Это странно, это паршиво.
Я почему-то научился... почему-то привык, что меня, кхм, предают.
Что за моей спиной каждый день может произойти что-то, что мне точно не понравится, а раз в неделю еще и боль причинит.
Изо дня в день это со мной. Но я мастер не замечать себя, свои проблемы и страхи.
А кто может сделать со мной что-то такое? конечно, только близкий человек.
А сколько у меня таких людей?..

Маша сидела на высоком подоконнике в школьном коридоре, сложив руки на коленках,
и смотрела на играющих детей. Всего-то пара недель прошла с начала учебного года,
а все перезнакомились, играют вовсю… Мальчики дергают девочек за косички и задирают
складчатые юбочки. Так, словно делали это всегда. А девочки верещат и отбиваются портфелями,
но в этом тоже был оттенок повседневности, привычности… Словно не две недели они все знакомы,
а целую вечность, целое детство. «И имена, наверное, все перезапоминали»,
- думала Маша с легким оттенком зависти и непонимания того, как такое вообще
возможно. Пару раз и до Маши, невозмутимо сидевшей в уголке, долетал чей-нибудь
портфель, или ластик, которыми кидали друг в друга ее одноклассники. И тогда ей
кричали: «Эй, Карпова, подай сюда!». Маша вздрагивала всем телом, дергались ее
руки, лежащие на коленках, но тут же все ее тело снова замирало, и больше она не
шевелилась. Ей льстило, и ее пугало, что кто-то из мальчишек запомнил ее фамилию.
Пугало даже больше. Маша ни разу не сделала попытки подать кому-либо упавший к ее
ногам предмет игры и слушала, чуть улыбаясь странной улыбкой, ругань, долетавшую
до нее в ответ на безразличие. Почему она не шевелилась всю перемену? Почему все
время молчала, отвечая на обращенные к ней слова только едва заметной улыбкой и
пристальным взглядом в глаза? Она и сама не могла ответить на эти вопросы.
Но когда звенел звонок, она вместе со всеми входила в класс, садилась за свою
парту и прилежно выполняла все задания учителя.
После учебы всех детей кто-то встречал. Кого-то бабушки, кого-то мамы или старшие
братья-сестры. Машу никто не встречал – так всем казалось. Чья-то бабушка как-то
спросила у Маши, как это родители позволяют ей ходить из школы домой, ведь это так
далеко и опасно! На что Маша соизволила ответить (а делала она это крайне редко):
«Мы дойдем, нам совсем не страшно». Бабушка продолжала таращить глаза вслед медленно
удаляющейся Маше, пока ее внук не прошептал: «Да она ненормальная, бабуль!
Ты мне это… пирожков напекла?». И тогда бабушка совершенно забывала о, в общем-то,
никому не нужной Маше и полностью растворялась в рассказе о пирожках.
Тем временем, девочка подходила к высокому клену, стоявшему неподалеку от школы,
закидывала голову и считала до девяти. И когда она произносила свистящим шепотком:
«девять», из густой листвы свешивались тонкие длинные ноги в коротких синих штанах
и растоптанных кедах. Затем Маша делала пару шагов назад, а длинные ноги
(и все остальное тело за ними следом) спрыгивали с дерева, слегка поджимая коленки.
Маша, как всегда, на любое живое существо, попадающее в поле ее зрения,
отреагировала на длинноногого легкой улыбкой, только при этом в глазах ее светилась
истинная радость. Обладателем длинных ног был тощий молодой человек в прямоугольных
очках, со взъерошенными русыми волосами и такой же полубезумной легкой улыбкой на лице,
как у самой Маши. Молодой человек брал Машу за руку и вел по направлению к дому. Хотя,
кто кого вел – большой вопрос. Ноги машинного провожатого то и дело заплетались, словно
забывая, как правильно ходят на этой планете, руки болтались вдоль туловища, безумно улыбающаяся
голова безвольно лежала на правом плече. Маша же, напротив, шла уверенно, крепко сжимая
безвольную ладонь молодого человека. Она чувствовала себя очень маленькой рядом с ним
(еще бы, ведь спутник ее был чуть ли не в два раза выше), маленькой и защищенной…
А в то же время, такой важной и значимой! Ведь отпусти она его руку, он тотчас же
упадет. А то и вовсе умрет, кто его знает. Поэтому Маша крепко-крепко сжимала руку
своего провожатого до самого подъезда. А еще она рассказывала ему о своем учебном дне.
Все-все рассказывала! Даже мама никогда не могла добиться от нее ни слова, а вот
своему лохматому другу она рассказывала все-все… А он кивал в ответ и улыбался ее
улыбкой. А иногда Маша покупала мороженое в палатке на пересечении улиц. И тогда
