белая летит северным ветром и падает на черную слякоть новой зимой. Стена снега. Вторая зима. Самая коварная зима в году – зима в марте. Предательское тепло резко сменяется порывами ледяного ветра и снова возвращается зима. Ледяные бабочки снежинок закручиваются спиралью кокона, снежные шмели жалят черное небо жесткими укусами и небо сочится черной кровью. В такую ночь хорошо умирать – это идеальный день для смерти. Будет казаться, что весь мир умирает с тобой. Ты тихо глотаешь таблетки и видишь как где-то в другом месте ты падаешь на колкий наст снега, а на твое лицо падают крылья из крохотных льдинок неведомых бабочек. Злой ветер срывает покровы с твоего тела и кости обнажаются в девственной чистоте белого. Порывы жгучих укусов впиваются в тело и твоя плоть раскрывается маленькими ранками из которых сочатся капли крови, так похожие на красных муравьев. Капли крови медленно набухают на коже бисером рисунка и разбегаются красными муравьями по плотному снегу. А сверху на лицо с уже навечно раскрытыми глазами с расширившимися зрачками падает снег. Колючие иглы снега умирающей зимы. Зима умирает и в агонии пытается забрать тебя с собой. Именно в такую ночь Королева нашла своего Кая – это был ее последний глоток, сдобренный щедро горьким привкусом тоски и с запахом меди на губах. Желание опутывает сознание липкими нитями неизбежного и ты заворожено смотришь в окно. Желание – открыть окно и раскрыв крылья закружится в танце злых снежинок. Только ты точно помнишь, что крыльев у тебя никогда не было. Но это не имеет значения, просто открыть окно – широко, так чтобы ветер ворвался в комнату сбивая с ног, опрокидывая лампы, гася огонь и сметая все мелкие предметы – открыть окно и лететь вверх, даже если знаешь, что на самом деле будешь падать вниз. Отдать бесконечность времени за секунду полета. А потом смотреть в небо и чтобы ледяные шмели роняли свои прозрачные крылья на лицо. Лежать на сером асфальте, распластавшись сломанными костями, раскрывшись дикой лилией с хищным оскалом ребер и смотреть как снег падает на лицо, покрывая его коркой льда. Лежать на сером асфальте сломанной куклой и ждать когда снег скроет уродство изломанных линий твоего тела белым покровом, пока не останется только сугроба, который стает в апреле грязью акварельных красок. Твое тело просто стечет талым снегом в апрельские ручьи оставляя размытые краски от когда-то живой жизни, как художник выливает воду из маленькой баночки для чистоты кистей, так апрель смоет пятно от твоего тела с асфальта. Красный, черный, бледно телесный стекут бурой смесью и растворятся в размякшей земле где-то за горизонтом, там где встречаются все ручьи. Желание растворится. Стать частью снежной стены, стать крохотным кирпичиком в череде зимних смертей. Ты знаешь, что каждый день в мире умирает 1200 человек? Ты знаешь, что существует 800 мотиваций и 83 способа для осознанной смерти? И ты знаешь?, знаешь что есть только одна причина, ради которой это нужно делать? – «невыносимость жизни», диагноз расплывчатый, но столь же древний как само время. Желание – стать частью снежного урагана и рассыпаться на тысячу крупных хлопьев. Стать частью. Стать целым. Стать снегом и падать на чье-то лицо обращенное к небу улыбкой в которой смешались краски ужаса и бесконечного счастья. Желание. Пульсирует в висках холодными искрами, долбит в позвоночник шахтерской киркой, поет в сознании песней черных крыльев, ноет в пальцах судорогами суставов. Желание…. Стать белыми перьями умирающего ангела, которого прибивают на крест где-то в глубине черного неба. Желание… впиться окровавленными губами в твои губы и выдохнуть жизнью в глубину тебя злым смехом: «а все-таки найдено мое невозможное, найдена дверь ведущая в сны». Желание выдохнуть холодными губами, с черной коростой в уголках, в твои губы последним поцелуем, растянув его на вечность между жизнью и смертью. Желание выдохнуть, когда ветер забивает легкие через открытые в агонии уродливой ухмылкой губы перьями умирающего где-то в глубине черного неба ангела. Выдохнуть, чтобы выплеснуть из себя жесткие перья, чтобы выплеснуть в крике настойчивость метели в голове, выдохнуть, чтобы горло перестали царапать комья слипшихся чужой кровью перьев. Желание выдохнуть………..

