Одной из них...Выбирай сама...04-05.05.08.Москва.

Они замерли на центральной московской улице, недалеко от флуоресцентно-золотистой гидры, хищно нависшей над каким-то игровым заведением. Они смотрели друг другу в глаза.

И тут, на улицу Новый Арбат со стремительным рокотом стала накатывать звуковая волна, напоминавшая зловещее индустриальное цунами.
Сперва появились военные джипы с резво развевающимися флажками. За ними последовали грузовики, отягощенные груженными солдатами в касках. Далее стремительно пробежали огромные инсекты-бронетранспортеры. И, наконец, неспеша, с гусеничным скрежетом неповоротливых гигантских сколопендр, появились танки. Приподнятые дула танков демонстрировали фаллическую сосредоточенность, готовность к смертоносным совокуплениям.

- Давай уберем весь этот шум.

И они крепко обнялись и поцеловались.
Сквозь шелестящие волосы он добрался до ее уха, чтобы вместо всех этих никчемных внешних звуков услышать спокойный шум моря и гул ее сердца. Попутно надкусив мочку, он готов был проглотит мешающую сережку, как рыба глотает крючок.

Что они были в этот момент?

Руки, которые слепками движений, скольжений и обниманий, обозначали границы двух тел, как бы стремясь доказать, оправдать перед будущей памятью необыкновенное существование этих двух тел в пространстве именно в этот момент.
Сомкнутые бедра. Заговорщики. Фараоны, заключающие полушепотом химический тайный союз. Остальные части тела были по отношению к этим Всевышним лишь жалкими Писцами, не все понимающими из формул и жестов тихого фараонского разговора, но фиксирующими и покорно повторяющими все, что удалось подслушать и прочувствовать.
Глаза, которые служили магнитами притяжения, снайперской фокусировкой для дальшейших чувственных выпадов.
Губы, которые ласково покусывали друг друга, но основная их функция была – образовать темное интимное пространство, где языки могли говорить на другом, нечеловеческом диалекте.

Иногда она озорно отбрасывала голову назад, и тогда он, чувствуя гибкую подвижность ее стана, ощущал, как статичность превращается в игру, в ритуальный танец. В ней было много смеха.
Внезапно, из озорства, она делала серъезное лицо:
- Я вас внимательно слушаю...

Все вокруг становилось расплывчатым и незначительным. Люди превратились в смутные темные тени, голоса и смех которых cтал пещерно резонировать, теряя весь смысл высказываний.

Военизинованная гусеничная хунта укатила куда-то дальше, за ненадобностью.

Здесь происходила другая революция. И было очень тихо и хорошо.

03.05.08. Москва.