эта странная парочка садилась на ближайшей скамейке, уплетала мороженое, под настороженным
взглядом продавщицы. Последняя, в канареечном узком переднике, сдавливающем необъятную грудь,
уже попривыкла к этим покупателям… Но настораживало ее, что ни один из них не отвечает на ее
многочисленные вопросы (а это была крайне любопытная женщина, хотя как не быть любопытным с такой
работой). Так вот, продавщице было крайне обидно, а иногда и жутковато, когда на очередной вопрос
мужчина и девочка одинаково свешивали головы на один бок и сверлили ее взглядом, не произнося ни
слова, но лишь улыбаясь краешками рта… Такая жуть иногда накатывала!
Наевшись мороженого, Маша вскакивала, вновь хватая своего друга за левую руку,
и тащила за собой. Тот не сразу догонял девочку, мешали заплетающиеся ноги.
Дальше они шли до самого машинного дома, молча. Только девочка улыбалась во весь рот и
иногда подпрыгивала и пинала камушки. Казалось, что эти самые полчаса после школы,
которые она проводит со странным взлохмаченным мужчиной, есть самое счастливое время
ее жизни… У своего подъезда Маша останавливала процессию и пристально смотрела в глаза
своему провожатому, словно пытаясь донести до него что-то одним лишь взглядом. И тот,
ни слова ни говоря, с усилием поднимал свои безвольные руки к Маше, обхватывал ими
девочку, поднимал на уровень своей груди и прижимал к себе. Маша цеплялась ручками
за ворот рубахи своего взъерошенного друга, закрывала глаза, щекой прижимаясь к его груди,
а потом скребла по ней пальчиками, как кошка, словно говоря, чтобы он поставил ее на землю.
Едва машины ноги касались земли, она бежала к подъезду, не оборачиваясь. Так было условлено,
так было положено. И только, захлопнув за собой металлическую дверь, Маша прижималась к ней
спиной и прикрывала глаза, чтобы не забыть это волшебное ощущение, когда большие руки прижимают
тебя к необъятной груди, в которой бьется сердце. Доброе и чистое сердце. И бьется оно ради
нее одной, ради Маши…
А человек во дворе еще долго будет стоять перед захлопнувшейся вдруг металлической дверью с
кодовым замком. Он поправит съехавшие на нос очки, еще сильнее сбив их, почешет взлохмаченные
волосы неловким движением, а затем опустит руки вдоль тела и, слегка покачиваясь на непослушных
ногах, еще какое-то время будет смотреть на дверь, в которую вошла Маша.
А Маша медленно будет подниматься по грязным ступенькам на четвертый этаж, старательно жмуря
глаза на пролетах, чтобы не заглянуть в окно на того, кто стоит внизу. Это были ее правила, а
свои правила Маша никогда не нарушала. А потом она позвонит в свою дверь, ей откроет мама. Мама,
в домашнем замызганном платье, с лохматыми немытыми волосами… И пахнет от нее, как обычно,
каким-то кислым виноградом и сигаретами дяди Толика. Маша молча войдет в душную тесную квартиру,
скинет туфельки, сразу снимет белые носочки, чтобы не испачкать о грязный пол, посмотрит на маму
своими умными глазками, улыбнется краешками рта полубезумно и произнесет:
- Ты не волнуйся, мамочка, меня папа до дома проводил.
И мама ее, молодая еще женщина, но пропитанная дешевым вином и страхом к своей маленькой дочери,
вцепится тонкими пальцами в свои лохматые волосы, сползет медленно по стене, усаживаясь на давно
не мытый пол, и запричитает злым безнадежным шепотом:
- Папа умер!... Умер папа твой… Когда же ты поймешь. Умер он, умер!
И мама будет сидеть в прихожей на полу, наматывая тонкие пряди волос на указательные пальцы,
вырывая их неловкими движениями трясущихся рук. И мама будет еще долго причитать испуганным
сиплым голосом о том, что папа умер… До тех самых пор, пока не придет дядя Толик, не поднимет
маму, не ударит Машу наотмашь по лицу…
А взъерошенный молодой человек в очках, в коротких штанах, синей рубашке и неумело связанной
жилетке (молодая жена вязала, старалась), потопчется у дома своей любимой дочери, так на него
похожей, которую он и не узнал бы, не создай она его… А потом пойдет к своему большому зеленому
клену, растущему у машиной школы, заберется на свою ветку и растает, растворится медленно в
вечернем сентябрьском воздухе. Мама когда-то говорила, что папа любил кленовые листья и Машу…

2010-12-22

Шепот волн оживленных улиц,
Как стальной ошейник, нещадно душит.
Может быть, когда-то вернутся
к блудным телам влюбленные души.