1.
Бам – и палец, указательный, летит с разделочной доски. Медленно протыкает его вилкой и отправляет на сковородку. Масло шипит и начинает пахнуть паленой кожей. Отвратительный запах сгущается в комнате обдавая брызгами крови. Спокойно, медленно добавляет приправ – маленькие баночки, которые нужно потрясти, чтобы молотая трава разлетелась облаком запаха по кухне. Накрывает крышкой и только тогда начинает перевязывать свою руку. Чуть позже выложит широкой лопаткой содержимое сковороды в центр крупной темно синей тарелки и палец, запеченный до состояния когда кожа кажется тонкой золотистой пленкой, с почерневшим длинным ногтем, словно указывающим на что-то. Палец, слегка изогнутый, словно скребущий по дну тарелки, обсыпанный мелкой пылью приправ будет готов. Потом брезгливым движением швырнет тарелку на стол, прямо перед его руками и скажет: «тебе хотелось есть? Ну так и жри. Надеюсь тебе понравится», и будет долго хохотать злым смехом, долго, во все горло, до судорог, пока не остановится и не вцепится в его зрачки. Дождавшись когда он судорожно отведет взгляд, сунет ему под нос руку, теперь больше похожую на птичью лапу, с грязным бинтом в потеках крови и сажи, который тонким слоем прикрывал рану, что просвечивала через решетки ткани уродливым пятном. Сунет ему под нос руку со словами: «А теперь моя рука тебе нравится также?» И уйдет не дождавшись ответа, резко повернувшись на каблуках. А с руки на пол будут падать маленькие капельки крови, словно выписывая буквы на темном паркете – «бойтесь своих же-ла-ний, они могут исполнится». Его будет долго рвать, до слез, желчью, вспышками спазмов разрывающих внутренности. Его будет долго рвать, а потом он устало опустится на пол рядом с мойкой и просидит всю ночь с расширившимися от ужаса глазами, не шелохнувшись, почти не дыша. И лишь в его голове будет биться сломанными крыльями ворона мысль: «Зачем?».

Вспомнила…… привязка к словам – это что-то навязчивое и маниакальное, как игра – сложить слово, сложить слова, сложить образы и посмотреть что получится. Схватить кролика за ухо и почувствовать его суть. Просто. Просто так. Интересно. Смешно и весело. Забавно опять же…. Когда Каем сидела и собирала слово Она в меня начала снегом кидаться… и я почти ее понимаю… рассердилась…. Почти понимаю…..

