канешна букаф много и четать вряд ли кто либо буит...но не выложить не могу, ибо кому надо тому надо!
Интервью одного фронтовика
Г.К. – Как война ворвалась в Ваш дом?
Е.Г. – Я родился в 1921 году, в городе Витебске. Мой отец, до революции, был членом боевой организации партии эсеров-революционеров. После 1917 года он отошел от какой-либо политической деятельности, трудился простым служащим. Осенью 1937 года, отца арестовали, и уже через неделю, после второго допроса, он был приговорен Особым Со-вещанием к расстрелу. Приговор привели в исполнение в январе 1938 года. Об этом я уз-нал совсем недавно. А тогда, получили уведомление, со стандартной фразой на бланке: «Осужден на 10 лет, без права переписки». Так, в один час, из комсомольца-патриота я превратился в изгоя, с клеймом: сын «врага народа». Чтобы вы представили, насколько велики были масштабы репрессий, приведу простой пример. Из тридцати моих однокласс-ников, у восьми был арестован один из родителей, а у Вани Сухова посадили и мать, и от-ца. Хорошо, что хоть нашу семью не выслали, и меня даже не исключили из школы. Окон-чил десятилетку и работал инструктором технической школы при Дворце пионеров. При-шел срок призыва в армию, но меня не призвали, лишь зачислили в запас второй катего-рии. Это означало, что даже в военное время, мне нельзя давать в руки оружие. Я еще не осознал тогда полностью, что Советская власть мне не доверяет, и по своей наивности да-же подал документы на поступление в Высшее Военно-Морское Училище. Помню только, как военком грустно покачал головой, не говоря ни слова, принимая мое заявление. Одним словом, к началу войны, все мои друзья служили в кадровой армии, а я работал, и учился на первом курсе физмата Витебского пединститута. Когда объявили о начале войны, сразу явился в военкомат. Сказали: «Жди повестки, о тебе не забудем». Из студентов института сформировали истребительный батальон, вооружили старыми бельгийскими винтовками без штыков, и послали на патрулирование улиц. Уже через неделю приказали сдать ору-жие, и наш батальон расформировали.3 июля 1941 года услышали обращение Сталина к советскому народу, знаменитое: «Братья и сестры! Победа будет за нами!», и впервые по-няли всю серьезность нашего положения, почувствовали, что война будет долгой и тяже-лой. Через город шли беженцы. Но никто не отдавал распоряжение об эвакуации. 8 июля привел на вокзал мать с маленькой сестренкой, и брата-инвалида. На перроне стоял пасса-жирский поезд, оцепленный вооруженными красноармейцами, а в привокзальном сквере ожидали посадки на поезд семьи командиров Красной Армии. Все эти семьи посадили в вагоны, никого другого к поезду не подпустили. Появился немолодой, незнакомый майор, взял наши вещи и сказал: «Идите за мной». Провел мимо охраны, открыл дверь тамбура и буквально затолкал моих родных внутрь. Последнее, что он сказал: «Не покидайте поезд ни при каких обстоятельствах». Я не знаю имени этого благородного человека, но ему моя семья обязана жизнью, он спас моих родных от неминуемой смерти. Мать, до конца жизни, каждый день молила Бога за этого человека. Вернулся с вокзала, пошел платить за кварти-ру и электричество, сдал книги в библиотеку. Собрал дома какие-то пожитки и вновь при-шел в военкомат. А там никого, все работники уже сбежали. Висит на стене сиротливо картина «Ворошилов и Горький в тире ЦДКА», да ветер гоняет ворохи бумаг… Пошел в штаб 27-й Омской Краснознаменной дивизии, стоявшей в Витебске. Пусто… А на сле-дующий день немцы несколько раз бомбили город. Тогда я впервые увидел убитых жен-щин и детей, лежавших на городской мостовой… По всему городу полыхало зарево пожа-ров, а на другом берегу Двины, через виадук входили немецкие танки. Гремели взрывы, подорвали мост и электростанцию. На центральных улицах зияли разбитые витрины про-довольственных магазинов. Вдруг услышал цокот копыт. На бричках на городскую пло-щадь въезжал крестьянский обоз. Мародеры… В своем большинстве женщины. На лицах смесь смущения и азарта…
Никакой обороны города не было. Только на одном из городских перекрестков, я увидел пулемет «максим» и старшего лейтенанта, преподавателя военного дела в нашем институ-те. Он кричал: «Ничего! Сейчас мы этим гадам покажем!». Рядом с ним стоял молоденький красноармеец, в необмявшемся еще новеньком обмундировании, и смотрел на лейтенанта умоляющими глазами. С пулеметом против танков… До войны в Витебске проживало поч-ти сто восемьдесят тысяч человек, а когда наши войска, в 1944 году освободили город, в нем было совсем мало людей.
Г.К. -Как Вам запомнились горькие дороги отступления?
Е.Г. – Самое страшное, что навстречу фронту, шли тысячи мужчин в гражданской одежде .Нет , они не искали полевые военкоматы… Это переодетые дезертиры возвращались по домам. Никто из них этого не скрывал. Становилось жутко на душе от масштабов массово-го предательства…
Как шли по дорогам толпы беженцев, под непрерывными немецкими бомбежками расска-зано уже не мало. На обочинах лежали тела людей погибших при бомбежке, никто их не хоронил. Иногда, все происходящее напоминало «театр абсурда». По одной дороге бредем мы, а параллельно нам движется немецкая танковая колонна. Танки облеплены немецкой пехотой, солдаты показывают на нас пальцами и гогочут… Когда стало ясно, что мы в пол-ном окружении, многие повернули назад. Я шел всю дорогу с двумя гродненскими комсо-мольцами, но и они не выдержали лишений и испытаний. Пошли к себе домой… Нам, на головы, немцы листовки с воздуха сыпали. Мол, Москва взята, Красная Армия разбита. Бей жидов – комиссаров и так далее. Многие начали верить, написанному в листовках. Встретил еврейскую семью, возвращавшуюся в Витебск. Мать, отец и трое детей. Стар-ший сын – паренек, лет семнадцати. Уговорил его родителей, отпустить сына со мной. Встретил его после войны. Он воевал, был несколько раз ранен, вся грудь в орденах. Спро-сил о семье… Все его родные расстреляны в гетто…
Еды у нас не было. Питались земляникой, да еще иногда в деревнях добрые люди давали краюху хлеба. Мои ботинки разбились, и я шел босиком. Сердобольный дед в одной из деревень дал мне лапти. Вышли к своим в районе города Ярцево, там не было сплошной линии фронта. На станции выгружалась хорошо экипированная и вооруженная дивизия, прибывшая с Дальнего Восток. Это производило внушительное впечатление. Я испытывал ощущения близкие к потрясению. Стали просить о зачислении нас в эту дивизию. Приве-ли к начальнику особого отдела. Я все о себе честно рассказал. А пожилой особист мне говорит –«Иди сынок, ты еще успеешь повоевать».Вот так , в лаптях ,дошел до Москвы , к дальним родственникам матери.
Пришел в райвоенкомат. Все командиры вокруг меня сгрудились, просят рассказать о уви-денном за эти месяцы отступления. Показываю на карте, где выходил из окружения, рас-сказываю, что творится на дорогах войны. Сразу же нашлась «добрая душа» и позвонила, «куда надо». Через полчаса в комнату зашли два сотрудника НКВД. Посадили меня в «эм-ку» и привезли в свой райотдел. Там я снова пересказал всю свою «одиссею». Эти чеки-сты оказались порядочными людьми. Меня отпустили , посоветовав никому ничего не го-ворить о пережитом, и даже дали адрес Московского городского педагогического инсти-тута.. А запросто могли к «стенке поставить», с формулировкой – «за пораженческие на-строения и вражескую пропаганду».
Пришел в МГПИ к директору института Котлярову. Он приказал зачислить меня на вто-рой курс и даже выделил место в общежитии института на Трубной площади. Вскоре нас пересилили в другое здание, а общежитие отдали особому диверсионному отряду, нахо-дившемуся в стадии формирования. Там были замечательные ребята, стали звать к себе в отряд. Снова особисты со мной беседовали, но в отряд отбирали только тех, у кого родст-венники не находились на оккупированной территории. А я ,не мог назвать адрес родных, поскольку не имел малейшего понятия где они и успели ли вырваться из немецких лап. Так что диверсантом-партизаном я не стал. В военкомате сказали: «Жди, когда понадобишься, вызовем». А вызвали меня только весной 1942 года.
Г.К. – Как выглядела Москва осенью 1941 года?