Стоит. Ждет. Снова не носит очки и вздрагивает при виде каждого темноволосого человека его роста.
Нет, не он. Она откидывает голову, прижимаясь темечком к рифленой поверхности колонны, прикрывает глаза – пусть сам подойдет.
Хотя, тогда ведь подпрыгнет от неожиданности, и снова будет чувствовать себя глупо. Ну к чему все это? Отчего? Они знают друг
друга не один год, вся романтика отношений канула в лету. Он был влюблен и до и после нее, да и она искала приключений
и с успехом находила. А теперь они становятся друзьями… В их случае это должно быть очень легко, кажется.
Он любит другую, она никого не любит, у них куча общих воспоминаний, интересов, знакомых, они друг друга неплохо знают…
Чем не плацдарм для начала дружеских отношений?
Вот только почему ее ладонь начинает гореть от его случайного прикосновения? Почему иногда он теряет дар речи,
словно произошло между ними что-то очень важное секунду назад, но на деле и не было ничего? Кто может объяснить,
что происходит между ними? Почему она не удивляется, слыша его звонок среди ночи? Почему сама звонит ему просто,
чтобы услышать голос, совершенно не способная объяснить себе это желание. Они редко дают друг другу советы и
никогда не следуют им. Они часто указывают на неправоту другого. Они читают одни книги и слушают одну музыку.
Но этого редко бывает достаточно для того, чтобы люди были вместе. На нашу беду, в данном случае, этого совсем
недостаточно. Но иногда мы можем подтолкнуть их друг к другу, чтобы самим побыть вместе… Но… Она крайне ленива,
ее так сложно вытолкнуть из дома лишний раз. А он вечно занят, все дни расписаны. Нам нелегко заставить их
столкнуться лбами хоть ненадолго.
Стоим у колонны. Я чувствую их приближение. Вот они сошли с поезда, входят в арку… А теперь… Все, теперь и
она заметила. Выпрямилась, поправила пальто, еле сдерживает улыбку… Она обнимает его, что-то радостно вещает,
перекрикивая шум поездов. А я смотрю за его плечо на белесую светящуюся тень, такую же, как и я. И эта тень
улыбается мне, протягивает руки, прижимает меня к себе. Вот… Сейчас, должно быть,
ее снова бросило в жар, как и всегда, когда Он меня целует.




N - Солнечное затмение, блики на стеклах очков, сон в летнюю ночь, рассеченные стволы деревьев, прищур охотника,
слезы неба на стекле, горящие покрывала, стук каблуков по протертой плитке, полуулыбка-полуслово-полунежность-полубезумие-полукрик на заре, заря.
R- Летний ветер, грибной дождь, детский смех, теплый асфальт под босыми ногами, эхо в лесу, улыбка Джоконды,
ключевая вода, нагретая солнцем, цветные камушки в тонких руках, шкатулки, бусины, ящичек Пандоры.
F - Дерево со множеством ветвей, с разросшимися корнями, дрожь натянутой тетивы, деревянные мосты, кленовые
листья, дым костра в волосах, маленькие драконы, сожженные письма, темный омут.
J - Запах прелых листьев, звук проносящегося поезда, стоны гитары, угольные слова на стене, деревянный посох,
переплеты, шаги в темноте, тихий омут, лестница с подвала на чердак, шорох голубиных крыльев.
K - Горящая рожь, лиловые облака, остров погибших кораблей, Великий Шумда, овечьи шкуры, знание, лица в тени,
маскарады, веревка на шее, горячие руки, роса на клинке.
М - Ожидание на вокзале, одиночество в поле, флюгер-петух, красная черепица на ратуше, танцы в слепую, перебитое волчье горло, ленты на березе.