………..(вздохнув) А что делать? Ну да, мне было интересно, сколько вообще можно собрать слов из одного набора осколков… Я дошла до сотого, а она рассердилась. Заглянула через плечо и спрашивает: «ну и…. собрал? Ты собрал или нет?» А я сказал – не все еще, точно знаю что еще есть. Она брови в удивлении подняла и снова: «какие еще все, одно слово должно быть – только одно, то которое твоё. Собрал и иди. Хватит уже – вечность сидишь и осколками гремишь, как в игру играешь, а это тебе не игра и не проходной двор, это сказка, магия, иллюзия и мечта, а ты не серьезно к делу относишься, и уходить судя по всему не собираешься, а там знаешь ли уже очередь….» Фыркнув развернулась и вернулась на трон. А почему это я не серьезно, очень даже серьезно – чтобы все слова собрать, может тогда и моё найду. Слов много вижу, а моего среди них нет. Каждое из них могло бы быть моим, каждое может мне подойти, но каждое ограниченно только одним выбором. Они все мои, и все не мои одновременно. Пока все не соберу уйти не могу. Помнится я еще попросил инструкцию – может там написано сколько всего должно быть – вот тогда она и кинула в меня сосулькой. Хорошо еще промахнулась, это от злости – прицел сбился. Смешно – а чего спрашивается так злится? Ну да, долго, но между прочим сама бы попробовала собирать все слова из маленького набора осколков. Вот соберу одно – и снова на отдельные брызги рукой перемешаю, снова соберу… Интересно же сколько там всего слов прячется в этих осколках… Просто вот интересно…. И своё слово хочу там найти, нет его там, и во мне нет – а нужно оно мне… Видимо это и есть моё невозможное. Потом еще несколько вечностей с ней вместе искали – тогда она даже смеяться начала, весело же – перебираем, рожи иногда смешные составляем, опять же спокойно без суеты и сцен, и Герды не приходят – тишина в общем и покой, и интерес… А потом когда собрали вторую сотню слов она встала, вздохнула грустно и на троне скорчилась, ну как ребенок. И плакать начала, чем меня потрясла до глубины души. Спрашиваю: «ну что ты, ну зачем… ну не плач…. Ну хочешь брошу…..» - еще что-то глупое, но утешающее шептал ей, а она плакала. И так главное сильно – с чувством, с надрывом, рыданиями захлебываясь, а я как идиот последний стоял и ни черта в этом мире не понимал. Бормотала там что-то не разборчивое о том, что нельзя так – нельзя к ней так отстраненно, обидно это, и очень, что нельзя вечностями одно и то же каждый день – каждый день скрип осколков, когда они в пазы вставляются, нельзя так, если каждый день и без выходных, что тошнит ее уже от этого всего и что я еще хуже чем она, во мне даже вроде бы как и веселья-то нет – только б собирать слова глупые… еще было что-то о том, что она лучше на каток пойдет, или Гердой заделается ибо нельзя так жить. Вот последнее было очень отчетливо. А я стоял идиотом и все что смог сказать – так это: «а ты раньше то что молчала? Если бы ты только сказала, для тебя одной собственно…. Ну и мне конечно тоже интересно было, но в принципе для тебя, как подарок…. А ты плачешь… Не понимаю я видимо ничего...». Когда попытался ее по обыкновению в щечку чмокнуть она меня сначала подушкой, а потом ураганом и за дверь. И захлопнулись двери так резко, что даже несколько сосулек с фасада замка упали. И горгулья хрустальная разбилась… Вот сижу теперь и думаю, и что этим женщинам надо? Хоть и снежная, а нервы как у любой Герды…………..
Мда, образ из утра днем плавно перетек в что-то другое. И смешались в нем на самом деле два разных образа объединенные одним. И я даже знаю почему…………

По минутам неоновыми вывесками.

Записи закрыты для всех и открывать не буду. Если открою то вообще. Если вдруг так захочу. Исключений не будет. Доступ есть только у одного, других не будет. Хотя не думала, что буду закрывать. Все меняется. Как выяснилось нужно что-то только для себя.

А здесь могла бы быть ваша реклама, а раньше была закрытая запись.

Цитата дня – над шизофрениками не плачут, это – их обычное состояние.
Мысль дня: интересно тогда был снег в этот же день, и холодно, очень холодно было, была зима, а сейчас тепло и снега почти нет, он уже растаял почти целиком. Мир незаметно изменился за прошедшее время. Тогда была зима, а теперь в это же время весна. Символично – напоминает о том, что нельзя слишком долго ждать. Опять же как обычно – если хочешь соблюсти ритуал полностью, то это будет именно в тот момент когда это сделать вообще не возможно. Смешно.
Самосознание – как-то вот всё резко, и в одну стороны от лезвия бритвы и в другую. Хотелось бы как-то медленнее, мягче, чтобы хоть понять до того…. а не после……

Бред, видимо шизофреника, (впрочем определения ничего не решают) или там где-то ближе к концу я прошу прощение… впрочем нет, как обычно не прошу… просто стою с наиглупейшим выражением со словом «мур?» в глазах. Просто вот забираюсь на колени и заглядывая в глаза с дебильным выражением лица пытаюсь потереться щекой…. «Муур, или нет?»…. Это из серии – меня всё еще любят или уже нет…. Мууур? Или нет?.. наконец-то теги

А здесь ничего быть не могло, потому что это на самом деле дырка на месте вырванного из блокнота листа.

Фикция. Без идейная и для порядка.

.....

Придумана новая сказка, записывать только не хочется. Мысли похожи на пьяных олений Санты – тупо перебирают копытами заваливаясь на бок. Тянут криво сбитую тележку на дне которой валяется грузный пьяница в грязной красной куртке с пятнами от рвоты. Старый, оборванный и грязный. Орет противным голосом похабные песни и ругается когда тележка подпрыгивает на кочках. Пьяные олени Санты – сваленная шерсть, бока с выпирающими костями, словно мешки, набитые мусором, и тупо перебирают стертыми копытами…. Смешно балансировать на грани, чувствуя оба состояния, действительно смешно. Правда утомительно. Очень выматывает. Впрочем, уже не важно – нужные слова родились сегодня днем. Коротко и по существу…. Интересно как называется состояние после усталости? Вот если переходишь порог дальше, за усталость, есть ли слово для этого? Это тоже не важно. Наплевательское отношение порождает наглость, да, я перехожу все границы – мне просто плевать. Мне абсолютно не важно. Смысл притворятся? Смешно, как правда, когда в лицо, когда спокойно и отстраненно, выбивает из колеи. И это тоже не имеет значения. Свобода – это когда на всё плевать. Когда ничто не имеет значения.