Е.Г. – В середине октября пошли слухи, что фронт прорван, а Сталин и правительство из Москвы сбежали. Да говорят, что еще Левитан, якобы, выступая со сводкой по радио, все-го лишь один раз оговорился, сказал: «Говорит Куйбышев», вместо дежурной фразы: «Го-ворит Москва». Начальство на многих предприятиях погрузило семьи в грузовики и оста-вило столицу. Вот тут и началось… Горожане дружно кинулись грабить магазины и склады Идешь по улице, а навстречу красные самодовольные пьяные рожи, увешанные кругами колбасы и с рулонами мануфактуры под мышкой! Но больше всего меня поразило сле-дующее – очереди в женские парикмахерские… Немцев ждали… Вся территория в радиусе несколько километров вокруг Казанского и Курского вокзалов, была забита кричащими и плачущими людьми, грузовыми машинами, дикая паника, многие стремились уехать из города любой ценой. Помню как по Шоссе Энтузиастов, единственной дороге на Муром и Владимир, молча проходили десятки тысяч людей. Но уже 16 октября власти спохвати-лись и постепенно навели порядок в Москве. На улицах появились усиленные патрули. В городе формировали добровольческие коммунистические дивизии. Навстречу своей горь-кой и трагической судьбе шли отряды гражданских людей, вооруженных старыми винтов-ками и охотничьими ружьями. Шли пожилые люди, семнадцатилетние юнцы и множество мужчин интеллигентного вида в очках (до войны «очкариков» в армию не призывали).
Г.К. – Как начинался Ваш армейский путь?
Е.Г. – Призвали меня 2-го мая 1942 года. Как я только переступил порог комнаты, где за-седала призывная комиссия, председатель, узрев в моем лице семитские черты, сразу начал спрашивать: «Студент? Какой факультет? Куда хочешь, в танки или в артиллерию?».В на-роде бытовало «мнение», что все евреи, как минимум с десятилетним или высшим образо-ванием…Не дожидаясь моих ответов, председатель комиссии вынес «вердикт»: «Пойдешь в танкисты!». С военкоматов требовали отправлять в части, где боевая деятельность связа-на с применением техники, только образованных людей. А их в то время в стране было не так уж и много. Например, в стрелковых полках, крайне редко можно было встретить сре-ди солдат и офицеров человека, окончившего ВУЗ до войны. Разве что полковой врач-еврей, да инженер полка… Отправили меня в Казань, в 24-й учебный запасной танковый полк .Готовили из меня стрелка-радиста. Занимались мы подготовкой к боевым действиям на танках «Валентайн». Все танки были выкрашены в грязно-желтый цвет, видимо предна-значались, для боевых действий в пустыне. До сих пор с ненавистью вспоминаю танковый пулемет конструкции Брена. Этот пулемет весил килограмм двадцать и при тренировках покидания танка, я был обязан, хватать с собой эту «дубину» и бежать с ней дальше, ими-тируя атаку в пешем строю. За неделю до отправки на фронт, подошел ко мне комиссар полка и заявляет –«Решили выбрать тебя комсоргом, через два часа митинг. Готовься вы-ступить с обращением к бойцам». Честно говорю ему: «Мой отец осужден, как "враг на-рода»…« Лицо комиссара побелело, он молча развернулся и ушел. В тот же день меня вы-звали в строевую часть , зачитали приказ об отчислении из полка и дали направление в запасной стрелковый полк дислоцировавшийся в поселке Суслонгер Марийской АССР. Многие вспоминали это место с тоской и злобой. Десятки длинных, землянок, каждая на целую роту, 2-х этажные нары, вместо постелей настилали лапник. Кругом дремучий лес. Обилие злых кусачих комаров. Народ в полку, почти поголовно дикий и полуграмотный, призван из лесной и таежной глубинки .Вся боевая подготовка заключалась в маршировке на плацу с деревянными палками в руках!!!Винтовок не было!В день давали 600 граммов клейкой массы под названием "хлеб».Баланду в обед нальют, было видно дно эмалиро-ванной миски , так что не пользуясь ложками, пили баланду через край миски. Подошел ко мне командир батальона, пожилой человек, из «запасников». Предложил остаться в ба-тальоне штатным писарем, обещал, что до конца войны, в тылу вместе «прокантуемся». Я отказался и, уже на девятый день пребывания в Суслонгере, ушел с маршевой ротой на фронт.
Г.К. – На какой фронт Вы попали? Где приняли боевое крещение?
Е.Г. – Попал я под Сталинград, в донские степи. Фильм «Они сражались за Родину» пом-ните? Тяжелая пора для всей страны и для нашей армии. Наш 594 стрелковый полк 207 Стрелковой Дивизии, занимал оборону северо-западнее Сталинграда. Бои были настолько кровопролитными, что после недели пребывания на передовой я не верил, что еще жив и даже не ранен! Сделал «головокружительную карьеру», уже на третий день командовал отделением, в котором осталось четыре бойца вместе со мной. Остальные семь бойцов моего отделения выбыли из строя уже в первых боях. А еще через пару недель принял взвод, уже в сержантском звании.
Иногда было так тяжело, что смерть казалась избавлением. И это не пустые слова…
Бомбили нас почти круглосуточно. Люди сходили с ума, не выдерживая дикого напряже-ния. Бомбежка по площадям… Мне за войну пришлось десятки раз бывать под бомбежкой. На так называемом «Миусском фронте», на Самборских высотах, Матвеевом Кургане, Са-ур-Могиле, в Дмитровке, по ожесточению и упорству боев названной «малым Сталингра-дом», и еще много где… Но то, что довелось испытать в донских степях! Хуже нет кассет-ного бомбометания. Двухметровый цилиндр раскрывается, и десятки мелких бомб идут косяком на цель. Неба не видно. Если нет надежного укрытия или под бомбежку в поле попался – пиши пропало. Та бомба, что над тобой отделилась от самолета, – эту пронесет. А вот та, что с недолетом – твоя… Истошный вой летящих бомб… Визг становиться не-стерпимым. Лежишь и молишься: «Господи, если убьют, только бы сразу, чтоб без муче-ний…».
Расскажу просто, об одном боевом дне лета 1942 года. Занимали оборону возле разъезда №564. На путях стоял эшелон сгоревших танков Т-34.Никто не знал , какая трагедия здесь разыгралась и как погиб этот эшелон. Утром пошли в атаку, при поддержке танков и – просто фантастика для 1942 года, – при поддержке огня «катюш». Отбросили немцев на километр, дело дошло до штыковой атаки .Мне осколок попал в лицо, а я, в горячке боя, долго не мог понять почему капает кровь на ложе моей винтовки. Остатки моей роты от-вели назад, в резерв командира полка. Наш танк намотал на гусеницы провод и 2-й баталь-он полка остался без связи. Послали двух связистов, никто не вернулся. Командир полка Худолей приказывает мне: «Комсомол, личным примером, вперед!» Фамилию мою многие не могли выговорить, так прозвали меня «Комсомол», поскольку к тому времени я уже был комсоргом роты. Пополз к подбитому танку. Смотрю, оба связиста убитые лежат. Работа немецкого снайпера. Чуть приподнялся – выстрел! Пуля снайпера попала в тело уже за-стреленного связиста. Лежу за убитыми, двинуться не могу, снайпер сразу убьет… Зажал концы проводов зубами. Есть связь! Мимо ползет комиссар полка Дынин, направляясь в батальон. Это был уже пожилой человек, который будучи комиссаром медсанбата сам на-просился в стрелковый полк. Сердце патриота и совесть не позволили ему находиться в тылу.В атаку ходил наравне со всеми, с винтовкой в руках.Увидел меня , только рукой мне махнул, и в тоже мгновение, ему снайпер прямо в сердце попал .Понимаю, что долго здесь не пролежу, рано или поздно немец и меня угробит. Тут началась заварушка на передовой, обрывки провода скрепил, и под «шумок» вскочил и добежал целым до наших окопов. Пришел на НП батальона , а комбат ухмыляется «Прибыл к месту службы».По телефону, уже передали приказ: «сержант Гольбрайх назначается комиссаром батальона». Попросил поесть. Дали мне в руки котелок, а в нем – невиданное богатство: макароны с тушенкой. Начался артиллерийско-минометный обстрел, я телом котелок закрыл, чтобы комья земли в еду не попали. Рядом окоп артиллерийских наблюдателей, кричат мне: ползи к нам! Пару секунд я замешкался, а потом пополз, пытаясь, котелок поудачней пристроить, а в это вре-мя, в окоп наблюдателей – прямое попадание… До ночи продержались. Отбили три атаки . Вечером был «праздник», принесли воду. Каждому наливали по половине котелка чая.. Хочешь пей, хочешь руки от чужой крови отмывай… Страдали мы очень там от жажды. Знаете, что больше всего запомнилось из событий того дня?
