Писатель, переводчик и один из крупнейших поэтов XX века — Борис Леонидович Пастернак родился 10 февраля 1890 года и, конечно, февраль был для него особым месяцем. Своё самое любимое и, пожалуй, самое знаменитое стихотворение «Февраль» он впервые написал в 1912 году, когда ему было 22 года. Первый куплет родился как будто его кто-то продиктовал. К остальному тексту он возвращался всю жизнь.

Наиболее существенные правки поэт внёс в стихотворение, когда ему исполнилось 38, а затем 55 лет — кризисные моменты в жизни человека, когда меняется его мировоззрение и происходит переоценка ценностей.

В 1945 году поэт включил в сборник «Избранное» новый вариант произведения, однако спустя десятилетие вернулся к прежней его редакции. Таким образом «правильный» с точки зрения самого Пастернака «Февраль» — это стихотворение в редакции 1928 года. Сравнивать его с более ранним вариантом очень интересно: меняется всего несколько слов, но какие разные ощущения от мгновения пойманы юношей и зрелым человеком!

Можно сказать, что это стихотворение — слепок изменчивой жизни, отражающий внутреннюю и внешнюю реальность через впечатления, пойманные «на лету».

 
Леонид Осипович Пастернак. Портрет сына Бориса. 
Около 1917. Бумага, итальянский карандаш

***

Февраль. Достать чернил и плакать! 
Писать о феврале навзрыд, 
Пока грохочущая слякоть 
Весною черною горит. 

Достать пролетку. За шесть гривен, 
Чрез благовест, чрез клик колес, 
Меня б везли туда, где ливень 
Сличил чернила с горем слез. 

Где, как обугленные груши, 
На ветках, — тысячи грачей 
Где грусть за грустию обрушит 
Февраль в бессонницу очей. 

Крики весны водой чернеют, 
И город криками изрыт, 
Доколе песнь не засинеет 
Там над чернилами навзрыд.

1912

***

Февраль. Достать чернил и плакать!
Писать о феврале навзрыд,
Пока грохочущая слякоть
Весною черною горит.

Достать пролетку. За шесть гривен,
Чрез благовест, чрез клик колес,
Перенестись туда, где ливень
Еще шумней чернил и слез.

Где, как обугленные груши,
С деревьев тысячи грачей
Сорвутся в лужи и обрушат
Сухую грусть на дно очей.

Под ней проталины чернеют,
И ветер криками изрыт,
И чем случайней, тем вернее
Слагаются стихи навзрыд.

1928

Пользователь инстаграм maax_sf ходит по квартирам старого фонда Петербурга в поисках дореволюционных артефактов. Попутно он фотографирует старые питерские коммуналки и напоминает нам, какая красота дожила до наших дней! Конечно, многое безвозвратно разрушено, что-то попало в  руки ценителей и реставрируется. А большинство – эксплуатируется в обычном порядке. Люди привыкли и не замечают всю эту роскошь – что-то подкрашивают, замазывают, приколачивают и живут обычной жизнью. 

Надежда Тэффи (урожденная Лохвицкая, по мужу — Бучинская) свой путь в литературу начала в тринадцать лет, и притом с весьма решительными намерениями, — поехав к Льву Толстому с просьбой внести изменения в «Войну и мир», так как ей хотелось, чтобы Андрей Болконский не умирал. Но увидев писателя в его доме, она от волнения смогла только протянуть ему фотографию для автографа. 

Ещё до революции она стала всеобщей любимицей. Её называли «королевой русского юмора», однако она никогда не была сторонницей смеха ради смеха, но всегда соединяла юмор с грустью и остроумными наблюдениями над жизнью. 

Её читали во всех слоях русского общества — от мелких конторских служащих до самого государя императора. 

К 300-летию царствования дома Романовых у Николая II спросили, кого бы из русских писателей он хотел бы видеть в юбилейном сборнике. Ни минуты не задумываясь, государь изрек: «Одну Тэффи!»

Её талант ценили Керенский и Ленин, а Распутин пытался сделать своей любовницей, правда, безуспешно. Её творчество хвалили Александр Куприн, Дмитрий Мережковский и Фёдор Сологуб.  Писатель и современник Тэффи Михаил Осоргин считал её «одним из самых умных и зрячих современных писателей».

Воскресные газеты с её фельетонами зачитывались до дыр. Анекдоты «от Тэффи» были столь же популярны, как и духи, названные в её честь.