Нашептано одной принцессой, Замерзающей в парке Ей и посвящяется

На следующий день после своего Дня рождения она принялась разбирать подарки. Ей предстояло разделаться с целой горой завернутых в яркую бумагу коробок разных размеров и форм.
Некоторые гости явно перестарались с упаковкой: их замысловатые подарочные футляры, усеянные золотистыми конфетти, с вклеенными бусинами и ложными кодами-бантиками производили настолько приторное впечатление, что отпадало всякое желание их вообще распаковывать.
Большинство подарков, как маленькие предатели, моментально выдавали инкогнито дарителя и его истинные намерения.
В одних подарках звучали прямолинейные, исполненные грубым нахрапом намеки и призывы. В других струилась терпеливая поэзия ожидания, деликатные, акварельные полутона самых потаенных интимных ощущений и желаний.
Парочка подарков от отдаленных подруг выползли из своих коробок с изящным шипением мамб, нервно подергивая язычками, и едва скрывая нотки раздражения и неудержимое желание ужалить.
Но конечно же были и те, настоящие подарки, какими они и должны быть: искренними, простыми и светлыми, как улыбчивый дружеский взгляд. Совершенно неважно, что это были за вещи, но она чувствовала исходящее от них тепло.
Среди всей этой великолепной палитры эмоций и чувств, заключенных в обыкновенных вещах, она не сразу обратила внимание на небольшую шкатулку из темного бархата, которая упакована было простенько, даже подчеркнуто невзрачно,анонимно. Как впрочем анонимным остался для нее и персонаж дарителя, когда она эту шкатулку открыла.
На дне шкатулки находилось нечто, напоминающее довольно выпуклую брошь, почти округлой формы. Брошь была старинной, серебро кое-где было темноватое, с прожелтью, а кое-где поигрывало стеклянистым лоском. Вглядываясь в брошь, она попыталась определить ее центральную геометрическую точку, середину, но та отсутствовала, слово постоянно куда-то убегала, как зверек, пряталась. Брошь загадочно ассимметрично окаймляли какие-то улиточные извивы. Кое-где серебро капнуло зернью, кое-где даже целой виноградной гроздью шероховатых зерен. Но сердцевина броши, ее центр, продолжали ускользать от внимания созерцательницы. Иногда это напоминало профиль чье-то лица, иногда взгляд, но…Она не была уверена…
Двумя пальцами она осторожно вынула брошь из шкатулки. Пытаясь уже тактильно угадать, дофантазировать значение, образ данного объекта, она осторожно дотронулась до центра броши, как бы пытаясь дорисовывать смысл увиденного. И тут… Ее пальцы, уже неподвластные ей, пытливо, плавно и отдохновенно заскользили по всей поверхности объекта. Каждый новый изгиб, каждая трещинка нежили и завораживали. Пальцы были как деликатные лапки насекомого, приземлившегося, чтобы собрать нектар с этого странного, серебряного цветка. Постоянные перемены плавных линий, смены высот, поглаживание миниатюрных серебряных и словно живых волн, вен Фидия – все это начало отдавать сначала молочным, успокоительным теплом по всему телу, возникло ощущение легкого полета, близкого планирования по непонятному чувственнному ландшафту. Кое-где даже, особенно приближаясь, казалось бы, к тверди, пробежали у нее приятные мурашки. Пару раз она содрогнулась и вздохнула. А иногда, сложив пальцы пучком она нацеливалась на середину броши, пикировала вниз, как камикадзе, но чудо, катастрофы не происходило, там словно просто не было дна, плоского банального дна, пальцы погружались в космос, в нутряное тепло, таинственное неизвестное, чтобы затем вновь легко вынурнуть оттуда на поверхность и плыть, и плыть по этим волнам.

Прогулки по вечерней Москве. Они могут быть так приятны. Когда вдвоем. Можно преобразить город под себя. Точнее, под нас.

Лежа в кровате - слава боку тут в Москве wifi нарисовал на планшете такого вот цыпа. Это шутка конечно, может кто улыбнется. Еще не в том состоянии чтобы рисовать что-то серъезное. Dizzy)

Его ремеслом с давних пор было – чеканить монеты с оттиском своих одиночеств и превосходств. На монетах были изображены римские профили его уникальности – творческой, физической, волевой.

Его монеты неплохо действовали на очередное неискушенное, прелестное создание. Создание пробовало монету на зуб. Создание улыбалось. Создание улыбалось. Чувствуя кисловатый привкус силы, зрелости, нежности, надежности.

Создание никогда не подозревало сперва, нет, даже в мыслях не было...что то была банальная оловянная валюта. Что если бросить монеты в костер - всю горсть разом - они растворятся в бесформенный уродливый комок горечи, дыма и одиночества...

Но рано или поздно… Рано или поздно…Пока он продолжал усердствовать в своих играх...Создание cтало понимать, что к чему. Глаза создания все чаще тоскливо устремллялись в другую, невидимую сторону. Куда-то вдаль, в догадку. В догадку и решение...Единственное решение, которое необходимо принять...

Наконец, внутренне собравшись...Медленным неуловимым жестом (но видимым ему), создание это решение принимало...
Когда это происходило, он отлично улавливал этот жест, шелест, эту дрожь момента, метамарфозу, катастрофу...
Он буйствовал внутренне, но внешне сохранял холодное спокойствие.

Теперь оба они все понимали. Оба все знали. Оба были начеку.
Никто не хотел уходить, но каждый понимал что должен.
И оба понимали, что выиграет тот, кто уйдет первым.

Это был словно поединок на Диком Западе. Только куда более изощренный.