Стоит наш подбитый танк, внутри что-то горит и взрывается. Солдат, судя по внешности, нацмен из Средней Азии, подходит к танку с котелком каши, подвешенным на штыке. С чисто восточной невозмутимостью он ставит котелок разогреть на догорающий танк…
Жизнь продолжается…. Обычный фронтовой Сталинградский рядовой день августа 1942 года…
Г.К. – Вы много раз поднимали солдат в атаку личным примером. Что испытывает чело-век в эти мгновения?
Е.Г. – Поднять бойцов в атаку… Надо вскочить первым, когда единственное и естественное желание – поглубже зарыться, спрятаться в землю, грызть бы ее и рыть ногтями, только бы слиться с ней, раствориться, стать незаметным, невидимым.
Вскочить, когда смерть жадно отыскивает именно тебя, чтобы обязательно убить, и хоро-шо если сразу. Подняться в полный рост под огнем, когда твои товарищи еще лежат, при-жавшись к теплой земле, и будут лежать на земле еще целую вечность – еще несколько секунд… Иной раз посмотришь на небо и думаешь: в последний раз вижу… Нелегко под-няться первым… Но НАДО! Есть присяга, о которой в эти минуты никто не вспоминает, есть приказ, есть долг!
Г.К. – Ваша дивизия почти полностью погибла в боях в августе-октябре 1942 года. Читал воспоминания бывшего переводчика, а затем начальника разведки Вашего полка Ивана Кружко. Он пишет, что в Вашем батальоне оставалось11 «активных штыков». Неужели потери были так велики?
Е.Г. – Дело дошло до того, что полком командовал старший лейтенант, а дивизией подпол-ковник. Потери были страшными, а батальон – один офицер. Присылали пополнение, в основном из Средней Азии. В ту пору была популярной одна, с моей точки зрения, не-удачная хохма. Командир роты просит дать объявление в дивизионной многотиражке. Текст следующий: «Меняю десять узбеков на одного русского солдата». Половина бойцов с трудом понимала команды на русском языке… Дивизию обескровленную расформирова-ли, только сохранили штабы, а нас передали на усиление соседней части. Уже 19 ноября я форсировал Дон в районе хутора Клетский, участвуя в знаменитом наступлении, поло-жившем начало окружению армии Паулюса в Сталинграде. Очень тяжелые бои были в де-кабре, когда танки Манштейна, идя на выручку окруженным, прорвали оборону нашей ди-визии на внешнем обводе кольца окружения. Вот где пришлось со связкой противотанко-вых гранат по кровавому снегу поползать!Прикрывали штаб полка, да только штаб сбежал, нас даже не предупредив, что есть приказ на отход. Задавили нас танками, отходим по ог-ромному снежному полю. Единицы добежали до края поля, а там наши пушки стоят. Мы кинулись на них: «Мать-перемать вашу! Почему не стреляете?!» А у них по три снаряда на орудие, и приказ: стрелять только прямой наводкой! Немцы нас обошли, и к ночи, я остал-ся с группой из десяти бойцов. К тому времени у меня уже был один «кубарь» в петлицах. Бойцы говорят: «Командуй, младший лейтенант, выводи нас к своим». У меня автомат, а у остальных только винтовки, и ни одной гранаты не осталось. Рядом дорога, и по ней очень интенсивное движение немецкой техники. А по полю, где мы лежим, немцы бродят. По-нимаем, что это конец, или смерть или плен. Обменялись адресами, договорились, что если кто выживет, сообщит родным о нашей судьбе. Русские ребята к плену проще относились, мол, ну, что делать, на то и война, всякое может случиться. Но мне, еврею, в плен сдавать-ся нельзя! Стреляться так не хочется… Жить хочется… Говорю солдатам: «Ребята, если в плен нас возьмут, не выдавайте, что я еврей». В ответ – молчание… Я все понял… Ладно, думаю, если сегодня мой черед погибнуть, хоть умру достойно, с оружием в руках. Лежим в снегу, притворились мертвыми, мимо прошли два немецких связиста, ничего подозри-тельного не заметили. Мороз, градусов тридцать, мы в шинелях и ватниках, оставаться дальше на снегу нельзя, иначе замерзнем. Смотрю, идет в нашем направлении здоровен-ный немец, по карманам у убитых шарит. Сержанту, что лежит рядом со мной, показываю знаками: «Брать немца живьем».Немец приблизился, а у моего товарища нервы сдали , он в упор в него выстрелил. Сразу с дороги, пулеметы начали бить в нашу сторону, стреляют из ракетниц. Побежали мы так, что олимпийским рекордсменам не снилось, откуда только силы взялись? Вбегаем в какое-то село, навстречу мне человек в белом маскхалате. Кинул-ся на него, повалил наземь и душить начал, вдруг заметил на шапке звездочку, из жести вырезанную. Еле руки разжал. Бойцы меня оттащили от него. Вот так, к своим проби-лись…
Г.К. – В 1943 году Вы командовали ротой в 999-м стрелковом полку. Кровавые бои на Ми-ус-фронте, освобождение Донбасса… Но Вы не заканчивали пехотного училища или даже полковой школы. Трудно командовать ротой без специальной подготовки?
Е.Г. – Я не думаю, что был идеальным ротным командиром. Но после года на передовой, после командования стрелковым взводом, приказ принять под командование роту – я вос-принял без особого страха. Тем более, что в роте, из-за постоянных потерь никогда не бы-ло больше сорока человек. Да и жизнь ротного на фронте очень короткая. Мне еще сильно повезло, что ротой командовал несколько месяцев, пока не выбыл из строя. Полковой «ре-корд». А потом – сильная контузия, лежал в госпитале в городе Шахты, подхватил вдоба-вок тиф. Долгая история… Вернулся на фронт и попал уже в 844-й СП 267 СД.
Г.К.-Что Вам запомнилось на Миус-фронте?Судя по мемуарной литературе там была на-стоящая «мясорубка».
Е.Г. – Бои там были тяжелейшие, но хотел бы рассказать о другом. На Миусском фронте , я командовал 3-й стрелковой ротой . Первый и может единственный раз за всю войну при-рода сделала исключение, и в этом месте реки левый берег был выше и нависал над поло-гим правым «немецким» берегом. Наши пулеметчики постоянно держали немцев на при-целе. В отместку , противник нас щедро бомбил, а также густо засыпал минами и снаряда-ми. Потери — для обороны –были довольно значительными и мы постоянно просили о по-полнении. Командир полка ругался — «Строевку подаете на полную роту,а воевать неко-му!». Но обещал прислать несколько человек. Строевка – это ежедневная строевая записка о наличии и убыли личного состава и лошадей. Строевка всегда подается вчерашняя – об-щеизвестная хитрость — чтобы получить на несколько порций больше водки и сахара. Под вечер, когда стало смеркаться и из траншеи по горизонту стало хорошо видно , появилась редкая, человек восемь , цепочка солдат. По тому, как идут, можно было издалека понять-пожилые. А куда их девать? Обоз и без них забит беззубыми стариками. Было этим «ста-рикам», впрочем, не более пятидесяти лет, но на фронте зубов не вставляли, вырвут в мед-санбате – и слава богу. Вот и размачивают сухари в котелке.
Атут издалека заметно , как один солдат сильно припадает на ногу.Подошли.Спрашиваю – «Ты что? Ранен что ли? Недолечили?». Отвечает – «Нет, у меня с детства одна нога на семь сантиметров короче». Я опешил и говорю –«Да как же тебя в армию взяли?». А он-
- «Да так вот и взяли. С самой Сибири следую.Куда ни приду: да как же тебя взяли?. И от-правляют дальше.Там, мол разберуться .Вот и пришел».
А куда дальше? Дальше некуда..Передовая…
Г.К. – Бои за освобождение Крыма, чем Вам запомнились?
Е.Г. – Сивашский плацдарм, или как мы говорили: «На Сивашах». Плацдарм между Ай-гульским озером и собственно Сивашем. Просидели несколько месяцев по пояс в гнилой воде, под постоянными обстрелами и бомбежкой. Переправа на плацдарм была длиной примерно три километра, простреливалась на всем протяжении. Снабжение и эвакуация раненых осуществлялись только ночью,тоже под огнем противника.Сидишь в блиндаже , вдруг снаряд влетает , а взрыва нет.Болванка…
Воюем дальше…7 апреля 1944 года получили приказ провести разведку боем. Пошли в ро-ту с комсоргом полка Сашей Кисличко. Попали под артобстрел, меня землей засыпало. Земля спрессовалсь, не отпускает. Кисличко только по шапке на земле меня нашел, начал откапывать. До плеч откопал, я еще живой был. Тут, по нам, новая «порция» снарядов. А у меня из земли только голова торчит, комья земли на нее падают, снова меня засыпает… Старшина мимо проходит, матом белый свет кроет, я кричу ему: «Помоги!», а он оглох от контузии, ничего не слышит, на голову мне наступил и дальше побрел. На мое счастье, в роту шел парторг полка капитан Нечитайло с сержантом Сидоренко. Увидели меня, отко-пали. Смотрим по сторонам, где Кисличко. А его тоже землей засыпало. Пока откопали, он уже был мертв… Пошли в атаку на высоту. Я шел в первой цепи, рядом со своим близким другом , командиром роты Васей Тещиным, по прозвищу «Чапай».Возле меня шел моло-денький лейтенантик, только что выпущенный из училища. На какое-то мгновение, он за-бежал передо мной и ему, тут же, мина попадает в грудь и разрывает его… Так получи-лось, что вместо разведки боем, мы взяли эту высоту. И даже два расчета «сорокапяток» умудрились закатить наверх свои пушечки, с десятком снарядов на ствол.