Тэффи в Москве. Фото Миттерера

Как-то раз Бунин обратился к ней, уже немолодой женщине, с каламбуром:
— Надежда Александровна! Целую ваши ручки и прочие штучки.
— Ах, спасибо, Иван Алексеевич, спасибо! Спасибо за штучки. Их давно уже никто не целовал! — не задумываясь, ответила польщенная Тэффи.

Другой анекдот «от Тэффи» сохранил Георгий Адамович: «Тэффи, чуть-чуть смеясь глазами, но с самым деловитым и серьёзным видом рассказывает:

— Сижу я вчера вечером в кафе, против монпарнасского вокзала. Вдруг вижу, из бокового зала выходят много пожилых евреев, говорят по-русски. Я заинтересовалась, остановила одного и спрашиваю, что это было такое… А это, оказывается, было собрание молодых русских поэтов».

После эмиграции сатира и юмор постепенно перестали доминировать в её творчестве, наблюдения над жизнью приобрели философский характер. Символический картинкой эмигрантской жизни стала сцена из рассказа «Ке фер?» («Что делать?») — о герое, русском генерале-беженце, который, выйдя на Плас де ла Конкорд, «посмотрел по сторонам, глянул на небо, на площадь, на дома, на пёструю говорливую толпу, почесал переносицу и сказал с чувством:
— Всё это, конечно, хорошо, господа! Очень даже всё хорошо. А вот... ке фер? Фер-то ке?»

Анекдоты, говорила Тэффи, смешны, когда их рассказывают. А когда пересказывают — это трагедия.

Она умерла в 1952 году и была похоронена во Франции на русском кладбище Сен-Женевьев де Буа.

В 1958 году известный психоаналитик и социальный критик Эрих Фромм рассказал на американском телевидении, чем опасен капитализм, почему мы перестали чувствовать любовь, ненавидим свою работу и вынуждены продавать свою личность, как вещь на рынке товаров. «Теории и практики» выписали из его видеоинтервью самое главное.

Капиталистическое желание жить среди изобилия сбило человечество с правильного пути. Мы начали доминировать над природой — производство товаров стало для нас самоцелью, так же как и бесконечное накопление благ. Если спросить американца, как он представляет себе рай, скорее всего, он расскажет вам про бесконечный универмаг, где каждую неделю появляются новые товары, и у тебя есть достаточно денег, чтобы все их купить.

Работа человека стала в значительной мере бессмысленной. Человек не имеет к ней никакого отношения и часто является всего лишь элементом в системе массовой бюрократии. Многие люди ненавидит свою работу, потому что чувствуют себя в ловушке — большую часть своей энергии они тратят на то, в чем сами не видят никакого смысла. Продавцы навязывают бессмысленный товар, который необходимо распространять, даже если он не нужен покупателю, и ненавидят его за это.

Рыночная ориентация проникла в нашу личную сферу. Часто наше общение напоминает обмен вещами на рынке. Класс белых воротничков — все, кому приходится манипулировать людьми, знаками и словами — вынужден вступать в сделку по продаже собственной личности. Ценность этих людей определяется той ценой, которую готов заплатить рынок. Если они оказываются невостребованными, то остаются один на один с чувством собственной неполноценности.

Любовь стала для нас редкостью. Мы окружили себя сентиментальностью, влюбчивостью, мы предаемся иллюзиям любви, не испытывая настоящих, глубоких чувств. Это происходит из-за того, что мы постоянно имеем дело с вещами и обеспокоены успехом, деньгами, средствами для достижения целей. Чтобы обеспечивать работу капиталистического общества, мы создали класс очень образованных, умных людей, но внутренне они безумно истощены.

Наши ценности все чаше расходятся с нашими представлениями о них. Для большинства людей равенство — это одинаковость, и ты становишься неполноценным, если отличаешься от большинства. На само деле, если не использовать богословскую лексику, равенство заключается в том, что человек не может быть средством для достижения цели другого человека. Каждый из нас является самоцелью в этом мире.

Наши представления о счастье не должны заключаться в безграничном потреблении. Они должны быть результатом подлинных, интенсивных, творческих связей, внимания и отзывчивости к себе, природе, другим людям, ко всему в жизни. Счастье не исключает печали. Человек может чувствовать печаль — главное, что он реагирует.

Из: «Теории и практики»