Тишина.
Внимание.
Стервятники уже кружатся на голом небе.
И...

Первый не выдерживает и разряжает свой кольт, выходя из игры. Как правило, первым всегда удавалось быть ему.

Но…Всякий раз...Всякий когда оседала пыль...К его несказанному удивлению, никто не лежал на другой стороне улицы. Никто не был мертв. Никто не стонал, не плакал. Не просил о помощи.

Ведь на другой стороне не было уже того прелестного создания, которое он некогда приютил.

На другой стороне стоял, не шелохнувшись, здоровый и невридимый...

Такой же циничный, жестокий и беспощадный, как и он сам.

ИГРОК.

И он стоял там, улыбаясь хородными спрятавшимися глазами.

Сегодня приехали добрые люди. Проверили сахар, сделали кардиограмму.После капельницы сегодня давление спало до 150, в процессе уснул. Завтра будет еще одна, вечером, чтобы уже заснуть вночь, и чтобы в субботу смочь доехать в Пулково и полететь в Москву к родителям. Отпуст за свой счет. Физика еще совсем не в порядке, с головой тоже пока неаважно - требуется долгий период реабилитации, спокойствия, никакого яда ни в каком виде.В Москве буду гулять на свежем воздухе, есть вкусную горячую домашнюю еду, общаться с близкими людьми, смотреть кино, лечиться, читать книги, спать. Съезжу на дачу, схожу в баню. Стыдно за предыдущие посты, потоэтому их удалю, но ваши комменты в них все буду помнить, спасибо, они меня очень помогли.Очень надеюсь вернуться другим человеком, и может когда-нибудь написать книгу "Московский ад.Как это было" или что-то в этом роде. Хотя в принципе она уже написана. Точка. P.S. Это птица Кху по древнеегипетской мифологии. Третья душа.

Баррико - музыковед по образованию. Когда узнал, понял почему так. В его романах - речитативы. Поэтому Море-океан - симфония. А Шелк - соната. Повторения тем.

Darren Holmes. Люблю его. Сновидческое.

Мой друг. Держись других времен. Те девушки в хрустальном корабле Мы их поделим честно, как пиратскую повязку Чтоб другу нашему досталась ровно половина. Я знаю, ты доверчив и умен.

Форменное

Атмосфера. Взгляд. Баррико.

Красота спасает мир.

- Что для тебя ребенок?

- Улиточная часть меня, прячущаяся под спиральным панцырем. Однажды я пригласил человека, завязал ему глаза черной тряпкой и показал себя. Но он подглядел. Он увидел. Раздался невинный смешок хищного восприятия откровенности. И я ранил, опасаясь. И я спрятался обратно.

- Ты не вернулся?

- Нет. Помни. Мы живем надконтекстно, боясь погружения. Будь «над» или ты покойник – код нашего выживания. Ничего не воспринимай всеръез.

- Совсем?

- Всегда оглядывайся.

- Зачем?

- Смейся.

- Мне не смешно.

- Не будь собой. Мимикрируй. Мутируй. Избегай. Не верь. Сомневайся. Сей сомнения. Путай. Разрушай. Приставь дуло к затылку, пока еще разгадывают твои шифры. Пусть думают, что ты там. А ты уже прибыл, ты уже здесь, телепорт. Помни, самые маленькие трогательные змейки – самые ядовитые. Вот инструкция к тупому выживанию.

- Она одна, единственная? Эта инструкция?

- Да. Потому что, посмотри с другой стороны. Острова доверия превращаются в болота неизменности. Долгое отсутствие перемен подстегивает к разрушению и прорыву. - А как же было раньше? Ведь раньше все было иначе? - Не знаю. Нет ответа. Сейчас так. Cмирись с этим. Культивируй усталость. Возделывый свой сад.

Я верю в пользу усталости. Когда сбрасываешь незначительные мысли, движения, жесты, как ненужный балласт. Остается только то, что нельзя не помыслить. То, что нельзя не сделать. Ощущение резюме самого себя. Ничего лишнего. Усталость приятна. С ней легко.

Проектное мышление вытеснило понятие профессии, призвания и личной жизни.