На высоте два офицера: Тещин и я, и семнадцать бойцов со всего батальона, не считая ар-тиллеристов. Остальные на скатах полегли. Немцы пустили на нас четыре танка, да чело-век двести пехоты. Пушку одну нашу – сразу вдребезги танковым снарядом… Начал стре-лять из трофейного крупнокалиберного пулемета, а у него отдача такая, что меня назад отбрасывает.
Немцы, долину перед высоткой, огнем своих орудий накрывают, к нам на помощь никто не может пробиться. А потом… До темноты продержались, а к ночи наши к нам прорва-лись. Выжило нас семь человек. Никого за этот бой не наградили. Вот такая война…
Г.К. – В воспоминаниях генерала Кошевого написано, что именно Ваша штурмовая группа водрузила знамя над Сапун-горой. Почему Вы не изображены на диораме «Взятие Сапун-горы»?Чем отмечено Ваше участие в штурме и освобождении Севастополя?
Е.Г. – Первый вопрос не ко мне, а к художнику Мальцеву. За севастопольские бои получил орден Красной Звезды. Кстати, мало кто об этом пишет, но первая и очень неудачная по-пытка взять Севастополь штурмом, была предпринята 27 апреля 1944 года. Перед штур-мом Сапун-горы в полку создали ударный батальон. В первом ярусе немецкой обороны против нас находились части из изменников – крымских татар. Помню, как наш лейтенант Муратов, командир второй роты, услышав татарские ругательства, изрыгаемые из немец-ких окопов, почти обезумел и вскочил под пулуметным огнем в полный рост. Русским языком он владел неважно. Только успел крикнуть: «Вперед! Ебона мат!» и был сражен наповал. Знамя было в руках у парторга роты Смеловича, а когда его убило, древко с земли подхватил Яцуненко… Очень тяжелый бой был… Мы ведь даже до подножия горы дошли, только благодаря «пехоте неба» – штурмовикам ИЛ-2. Рукопашные схватки на Сапун-горе были жесточайшими, дикая резня на истребление, немцы в плен не сдавались… Взяли Са-пун-гору, я скатился вниз по склону и подбежал с докладом к командиру батальона Ива-щуку. А возле него корреспонденты с блокнотами, да кроме «пишущей братии», толпа контролирующих старших офицеров из штабов корпуса и армии. Радостно докладываю: «Знамя водружено!» И сдуру добавил: «Только рядом с нами, кто-то еще один стяг водру-зил!». Вокруг – полный конфуз. У Иващука, сразу лицо «кислым» стало, он только одну фразу обронил: «Первый раз вижу еврея, такого дурака». Ребята , потом рассказывали , что Иващук, до самой своей гибели, не мог простить мне «неправильного доклада», считая, что по этой причине, он не получил звание Героя. Ну, а мне, это звание никогда , как гово-рится, «не светило», анкетные данные у меня не подходящие.
С вопросом, кто первый установил знамя на вершине Сапун-горы? разбирались долго, и Яцуненко получил звание Героя Советского Союза только в 1954 году. Кстати, и его на диораме, как мне помнится, художник не изобразил.
Г.К. –Вы были заместителем командира отдельной армейской штрафной роты 51-й Армии в 1944-1945 годах. Расскажите о штрафных частях. Как Вы попали служить в штрафную роту? Какова была структурная организация Вашего подразделения?
Е.Г. – В штрафную роту я попросился сам. Солдат, как, впрочем, и офицер, на войне своей судьбы не выбирает, куда пошлют, туда и пойдешь. Но при назначении на должность в штрафную роту формально требовалось согласие. Штрафные роты были созданы по при-казу Сталина №00227 от 28 июля 1942 года, известному как приказ «Ни шагу назад», после сдачи Ростова и Новочеркасска.
В каждой общевойсковой армии было три штрафных роты .Воздушные и танковые армии своих штрафных подразделений не имели и направляли своих штрафников в общевойско-вые. На передовой находилось одномоментно две штрафных роты. В них из соседних пол-ков ежедневно прибывало пополнение один-два человека. Любой командир полка имел право отправить своим приказом в штрафную роту солдата или сержанта, но не офицера. Сопровождающий приносил выписку из приказа, получал «роспись в получении»- вот и все формальности. За что отправляли в штрафную роту? Невыполнение приказа, проявле-ние трусости в бою, оскорбление старшего начальника, драка, воровство, мародерство, са-моволка, а может, просто ППЖ комполка не понравился, и прочее и прочее… Организация штрафной роты следующая. Штат роты: восемь офицеров, четыре сержанта и двенадцать лошадей, находится при армейском запасном полку и в ожидании пополнения потихоньку пропивает трофеи… Из тыла прибывает эшелон уголовников, человек четыреста и больше, и рота сразу становиться батальоном, продолжая именоваться ротой. Сопровождают уго-ловников конвойные войска, которые сдают их нам по акту. Мы охрану не выставляем. Это производит дурное впечатление, тогда как проявленное доверие вызывает к нам неко-торое расположение. Определенный риск есть. Но мы на это идем. Что за народ. Тут и бандиты, и уголовники-рецидивисты, и укрывающиеся от призыва, и дезертиры, и просто воры. Случалось, что из тыла прибывали и несправедливо пострадавшие. Опоздание на работу свыше двадцати минут считалось прогулом, за прогул судили, и срок могли заме-нить штрафной ротой. С одним из эшелонов прибыл подросток, почти мальчик, таким, по крайней мере, казался. В пути уголовники отбирали у него пайку, он настолько ослабел, что не мог самостоятельно выйти из вагона. Отправили его на кухню.
Срок заключения заменялся примерно в следующей пропорции: до3-4-х лет тюрьмы – ме-сяц штрафной роты, до семи лет – два месяца, до десяти – выше этого срока не существо-вало – три месяца. В штрафные роты направлялись, и офицеры, разжалованные по приго-вору Военного трибунала. Если этап большой и своих офицеров не хватало, именно из них назначались недостающие командиры взводов. И это были не худшие командиры. Жела-ние реабилитироваться было у них велико, а погибнуть… Погибнуть и в обычной роте дело нехитрое. После войны статистики подсчитали: средняя продолжительность жизни коман-дира стрелкового взвода в наступлении – не больше недели.
Штраф снимался по первому ранению. Или, гораздо реже, по отбытию срока. Бывало , вслед раненому, на имя военного прокурора посылалось ходатайство о снятии судимости. Это касалось, главным образом разжалованных офицеров, но за проявленное мужество и героизм иногда писали и на уголовников.
Очень редко, и как правило, если после ранения штрафник не покидал поле боя или со-вершал подвиг — представляли к награде. О результатах своих ходатайств мы не знали, об-ратной связи не было. В фильме «Гу-Га» есть эпизод, где старшина бьет, то есть «учит», штрафника, да еще по указанию командира роты . Совершенно невероятно, что такое мог-ло произойти в действительности. Каждый офицер и сержант знают, что в бою, они могут оказаться впереди обиженного…Штрафники- не агнцы божьи. И в руках у них не деревян-ные винтовки. Другое дело , что командир роты имел право добавить срок пребывания в роте, а за совершение тяжкого преступления- расстрелять. И такой случай в нашей роте был . Поймали дезертира сами штрафники, расстреляли перед строем и закопали поперек дороги, чтобы сама память о нем стерлась . Сейчас говорить об этом нелегко, но тогда бы-ло другое время и другое отношение к подобному…
Владимир Карпов, известный писатель, Герой Советского Союза, сам хлебнувший штраф-ной роты, пишет , что офицеры штрафных рот со своими штрафниками в атаку не ходили. И да , и нет. Если есть опытные командиры из штрафников, можно и не ходить. А если нет или «кончились»надо идти самим. Большей частью именно так и бывало. Вот один из мно-гих тому примеров. Два заместителя командира роты, старший лейтенант Василий Демья-ненко и я, повели роту в атаку. Когда задача была уже почти выполнена, меня ранило ос-колком в грудь. До сих пор помню свою первую мысль в этот момент – «Не упал! Значит, легко!».Ни мы , ни немцы не ходили в атаку толпами, как в кино. Потери бы были слиш-ком велики. Движется довольно редкая цепь, где бегом , а где и ползком. В атаке стара-ешься удержать боковым зрением товарища. Демьяненко был в шагах тридцати от меня, увидел , что меня шатнуло и я прыгнул в воронку. Подбежал –«Куда?». Молча показываю на дырку в полушубке. «Скидай!». Весь диалог-два слова. Он же меня перевязал. Осколок пришелся по карману гимнастерки, в котором лежала пачка писем и фотографий из тыла, (учитывая наш возраст –не только то мамы). Это и спасло, иначе осколок прошел бы навы-лет. В медсанбате ухватили этот осколок за выглядывающий из-под ребра кончик и выдер-нули. И я сразу вернулся в роту.
