Ты шла рядом и говорила,
и еще больше — спрашивала.
Спрашивала обо всем,
но больше всего о любви
(хотя слово это вслух не произносилось).
Почему ты? Почему я?
Почему сейчас, а не раньше?
Или позже?
И почему мы целуемся
вот так — на улице?
Тебе было все интересно в этом мире.
Hо больше всего — что будет дальше?
Люблю ли я? Правда ли это?
И на что я готов?
А я не был готов
даже идти рядом
на виду у всех — по улице.
И все же целовал тебя единственную,
неповторимую…
Ты слушала про утонувших лошадей,
грустила и жалела их,
но больше всего жалела себя,
не знавшую любви
(правда ли это?).
Подул ветер и волосы твои,
рассыпавшись,
стали еще прекраснее.
Я говорил о твоей красоте,
но больше всего думал
о твоем отношении к любви,
которое мне показалось типичным
для женщин твоих лет,
двадцатишести-, двадцатисемилетних.
Это отношение познавших в любви разочарование
и требующих гарантий там,
где их нет
и быть не может.
Другое дело в 20 лет.
Девушка ждет от любви только счастья,
и она бежит навстречу ему
с глазами открытыми, ждущими
и зовущими…
Тем тяжелее удар невзаимности
или неизбежного расхождения.
Теперь тебе нужны гарантии
взаимной и долгой любви.
Ты недоверчива, настороже,
а гарантий нет и быть не может…
Ты переспрашиваешь, ждешь обмана,
боишься неискренности,
боишься увлечься,
боишься влюбиться, любить…
И не боишься только — быть любимой.
Тем тяжелее сознание несостоявшейся любви.
Потом придет другое отношение,
которое назову отношением мудрости.
Ты поймешь счастье любви в любом его проявлении.
И даже в волнениях,
и даже в потерях,
разлуках, сомнениях.
Уже не нужно гарантий и обещаний.
Каждую клеточку любви оценишь как счастье…
Тем тяжелее осознание утраченной молодости.