Немного жертвенности+Тэм
«…Потом ведьмак говорил, говорил тихо и долго, а глаза Глазка были полны слез.
А потом, о боги, они сделали это. Он и она.
И всё было прекрасно...
…Лютик, глядя на угасающий костер, ещё долго сидел один, тихо потренькивая на лютне.
Всё началось с нескольких тактов, из которых сложилась красивая, спокойная мелодия. Стихи, соответствующие мелодии, рождались одновременно с нею. Слова вплетались в музыку, застывали в ней, как мушки в прозрачно-золотистых кусочках янтаря.
Баллада рассказывала о неком ведьмаке и некой поэтессе. О том, как ведьмак и поэтесса встретились на берегу моря, под крики чаек, как полюбили друг друга с первого взгляда. О том, как прекрасна и сильна была их любовь. О том, как ничто, даже смерть, не в состоянии было уничтожить эту любовь и разлучить их.
Лютик знал – мало кто поверит в историю, рассказанную балладой, но не грустил об этом. Он знал, что баллады пишут не для того, чтобы им верили. Их пишут для того, чтобы волновать сердца.
Спустя несколько лет Лютик мог бы изменить содержание баллады и написать, как всё было на самом деле. Но не сделал этого. Ведь истинная история не взволновала бы никого. Кому хочется слушать о том, что ведьмак и Глазок расстались и больше уже никогда не встретились? О том, что четыре года спустя Глазок умерла от оспы во время бушевавшей в Вызиме эпидемии? О том, как он, Лютик, пронес её на руках между сжигаемыми на кострах трупами и похоронил далеко от города, в лесу, одинокую и спокойную, а вместе с ней, как она и просила, две вещи – её лютню и её голубую жемчужину. Жемчужину, с которой она не расставалась никогда.
Нет, Лютик оставил первоначальную версию баллады. Но всё равно так и не спел её. Никогда. Нигде. Никому…»
Hеспетая баллада Лютика
Не проси меня петь о любви в эту ночь у костра.
Не проси называть имена – ты же понял всё сам.
Не сули за балладу неспетую горсть серебра,
Всё равно эту тайну я странник тебе не отдам.
Слышишь, – сказка лучом по скалистым скользит берегам,
И Судьба затаилась, растеряно Нить теребя.
Лишь холодные волны всё также бросалось к ногам.
Только белые чайки носились, о чём-то скорбя.
Менестреля крылатое сердце легко поразить,
И метался в лучистых глазах сумасшедший огонь.
Он стоял, без надежды её полюбить,
Бесполезный клинок по привычке сжимала ладонь.
И была их любовь, словно пламя костра на ветру,
Что погаснет под утро под мелким осенним дождём.
Пусть когда-нибудь в песне счастливой поэты соврут,
Но я знаю – лишь день, только день они были вдвоём.
А с рассветом их вновь развело перекрестье путей.
Он ушёл, а её через год забрала к себе смерть.
Как сказать, может, он даже помнил о ней,
Но о смерти её даже я не смогу тебе спеть.
А на сердце осталась туманом глухая тоска,
Только время поможет потерю и боль пережить.
Не узнать никому, как я мёртвую нес на руках
Потому, что об этом я песню не смею сложить.