Как же я все-таки попал в штрафную роту?
При очередной переформировке, я оказался в офицерском резерве 51-й Армии, которой командовал генерал-лейтенант Яков Григорьевич Крейзер – после войны генерал армии. Крейзер получил звание Героя Советского Союза в 1941 году, будучи командиром 1-й Мо-сковской Пролетарской дивизии. В армейском тылу я был впервые. Поразило огромное количество праздных офицеров всех рангов, с деловым видом сновавших с папками и без. Неужели для них всех есть здесь работа?
Чем ближе к передовой, тем меньше народа. Сначала тыловые, хозяйственные и специаль-ные подразделения, медсанбаты, артиллерия покрупнее, а потом помельче, ближе к пере-довой минометчики, подойдешь к переднему краю – охватывает сиротливое чувство, куда все подевались? На войне, как и в жизни каждый знает чего он не должен делать…В офи-церской столовой еду разносили в тарелках! Я был потрясен. По поселку парами прогули-вались молодые женщины и девушки в госпитальных халатах. Не сразу сообразил, что ме-ня в них озадачило –ни бинтов, ни костылей, ни руки на «каретке». Спросил у проходяще-го офицера: «Кто это?». В ответ услышал: «Ты что, лейтенант, дурной! Это венерический госпиталь». Мужчин, в тот период войны, не лечили. Только, если попал по ранению в госпиталь – попутно. Скучно. Ни я никого не знаю, ни меня никто. К концу недели услы-шал, что погиб заместитель командира армейской штрафной роты. И я пошел в управление кадров. Не спешите записывать меня в герои. Я не храбрец. Скорей наоборот. Но я уже воевал в пехоте и знал, что большой разницы между обычными стрелковыми ротами и штрафными нет. Да, штрафные роты назначаются в разведку боем, на прорыв обороны противника или встают на пути его наступления. А обычные стрелковые батальоны не на-значаются? Именно в рядовом стрелковом батальоне обычного стрелкового полка, назна-ченном в разведку боем, я должен был погибнуть. И когда объятое черным отчаянием соз-нание угасало, меня спас мой товарищ Саша Кисличко, погибший в следующую минуту. И все эти годы я мучительно думаю: если бы он не полез меня спасать, остался бы Саша жить? Так что, рисковал я немногим. Сыну «врага народа», кроме стрелкового батальона ничего не светило. Зато преимуществ много. Первое. Штрафные роты, как правило, в обо-роне не стоят. Пехотные солдаты поймут меня и без подробностей. Полное наше наимено-вание: Отдельная Армейская Штрафная Рота-ОАШР. Последние две буквы послужили ос-нованием к тому, что позывные штрафных рот на всех фронтах были одни и те же –«Шу-Ра». Но особое значение имели первые две буквы. Для обычной роты, кроме своих коман-диров, в батальоне было два заместителя, парторг и комсорг, да в полку три зама и те же политработники, еще и в дивизии штабные и политотдел. И все они, поодиночке или ско-пом, в затишье, между боями, когда хочется написать письмо или просто отдохнуть, явля-ются по твою душу занудствовать по поводу чистых подворотничков, боевого листка, пар-тийного и комсомольского собрания, то в штрафную роту не придет никто. Мы – не их. У них своих забот хватает, и никто, тем более на фронте, не станет делать больше положен-ного. А партийной или комсомольской организации у нас попросту нет. Штатные офицеры стоят на партучете в запасном полку и там изредка платят взносы.
Командир штрафной роты, по своим правам приравнивается к командиру полка и подчи-няется в оперативном отношении тому командиру дивизии, которому будет придан для конкретной операции. Это входит в понятие – Отдельная. А Армии не до нас. У них дела поважнее. Был, правда, случай, когда приехал майор из Политуправления и говорит: «Вы кормите ваших штрафников похуже. Командиры жалуются: пригрозишь солдату штраф-ной ротой, а он тебе: "Ну и отправляйте! Там кормят хорошо». И это так. Обычная рота получает довольствие в батальоне, батальон – в полку, полк – с дивизионных складов, а дивизия-с армейских. Еще Карамзин заметил: «Если захотеть одним словом выразить, что делается на Руси, следует сказать: воруют». Не нужно думать, что за двести с лишним лет, что-нибудь изменилось. Во всех инстанциях, сколько-нибудь, да украдут. Полностью до солдата ничего не доходит. А у нас, как это ни странно, воровать некому. И здесь вступает в силу слово –«Армейская». Наш старшина получает довольствие непосредственно с ар-мейских складов. Правда, и ему «смотрят в руки». Но мы не бедные, что-нибудь из трофе-ев и привезем. Продукты старшина получает полностью и хорошего качества, водку нераз-бавленную. Офицерам привезет полушубки длинные, и не суконные бриджи, а шикарные галифе синей шерсти. И обмундирование для штрафников получит не последнего срока, а вполне приличное. Кроме того, у нас есть неучтенные кони, вместо двенадцати лошадей –небольшой табун. При необходимости, забиваем коня помоложе, и что там твоя телятина! Кому-то и огород вспашем. Да еще один важный фактор. Помимо извечной русской жало-сти к страдальцу-арестанту, каждый тыловой интендант, всегда опасался когда-нибудь «за-греметь в штрафную». Обеспечивали нас честно. Были и другие преимущества: полутор-ный оклад, ускоренная, даже против фронтовой, выслуга лет. Впрочем, я этого почти не ощутил. Курировал нас армейский отдел СМЕРШ. Но я не помню, чтобы они мешались под ногами или вообще нас часто навещали. У них в Прибалтике своих дел было невпро-ворот.
Одним словом, «живи – не хочу». Хорошо в штрафной роте. Хорошо-то хорошо, да не очень. Ближе к концу войны, когда никто уже не хотел умирать, дезертировали сразу три человека. Мы с командиром роты предстали «пред светлые очи» Члена Военного Совета Армии, который в популярной форме, с употреблением «фольклорных выражений», чтобы было привычней и понятней, разъяснил, что мы, по его мнению, из себя представляем, достал из какой-то папки наградные листы на орден Александра Невского на командира и на орден Отечественной Войны первой степени на меня, изящным движением разорвал их и бросил под стол, одновременно сообщив, что присвоение нам очередных воинских зва-ний задержано. И уже в спину бросил –«Найти! И расстрелять!».Не нашли. И очень жале-ли. Что не нашли. И не расстреляли. Тогда. Теперь не жалею.
Случались и многие другие эксцессы, за которые совсем не гладили по головке…
В литературе утвердилось понятие –«Штрафные батальоны». Батальон – это звучит гор-до . В самом слове есть что-то торжественно-печальное, какой-то внутренний ритм и ро-мантика… А в бой идут штрафные роты!
Были и штрафные батальоны. Это совсем другое. Штрафные батальоны создавались при фронтах, в конце войны их было в армии около семидесяти, практически по одному штрафному батальону на каждую общевойсковую армию. В них рядовыми бойцами воева-ли не разжалованные трибуналом офицеры, в чине до полковника включительно . У каж-дого своя причина попадания в штрафбат. Оставление позиций без приказа, превышение власти, хищение и даже дуэли(!).
Состав штурмовых батальонов – была и такая разновидность — вышедшие из окружения или бежавшие из плена командиры Красной Армии, прошедшие «чистилище» лагерей НКВД, где должны были доказать, что не бросили оружия и не перешли на сторону врага добровольно. Для них сроки не варьировались. Срок был один для всех: шесть месяцев! Численность переменного состава штрафных подразделений на практике строго не регла-ментировалась. Батальон мог иметь до тысячи человек-полк! Но могло и быть всего сто человек.