 

Раньше была работа и жизнь. Рабочий приходил с работы и занимался личной жизнью. Жизнь его была скудной, убогой, но имела отчетливые рамки и, порой, была даже счастливой.

Когда звучал заводской гудок рабочий отправлялся на работу. Работа его была скудной, убогой, но имела отчетливые рамки и, порой, она ему даже нравилась.  

Сегодня и работа, и жизнь стремятся стать общим набором проектов. 

 

Работа сегментируется. Все меньше людей хотят ходить на работу. Они предпочитают, чтобы и их работа, в свою очередь, состояла из отдельных матрешечных, облегченных проектов.

Люди уже не хотят воспринимать работу как данность мученника. Как гирю. Они хотят заниматься, избирательно, только тем, чем им хочется. Но на самом деле они занимаются разными проектами, а не чем-то одним. Это конечно неплохо. Это может даже хорошо. Это прикольно. Только исчезает понятие призвания. Здесь и там, понемногу, что-то делается, но толком не делается ничего. 

Работа стремится стать совсем виртуальной. Иногда появляется желание забить гвоздь. Порубить дрова. Эпидемия пиарщиков и рекламистов. Остаются призванные менеджеры. Исчезает понятие призвания.

Жизнь - та тоже стремится стать проектом. Семейная жизнь - проект. Брак - проект. Развод - проект. 

 

Свободный досуг – масса проектов. Спорт – проект. Банальная пьянка – и та проект: ведь и у нее должна быть концепция. Занятие фотографией. Эпидемия фотографов. 

 

Даже элементарная прогулка – и та превращается в проект. Поэтому люди реже встречаются. Сидят дома. Проектируют свою жизнь. Исчезает понятие дружбы.  

Мне конечно возразят. Скажут, что все осталось как прежде. Что я передергиваю. Что пятницы все по-прежнему ждут с нетерпением. Что от сессии до сессии. Что друзья дружат. Что границы добра и зла существуют. Что люди любят друг друга.

Очень даже может быть. Я конечно передергиваю. Но все таки что-то здесь не так. Все умеют делать понемногу все, и ровным счетом ничего. Все стало менее серьезно и легко. И в этой легкости есть некая едва заметная, ускальзывающая невыносимость. Это также почти незаметно, как смех, превращающийся в насмешку.

Cкоро предметы станут исчезать. Также как понятия, принципы и мечты. 

Something wicked this way comes. 

 

 

 

 

 

Grzegorz Kulinski

Они

Режиссер видео - Floria Sigismondi. Постапокалиптический мир, где дети выбегают из школы в противогазах, чтобы поиграть в снежки из пепла и слепить черного пепельного снеговика. Все, включая музыку и видеоряд, лаконично, точно, убийственно красиво и грустно.

Всегда вдохновлял. Тотальная дисциплина. Математическая точность. Отсутствие лишних движений. Маникальная целеустремленность. Кто-то, сравнивая Бернстайна с Караяном, сказал, что Бернстайн - сама музыка, а Караян ее создатель. Он ее строил, отрезал лишнее, как хирург  души, направлял в нужное русло. Все, что я так люблю в немцах, воплотилось в нем. Его жизнь - пример для подражания и гармоничный симбиоз мечты и жизни, музыки и математики, слова и дела:  Im Anfang war das Wort, Im Anfang war die Tat.

Ты болеешь, я знаю. Держись малышка. Все будет хорошо. Тебя выпустят оттуда, ты вернешся. У тебя такая чистая душа. Ты заслуживаешь здоровья. Возвращайся. Собака по тебе скучает. А я скулю.

Jeffery Scott

J.K. Potter: Embrace the Mutation

Любимцы Sigur Ros.  Йонси изобрел свой собственный язык для песен, который не понимают даже соотечественники. (но вероятно его понимают птицы, киты и другие звери). Что тут сказать. Исландские боги. А на электрогитаре он играет смычком, да. Я хочу послушать древние исландские колыбельные.