1.03.04. 14.53
Утром в полдень пронзили двумя тонкими лезвиями. Одно прошло наискось от желудка к сердцу и пробило дыру. Второе крест на крест с другой стороны, но чуть ниже. Улыбнулась, подумав: «а может быть вот так просто? Может уже?» и задохнувшись – «черт возьми, но как все-таки больно то». Замерев в неподвижности, судорожно пыталась сдержать смех, который начал душить – смешно: сначала просить, а потом возмущаться, что слишком больно. Во сне снились ленты багрово-алого цвета. На тонких деревянных палочках. Длинные ленты, которые я пыталась закрутить на палки. Через несколько часов спицу вставили в сердце – хорошо так вставили, душевно. С чувством, и боль от пробитых в полдень дыр в теле тут же отозвалась шипением. Теперь знаю – это были толстые иглы, сапожные, для сапог великана. Сталь с про вздетой в нее лентой цвета крови. А вот в сердце воткнули булавку. Где-то далеко кто-то вставляет булавки в восковую куклу в надежде влить в меня проклятие – а вот и не выйдет. Зря стараетесь. Хотя больно. И главное резко так – мгновенно и быстро. Точно в центр. Между ребрами. (смех) Пульсирующий мягкий комок пронзен булавкой с завершением в виде глаза, и становится маленькой птичкой проткнутой веткой. Птичка бьется на сухом копье и ветка дрожит. Крохотные перья на груди окрашиваются кровью, а голову тянет влево. Чем больше бьется, тем острее ощущается боль внутри – ветка скрежещет по костям, раздирает сосуды, быстро увеличивающаяся дыра наполняется кровью и тельце брызгает каплями как слишком сильно сжатый в руках персик. Крохотные перышки, крохотные капли крови – каждый по отдельности. Перья топорщатся от напряжения, а капли зависают на остриях пуха. Где-то там маленькая кукла, слепленная из воска пытается заменить меня. Почти вижу как на том конце провода огнем вспыхивает фигурка опаляя руки владельцу. Почти вижу. Яркое пятно огня, расплавленный воск выгоревший до плотного черного комка и руки с пузырями ожогов. (рассмеялась) Правда теперь в сердце дырка. А между прочим оно у меня давно после мышьяка, а значит не может восстановится, не зарастет, так и будет с дырой. Хорошо хоть не насквозь, а то можно было бы про вздеть ленточку и носить на браслете…. На лодыжке…. Било бы меня по щиколотке и мягко клацкало – шаг-клацк, шаг-клацк. А еще можно было бы рядом бубенчик, тогда была бы уже мелодия. А еще рядом палец, указательный, мумифицированный, для глухого звука. И глиняную фигурку птички. Вот и музыка была бы всегда со мной. Дырка в сердце, между прочим, осталась. Правда там уже давно много дырок, теперь новая появилась. Не сердце, а пластмассовый еж для иголок – маленькие дырочки с четко заточенными краями, чтобы булавки вставлять. Бамц – это булавку вставили в левый висок, а вот и не удачно. Там у меня давно уже дыра насквозь, через правый. Там даже серебряная трубочка для этих целей вставлена – чтобы вставлять лезвие, по краям которого ленты висят. Чтобы красивошно было (хихикает). Так что – это привычно. А еще можно груз повесить – чтобы вытягивать… ну что-нибудь, не важно что. Потом рука наметила новую цель – между легкими, чуть ниже гортани, но рука дернулась и попала в правое легкое – в верхний угол. Застряла булавка между ребрами и погнулась. Теперь не вытащишь. Косо вот вставляешь – (погрозила пальчиком) не хорошо. Не правильно, нужно по прямым линиям, чтобы дырки были симметрично. Чтобы рисунком, а так – фу. Тренироваться нужно.