В управлении кадров на меня посмотрели с некоторым удивлением: «У нас там любители работают…». Отвечаю: «И я буду любитель, не в тыл прошусь». Получил предписание и задумался. Надо бы с чем-то в роту прийти. Выбор тут небольшой. Постучался в крестьян-ский дом, краснея, протянул солдатское белье. Хозяйка вынесла бутылку самогона, за-ткнутую бумажной пробкой. Вещмешка я не носил,бутыль в полевую сумку не влезает, запихнул в карман шинели, на подозрительно торчащее горлышко напялил руковицу. На попутных машинах быстро добрался до передовой.Минометчики,стоявшие на опушке ле-са, показали на одинокое дерево в поле-КП командира роты и сказали: «Ты, до вечера туда не ходи. Это место снайпер держит на прицеле». Помаялся я, помаялся, до вечера еще да-леко. Дай, думаю, рискну, – и дернул, что было сил. Тихо… Снайпер, видно, задремал. В углу землянки сидел малого роста старший лейтенант. Он представился: Демьяненко Ва-силий, зам по строевой. И подозрительно покосившись на мой карман, спросил: «Шо это в тэбэ рукавиця насупроти настромлена?». Достаю бутыль. Демьяненко сразу расцвел: «О! Це дило!. И командиру оставымо». Так я попал в штрафную роту.
Г.К. – Насколько сильной была мотивация штрафников «искупить кровью» свою вину?
Е.Г. – Не следует думать, что все штрафники рвались в бой. Вот вам пример. Атака захле-бывается. Оставшиеся в живых залегают среди убитых и раненых. Но нас было намного больше! Где остальные? Вдвоем с командиром роты, капитаном Щучкиным, под немецким огнем, возвращаемся к исходному рубежу. Так и есть! В траншее притаилась, в надежде пересидеть бой группа штрафников. И это, когда каждый солдат на счету! С противопо-ложных концов траншеи, держа в каждой руке по пистолету, в левой – привычный ТТ, в правой – трофейный парабеллум, он тяжелее,чуть не разрываясь над траншеей – одна нога на одном бруствере, другая-на противоположном, двигаемся навстречу друг другу и со-провождая свои действия соответствующим текстом , стреляем над головами этих парази-тов не целясь, и не заботясь о целости их черепов. Проворно вылезают и бегут в цепь. Сейчас, когда вспоминаю этот эпизод, думаю –Господи! Неужели это был я!
В штрафных и штурмовых батальонах – подобного не может быть. Здесь все поставлено на карту .Эти офицеры не лишены званий и в большинстве случаев не имеют судимости .По ранению или отбытию срока они имеют право на прежние должности (Право-то они име-ли, но как правило возвращались в части с понижением). В одном из таких батальонов, своей блестящей атакой, положившем начало Ясско-Кишиневской операции, воевал мой товарищ Лазарь Белкин. В день атаки выдали им по 200(!) граммов водки, привезенной на передовую прямо в бочках, дали по полпачки махорки и зачитали приказ: «Впять часов утра, после залпа "катюш» батальон идет в атаку«.В пять часов все приготовились. Тиши-на. В шесть часов – тишина. В семь утра сообщили: наступление отменяется. Разочарован-ные солдаты разбрелись по траншее. Через три часа новый приказ-Наступление ровно в десять! И никаких "катюш»! В десять часов батальон в полной тишине поднялся в атаку. Без криков «Ура!». Но это был не простой батальон , а батальон штрафников .Захватили три ряда траншей .Немецкие шестиствольные минометы развернули в сторону противника и дали залп. Навстречу Лазарю, бежал к пулемету немецкий офицер, Лег за пулемет…В упор! И вот счастье-осечка! Ленту перекосило или еще что. Офицер кинулся бежать. Поздно. Граната Лазаря уже летела….У противника создалось впечатление, что здесь на-носится основной удар. Немцы стали поспешно подбрасывать технику и подкрепления. До позднего вечера батальон отбивал атаки и к ночи, остатки батальона вынуждены были вернуться на исходные позиции. Из почти тысячи человек, в живы, на ногах, осталось сто тридцать. Большинство участников атаки были ранены, примерно треть – погибла.
Г.К. – В фильме «Гу-Га», например, заградотряд вызывает «симпатии» не больше, чем бы вызвал отряд немецких карателей. Ваше мнение о заградотрядах ?
Е.Г. – В этом кинофильме со странным названием, есть много досадных погрешностей. Вранье в малом – вызывает недоверие и ко всему остальному. Я уже говорил, в атаку тол-пами не бегут, но таковы по видимому законы жанра, «массовость»- наш «конек».У ко-мандира роты погоны полевые, а пуговицы на шинели золотые и звездочка на фуражке красная, и это на фронте! И звездочка и пуговицы были зелеными. Но особую досаду вы-зывает заградотряд. Заградотряды никогда не сопровождали штрафные роты на фронт и не стояли у них за спиной!!! .
Заградотряды располагаются не на линии фронта, а вблизи контрольно-пропускных пунк-тов, на дорогах, на путях возможного отхода войск. Хотя скорее побегут обычные подраз-деления, чем штрафные. Заградотряды – не элитные части, куда отбираются бойцы-молодцы. Это обычная воинская часть с несколько необычными задачами. А в этом филь-ме?! Всегда заградотрядовцев больше чем штрафников, так и напрашивается желание по-менять их местами. Почему-то все одеты в новенькие!-откуда такая роскошь!-шинели с красными вшивными погонами! Вшивные погоны полагались только генералам, все ос-тальные от рядового бойца до полковника носили пристежные. И красные! На фронте?! Заградотряд в касках! Это ж додуматься надо .Каски и в боевых подразделениях не очень-то жаловали. Может в сорок втором году заградотряды «дров наломали», но кто бы оста-новил бегущие в панике части?!?. А справедливость на войне искать бесполезно….
Г.К. –Вы сказали , что у Вас нет ни малейшего желания подробно разбирать сериал «Штрафбат»
И тем не менее ,хоть несколько замечаний по сериалу.
Е.Г.-У этого сериала есть только одно достоинство –прекрасная игра актеров.Все осталь-ное- полный бред, простите за резкое выражение. Остановимся на главном.
Никогда офицеры, сохранившие по приговору трибунала свои воинские звания,не направ-лялись в штрафные роты-только в офицерские штрафные батальоны.
Никогда уголовники не направлялись для отбытия наказания в офицерские штрафбаты-только в штрафные роты, как и рядовые и сержанты.
Никогда политические заключенные не направлялись в штрафные части , хотя многие из них- истинные патриоты- рвались на фронт, защищать Родину. Их уделом оставался лесо-повал. Случай с Владимиром Карповым, осужденным по 58-й статье и направленным в штрафную роту – уникальный!
Никогда штрафные роты не располагались в населенных пунктах. И вне боевой обстановки они оставались в поле, в траншеях и землянках. Контакт этого непростого контингента с гражданским населением чреват непредсказуемыми последствиями. Примеры приведу позже.
Никогда, даже после незначительного ранения и независимо от времени нахождения в штрафном подразделении, никто не направлялся в штрафники повторно. Малейшая цара-пина –уже «искупил кровью».
Никогда никто из штрафников не обращался к начальству со словом «гражданин»-только –«товарищ».И солдатом не тыкали –«штрафник», все были «товарищи».Не забывайте, что на штрафные части распространялся устав Красной Армии.
Никогда командирами штрафных подразделений не назначались штрафники! Это уже не блеф, а безответственное вранье. Командир штрафного батальона, как правило подпол-ковник, и командиры его пяти рот–трех стрелковых, пулеметной, и минометной-кадровые офицеры ,а не штрафники. Из офицеров-штрафников назначаются только командиры взво-дов .
Благославление штрафников перед боем – чушь собачья, издевательство над правдой и не-достойное заигрывание перед Церковью. В Красной Армии этого не было и быть не могло.
Я понимаю, что художник или режиссер имеют право на творческую фантазию, но снять сериал о войне, в котором исторической правды нет ни на грош!…
Г.К. – Имел ли командир штрафной роты право отбирать себе солдат в подразделение?.
Е.Г. – Командиры штрафных рот не комплектуют своих подразделений, кого тебе при-шлют с теми и будешь воевать. Еще одна важная деталь. Не было принято расспрашивать штрафников за что они осуждены .И кто из бойцов бывший уголовник- рецидивист по кличке Васька-жиган, а кто бывший орденоносец-пулеметчик, знал точно только наш штатный офицер-делопроизводитель. В его ведении находились личные дела контингента штрафной роты.
Г.К. – Существует довольно распространенное заблуждение, что все штрафники были пла-менными патриотами .Были ли случаи перехода солдат из штрафных частей на сторону врага?