Неплохие ню от хороших фотографов

Привлекают они меня видимо своей мистической неспешностью, тайным намерением. Они летят не спеша, наблюдая. Почему-то хочется думать, что повернувшись, обнаружится у них один глаз, смотрящий внимательно вниз, на мир. Млекопитающие неба? Не думаю. Намерение возможно недоброе. Как своды католических соборов напонимают мощи исполинских доисторических ящеров, так и их костяк напоминает скелет некоего древнего живого существа. Медленные живые бомбы, разглядывающие мир. Очаровывают.

Монстр. Во мне есть нечто кентаврическое. Слишком много для одного мыслей, слов, поступков, слишком противоречивых. Если бы я увидел дерущихся сиамских близнецов, я бы захохотал, вспомнив самого себя. Где ты, мой второй близнец? Иногда ты поступаешь так, что мне хочется тебя убить. Иногда мы встаем и двигаемся в разных направлениях, и падаем. Я тебе помогу. Ранним утром, когда ты будешь сладко спать, я задушу тебя подушкой. Чтобы только потом понять правду: я - это ты, а ты - это я. P.S. На самом деле жизнь прекрасна. А вышесказанное - почти вымысел. Продолжайте улыбаться и не убивайте себя:)

Мой любимчик. Еще бы я назвал эту фотографию: 1) Родительская опека 2) Насильная попытка понять человека

Всем хорошего сна в нашем мире кровожадных, взыскательных надежд на крохотное счастье, которое могло бы быть, на самом деле, и между прочим, разделено как детский пирог поровну, при обоюдном согласии сторон, только между двоих. Но вместо этого мы всегда дрались и не получали ничего, мы оставались голодными. Впереди работа, рутина, и пошлые отвлечения от них. Этот пост я посвящаю тебе. Береги сердце. Спи больше. Гуляй со мной лучше во сне по ночам - я буду держать твою собаку за поводок, а потом, когда она тревожно залает, отпускать ее. И где-то там, куда она побежит, силой моей души образуется шум моря, океан, вступит фантазия, она соткется в огромные синкопические пласты лучезарной воды, и мы пойдем туда, за твоей радостно лающей собакой, на зов огромного сердца. И это будет ОКЕАН. И тебе там будем хорошо. И твое сердце успокоится. Я там был. Я знаю. Поверь мне. И дыши ровно.

Мы живем в эпоху Нового Средневековья, загадочной фрагментарности, хищного, феодального наблюдения друг за другом.

Наблюдения, у которого красивое лицо чумазого ребенка-снайпера, задорно улыбающегося в своем виртуальном дзоте.

Иногда, поверив некоторому внутреннему чувству, мы объединяемся в гильдии. Но эти сообщества изначально червивы внутри. В них царят заговоры и они быстро раскалываются. Мастеров-преемников близкие друзья запросто рубят на куски, обмениваясь при этом похабными шутками.

Мы были и остаемся одинокими шпионами за реальностью, поселяя все более замысловатые, змеевидные шифры в чужих сердцах.

Мы запутались.

Мы уже не знаем момента когда переступаем границу наблюдаемого нами самими, и, привыкнув к виртуальности восприятия, к проскальзыванию рук сквозь тело, к безнаказанности этой игры, внезапно раним вживую.

И когда наоборот, нам хочется что-то взять, наши руки касаются пустоты.

Мы играем в эти призрачные игры в играх, в играх, в играх, которые в итоге развеиваются как дымка, оставляя ничто.

Улыбайтесь:)

Развешивание белья в лесу может быть таким красивым занятием:)

Никогда не играй сразу две партии. Первую - свою. Вторую - "сделать все возможное". Играй только первую, да и не играй ее вовсе, а живи ей. О второй забудь. С тем, с кем это у тебя будет, все будет строится только на невозможном.

И всем хорошо

Немножко леопардовой сепии: Сlandestina

Вода такая из-за голубой глины, и она теплая.

http://www.youtube.com/watch?v=doc1eqstMQQ

Вот моя вера.

http://www.youtube.com/watch?v=EBTH2E5QPEE.

Исландия, пожалуй, тоже место, где мне было бы хорошо и спокойно.
Strokkur, Iceland.

Да.

Нашел то, что искал. Безумная исландская группа. Детский голос сносит мозг.
In the longest of nights
Stir him at your breast
In silence - row him, row him

On the bleakest of morns
He'll break at your rocks
And weeping - row row