Е.Г.-Конечно. Хотя в моей роте таких случаев не было зафиксировано. Куда переходить? К немцам в Курляндский «котел»? Социальная почва для переходов была , многих обидела советская власть. Бывшие раскулаченные, сыновья репрессированных считались потенци-альными кандидатами на переход .Перебежчиков в конце войны было очень мало, но если быть предельно честным, то скажу, – что такое позорное явление как дезертирство было довольно распространненым…Мало кто знает, но с 1942 года действовал секретный при-каз-«…родственников и земляков , во избежание сговора и перехода на сторону врага – в одно подразделение не направлять» .Только с середины 1944 года этот приказ строго не выполнялся .Я многократно был свидетелем приема пополнения в обычном стрелковом полку .Командир полка шел вдоль строя и «выдергивал» людей не по списку, а указывая пальцем. Рядом стояли командиры рот и составляли поименные списки. Если боец выжи-вал после первых боев и хорошо себя в них зарекомендовал , он мог, в дальнейшем, попро-сить командиров о переводе в роту к земляку или родственнику, но это было редко, каж-дый уже привыкал к новым товарищам , да и заботы у людей уже были другие.
Г.К.-Женщины , были в штрафных ротах?
Е.Г.-Женщин в штрафные роты не направляли .Для отбытия наказания они направлялись в тыл, в тюрьму. Впрочем, и случалось это крайне редко.
Нет в штрафных ротах и медработников. При получении задания присылают из медсанба-та или соседнего полка медсестру. В одном из боев медсестра была ранена. Услышав жен-ский крик на левом фланге, я поспешил туда. Ранена она была в руку, по видимому, не тя-жело, ее уже перевязывали. Но шок, кровь , боль…Потом –это же еще передовая, бой еще идет, чего доброго- могут добавить. Сквозь слезы она произносила монолог, который мо-жет быть приведен лишь частично –«Как "любить»-(она употребила другой глагол)-так всем полком ходите! А как перевязать, так некому! Вылечусь, никому не дам!«.Сдержала ли она свою угрозу осталось неизвестным.
Г.К. – Использовалось ли штрафниками трофейное вооружение и обмундирование?
Е.Г. – Оружие трофейное использовалось повсеместно и было очень популярным. Стар-шине сдаем оружие выбывших из строя, а он в "гроссбух» свой смотрит и спрашивает-«Чем вы там воюете? По ведомости все оружие роты давно сдали!». А без трофейного пис-толета -в конце войны- трудно представить любого пехотного командира. Это было по-вальное увлечение.
А вот с обмундированием –перебор. Никто не будет по передовой бегать в немецком ките-ле, особенно в бою. Свои сразу «дуриком» убьют. А потом будут разбираться. И хоть ты по- русски в это время будешь петь –«Вдоль по Питерской», примут за «власовца» и вы-стрелят . Сапоги у многих были немецкие, не век же в обмотках ходить.
Г.К. – Простите, что вновь напомню сериал «Штрафбат».Но эпизод с походом штрафников в разведку. Насколько он реален?
Е.Г. – Повторяю , что это –полный бред. Представьте, ушла в разведку группа штрафников и не вернулась. Пропала без вести или перебита на «нейтралке», и никто не знает , кто по-гиб , а кто в плен попал. Что скажет на допросе в свое оправдание командир роты, когда особисты пришьют ему –«оказание помощи в умышленном переходе на сторону врага»? Где мы такого «камикадзе» найдем?…Если штрафники и ходили в разведку , то только вместе с офицерами , из постоянного штата роты. Да не уголовников брали в разведвыхо-ды , а бывших полковых разведчиков, уже имевших опыт разведпоисков. Далее- штраф-ники почти никогда не стоят в обороне , это ударное подразделение, рассчитанное, на не-сколько атак , на прорыв обороны противника. Всю информацию о противнике, включая разведданные, получают непосредственно из оперативного отдела и штаба дивизии. Так зачем штрафникам в разведку ползать?-«языков» коллекционировать? Пару раз, перед разведкой, боем нас просили, по возможности, взять в плен немца, но особо не настаивали, сверхзадачу не ставили. Один раз захватили немецкого майора. Вел он себя нагло, нас ма-терил по-немецки, возиться с ним не стали и застрелили. Никто не захотел за него орден получить. Слишком убежденный нацист попался.
Но больше всего бесит, что в сериале, штрафники немцев в плен берут ,чуть ли не каж-дый божий день.Мы что, с дебилами воевали? На фронте, пока одного «языка» добудут, немало разведгрупп в землю костьми ляжет . А тут!? Словно на танцы идут во Дворец культуры , а не за линию фронта.
В офицерских штрафных батальонах в разведку ходили нередко, но там командиры дове-ряли штрафникам . А с нашей публикой– разговор особый…
Г.К.- Боялись ли Вы выстрела в спину в бою? Сводили ли таким образом штрафники сче-ты с командирами? Насколько это явление было распространено в штрафных частях?
Е.Г. – Такое случалось нечасто .Во избежание подобных эксцессов к штрафникам и стара-лись относиться как к обычным солдатам ,с уважением говорили с каждым, но никто с ни-ми не заигрывал и самогонку не «жрал».Им, штрафникам, терять нечего, там принцип-«умри ты сегодня, я завтра» .Но были случаи…Я слышал о них …И в карты могли взводно-го проиграть .Что поделать, – публика такая …Но если командир роты вел себя как послед-няя сволочь, или ,своей безграничной властью, расстреливал тех, кто ему не понравился, то шансов схлопотать пулю в ближайшем бою от «своих подопечных» у него немало. Но, например, если «неформальный лидер», как говорили- «пахан», из уголовной братии, на-чинал чрезмерно нагло права качать — мол, всем по литру спирта, иначе в атаку не пойдем — , разговор с ним был коротким….Да и в обычных стрелковых подразделениях такое иногда происходило. Конечно, только на передовой . Например , я знаю достоверный случай , ко-гда свои же солдаты «шлепнули» в бою комбата. Командир батальона был грубая тварь, унижавшая солдат и офицеров, гробившая людей зазря. Все инициативу проявлял, ордена зарабатывал .Чтобы охарактеризовать эту гниду , приведу один пример .У него в батальо-не, боец Гринберг подорвал гранатой себя и двенадцать немцев в захваченном блиндаже. Ротный подошел и «заикнулся», мол , к Герою или к ордену надо представить. В ответ от комбата услышал:«Одним поганым жидом меньше стало!»…Его свои бойцы застрелили, весь батальон знал и никто не выдал. Понимаете, никто не выдал! Это, в сталинские-то времена!
Не всегда солдат был безмолвной «серой скотиной»,посланной на убой. Но мы , в штраф-ной роте, всегда старались завоевать доверие солдат и делили с ними вместе все лишения.
Г.К. – В штрафных частях в плен немцев брали или…?
Е.Г. – В основном:«…или…».Сейчас вам этого не понять, а тогда…К концу войны ожесто-чение достигло крайних пределов, причем с обеих воюющих сторон. В горячке боя , даже если немец поднял руки , могли застрелить, как говорится «по ходу пьесы».Десятки случа-ев были, когда пробегали мимо и тот же, «уже сдавшийся враг», поднимал с земли автомат и стрелял в спины атакующих. А если немец , после боя выполз с траншеи с поднятыми руками, тут у него шансы выжить были довольно высоки. А если с ним сдалось еще чело-век двадцать «камрадов»- никто их ,как правило, не тронет. Но снова пример. Рота про-должает бой. Нас остается человек двадцать и надо выполнять задачу дальше .Взяли во-семь немцев в плен. Где взять двух-трех лишних бойцов для конвоирования?.
Это пленных румын сотнями отправляли в тыл, без конвоя. А немцев…
Ротный отдает приказ –«В расход».Боец с ручным пулеметом расстреливает немцев…Все молчат…Через минуту идем дальше в атаку…
То что фашисты творили на нашей земле – простить нельзя! Сколько раз видели тела рас-терзанных наших ребят, попавших к немцам в плен….
Под Шауляем , выбили немцы соседний стрелковый полк из села Кужи и захватили наш медсанбат, расположившийся в двухэтажном здании. Нашу роту бросили на выручку пехо-те. Но мы не могли пробиться! Танки перекрыли подступы к селу и расстреливали нас в упор. Отошли на высотку и видели в бинокли , как фашисты выбрасывают наших раненых из окон и жгут живьем…О каких пленных после этого может идти речь ?! Штрафники в плен брали относительно редко…Это факт. У многих семьи погибли, дома разрушены. Лю-ди мстили… .А какой реакции следовало ожидать? Эсэсовцев, танкистов и «власовцев» — убивали часто прямо на месте. У нас были солдаты, прошедшие немецкий плен. После всех ужасов, которые они испытали, все слова замполитов о гуманности, были для них пустой звук.
Еще страшный эпизод. В1943, году , летом , наш стрелковый батальон пошел в атаку. Брали село в лоб, шли на пулеметы. После боя в живых осталось совсем немного счаст-ливчиков. На земле сидел и истекал кровью командир роты. Осколком ему оторвало ниж-нюю челюсть. Подвели человек пять пленных немцев. Боец спрашивает –«Куда их».Ротный достал из полевой сумки блокнот, вырвал листок и кровью! на нем написал –«Убить»…
Но был случай, там же, под Шауляем, который до сих пор не дает мне покоя.
Нашу оборону перешел человек, без оружия ,в поношенной гражданской одежде. Никаких документов при нем не было. Быть может бежал из лагеря и пробирался домой. На свою беду он ни слова не понимал ни по-русски, ни по-немецки. Позвали литовца-то же самое. А он говорил и говорил, пытаясь, хоть что-то объяснить. Скорей всего это был латыш или эстонец, но никто не знал ни латышского, ни эстонского языка. Проще всего было отпра-вить его в вышестоящий штаб. Но с ним надо было послать конвойного. Расстрелять –проще. Как говорил «великий вождь»: «нет человека –нет проблемы».Я пытался предот-вратить расправу. Начальство посмотрело на меня с недоумением. Еще и обругали…
Неоднократно , когда я пробовал остановить расстрел пленного, мне, мои же товарищи , говорили –«Ты почему их жалеешь?!, они твою нацию поголовно истребили!». Мне больно обо всем этом вспоминать…Были жесткие приказы , запрещавшие расправы над военно-пленными, во многих дивизиях они строго соблюдались. Я видел немало штрафников, осужденных за расстрел пленных, но…
Особенно грешили расстрелами не окопники , а штабная челядь .Тех же румын надо было по дороге в плен от «героев второго эшелона» охранять .Те любили по безоружным по-стрелять. Немцы всегда знали, кто стоит на передовой перед ними. Если знали , что перед ними штрафники, то дрались с нами более стойко и ожесточенно. Мы сами создавали себе это «удовольствие» ,благодаря своему отношению к пленным. Все эти россказни, что у немцев поджилки тряслись при виде атакующей штрафной роты, не имеют под собой ни-какой основы. Немцам было глубоко плевать, кто на них идет в атаку. Психологически, наверное, немцам было тяжело воевать против штрафных офицерских батальонов, слиш-ком велико желание штрафбатовцев искупить кровью свои «грехи» перед Родиной .Но вое-вали немцы толково, умело и храбро, как не тяжело это признавать.
Г.К. –Как освобождались штрафники не получившие ранения в боях? .Заседал трибунал для принятия решения о освобождении от наказания или их дела рассматривал кто-то дру-гой?
Е.Г. – Командир роты имел право отменить наказание за героизм, даже тем бойцам, у ко-торых не истек срок пребывания в роте, указанный в приговоре. .А на деле происходило так…После нескольких операций у нас осталось около двух десятков бойцов .Не ранены. Но в боях участвовали и мы с полным основанием передаем их соседний стрелковый полк .Все бумаги с гербовой печатью заполняются на месте и выдаются солдатам .В штаб идет только список «искупивших и проявивших» за подписью командира .Солдаты сдают ору-жие и, –«Здравствуй вновь ,Красная Армия».Они получат оружие в своих новых подразде-лениях. Никаких заседаний трибуналов или консультаций с особистами. До последнего солдата мы не воевали .Далее , кто из постоянного состава оставался живой, возвращался в армейский запасной полк в ожидании очередного эшелона с «уголовным пополнени-ем».Привозят «каторжан», подписываем акт -«о приемке», личный состав строится, и мы выходим к роте, командиры представляются, каждый в отдельности. Потом строем в рас-положение роты. Штрафники получали оружие уже непосредственно у нас. Получали об-мундирование, распределялись по взводам. Все достаточно прозаично.
Никто не ездил в тыл набирать штрафников.
Г.К. – Отличался ли национальный состав штрафных рот от обычных стрелковых?
Е.Г. – Нацменов было меньше , чем в стрелковых подразделениях. В основном у нас были славяне. Евреев среди солдат штрафной роты , практически не было .За восемь месяцев моего пребывания в роте – на войне это очень большой срок– попался только один еврей и меня немедленно позвали на него посмотреть. Это был портной из Прибалтики и он не вы-глядел удрученным или несчастным. У евреев высоко развито чувство долга, если и попа-дали в штрафную то только случайно или за какую-нибудь мелочь. Ну и командир-антисемит мог «упечь» в штрафную. И такое бывало…Хотя Семен Ария в своих воспоми-наниях упоминает нескольких евреев , своих товарищей по штрафной роте. На войне нико-гда не знаешь ,где окажешься завтра .Как в поговорке- «в земле сырой, в роте штрафной или в разведке полковой».Среди офицеров моей роты было трое украинцев и четверо рус-ских.
Зато соседней штрафной ротой командовал еврей Левка Корсунский, с манерами одессита Мишки-Япончика. Явившись в тихую минуту к нам в гости на шикарном трофейном фа-этоне, запряженном парой красавцев- коней, он снял с левой руки шикарные швейцарские часы и бросил налево, снял с правой и бросил направо. Это был жест! Современному чело-веку трудно объяснить. Часы были предметом постоянного вожделения и нередко служи-ли наградой. Не знавшие ни слова по-немецки наши солдаты быстро научились произно-сить-«вифиль из ди ур».Ничего не подозревающий немецкий обыватель охотно доставал карманные часы и они немедленно перекочевывали в карман к воину- победителю.
После войны долго разыскивал Корсунского и Тещина , но безуспешно. Как сложилась их судьба? Живы ли? .
Г.К. – Доводилось ли Вам после войны встретиться с кем-нибудь из бывших штрафников Вашей роты?
Е.Г. – После Победы я некоторое время служил в Вентспилсе Однажды утром навстречу попалась группа моряков. Надо сказать, что отношения с моряками были не простыми и не всегда мирными .Один из моряков неожиданно кинулся ко мне и стал душить. Ввиду чис-ленного превосходства сопротивляться было бесполезно, оставалось лишь покорно ждать своей участи .Четверо других моряков стояли в стороне и почему-то улыбались. Прежде, чем я понял, что моей драгоценной жизни -особенно после войны- ничего не угрожает, мои новые, только накануне тщательно прилаженные погоны, оказались безнадежно смя-ты. Это был наш бывший штрафник, командир морского «охотника», отбывший штраф– по ранению или по сроку не вспомнить, на корабль его вернули , но в офицерском звании еще не восстановили, и он был в мичманских погонах. О свободе передвижения говорить уже не приходилось. Я был «взят под белы руки», и наша живописная группа – я в зеле-ном, остальные в черном –поволокла меня на пирс. Корабли стояли на другой стороне Венты. Один из моряков встал на скамейку и стал размахивать руками. Я понял – флажко-вая сигнальная азбука. С корабля заметили, что-то «написали» в ответ, быстро спустили шлюпку и вскоре, мы все ,очутились в тесном кубрике. Стол был уже накрыт. Дальнейшее вспоминается смутно…
Г.К. – Были ли в Вашей штрафной роте, случаи насилия или грабежей мирного населе-ния?.
Е.Г. – Моя рота заканчивала войну в Прибалтике , а тогда эта земля уже считалась совет-ской территорией, а литовцы и латыши были уже соответственно советскими гражданами. По этой причине наша «блатная компания» вела себя относительно пристойно. По закону военного времени за бандитизм предусматривался расстрел на месте .Жить хотели все .Но был один позорный инцидент , запятнавший нашу роту. В самом конце войны , наш штрафник, грузин по фамилии Миладзе изнасиловал несколько женщин в ближайших ,к месту дислокации роты , хуторах .Поймали его уже после 9-го мая и вместо вполне заслу-женной «высшей меры» , он получил всего восемь лет тюрьмы. А надо было к «стенке по-ставить»!
Г.К. – Допустим штрафник искупил вину кровью и вернулся в обычную войсковую часть .Влиял ли факт его пребывания в штрафных подразделениях на дальнейшую карьеру или награждения?
Е.Г. – Возвращали обычно с понижением в должности, а иногда и в звании. Немало быв-ших офицеров- штрафников в конце войны командовали батальонами и полками. Я таких двоих знал лично. В наградах ,за последующие боевые достижения, как правило, – ограни-чивали. В штабных канцеляриях перестраховщиков хватало всегда. Я слышал только о двух бывших штрафниках получивших впоследствии звание Героя Советского Союза. Это Карпов, и командир саперного батальона из нашей 51-й Арм