Осень и нехватка сигарет ввергают.
Вовлекают, быть может.
Вероятно, это можно назвать "панической атакой".
А может просто забытые эмоции.
Как, бросая, возвращаешь себе ощущения - запахи, цвета - так может и они вернулись.
Эта неизбывная тоска. Эта поглощающая грусть.
Затмение из негатива, пассивного и тяжелого, неприятного, как промокшая сигарета.
Вместо дыма табака, будто тучи уныния заполняют, не хотят уходить, не выдыхаются.

Но все проходит.

...Помолчим немного

Жизнь стоит дорого.
Но мы всегда находим варианты, как отдать ее за бесценок.

В детстве мир был огромен.
Мы выходили на границу нашего двора и видели -
есть куча таких же мирков, прилепленных к стенам и подъездам, есть поля и школы, что-то, что мы никак не могли объяснить даже себе. другие вселенные в считанных метрах от нас.
В детских (пионерских) лагерях мы выходили к заборам, а за ними
простирались неизведанные леса, дороги, где был интересен каждый поворот, каждый шаг был чем-то новым и все благодаря недостижимости.
Пришла школа. День за днем мы слышали - это так, потому что.
Вот это место - оно такое. Все уже измерено.
Мы отбрыкивались, мы не хотели заполнять линиями контурные карты - это обесценивало все знания, этот великий Аркан - весь мир.
Одновременно мы постигали, что кинотеатр, до которого аж 5 остановок - он совсем близко. Что у города есть свой, другой край - совсем далекий, чужой как другая планета. Но мы взрослели.
Метро сокращало пути, хоть так и не дало полное чувство открытия нового места.
Другой конец, при ближайшем рассмотрении оказывался той же стороной монеты. И мы снова искали.
Границы нашего слова "далеко" отодвигались по железнодорожным путям.
Другой город - это огого - совсем другое дело.
Первая ночь в поезде и неделя в Питере показала, что монета показала краешек ребра, но крутиться даже не думает.
Море оказалось интересней. Но атмосфера, которую привезли с собой, не умение оставить себя дома, мелкие городки и мелкие же люди - это пазл, картинку которого считаешь скучной, а другие детальки в него не лезут. но ты же привез с собой коробку, как ее выкинуть.
И с осознанностью в возрасте начинаешь понимать.
Другим миром может быть любая секунда. Любое место.
Люди и их другие взгляды, которые ты учишься ловить.
События, которые дают тебе по морде и ты тянешь руки к таким кулакам вновь и снова.
И интернет - он дал иллюзию безграничности, он же ее отнял.

Общение с другим местом не делает твое место другим.
Это одна из причин, почему мне не надоест читать.

Вздернутый носик тщетно пытался спрятаться под шарф.
Приторный запах вагона не исчезал, но мысленно отторгая, она оставалась как бы вне его.
Ну и что.
Бездумные тычки в планшет, испачканные дорожной солью и слякотью рыжие ботинки, потертое нахалами синее пальто. Но белый, сверкающий капюшон толстовки.
Да, Эля почти что гордилась его чистотой.
В этом скучном городе, с его ползающей, прилипающей коркой, что-то чистое действительно заслуживает гордости.
Двери раздвигаются, (кто-то бессовестно считает это "открытием") и, конечно, мысли разрушаются толчками и серостью чужих ботинок.
Кто-то подвинулся, но что поделать, всех не хватает на личное пространство. Замещать его раздражением, видимо, модно в наши дни.
И черт с ним. Я, мои мысли и капюшон выберутся, дайте еще пару остановок.

Мы слишком мало разговариваем друг с другом. Телевизор – это не общение, интернет – тоже; как ни странно, то же самое можно сказать и про телефон. Экхард, Илона, ее семейство и их друзья – вокруг меня собрались люди, которые общаются по-настоящему. Общение подразумевает слова, интонации, лица и улыбки; паузы, жесты, движения ног; уходы-приходы, будни и прозу жизни. Почему мы перестали ценить разговоры? Почему нам все время хочется, чтобы звуки были громче, цвета – ярче, напитки – крепче, наркотики – забористее? Почему мы ведем себя так, словно поговорить с друзьями уже не модно, словно это для старых, бедных и обиженных жизнью? Вырваться из замкнутого круга тщеславия так сложно, и беседа с другом – один из немногих путей, одни из немногих врат, через которые можно войти в Круг иных.

 

Уильям Николсон

Больше года не писал.

Он старался отдышаться.
Лес совсем не хотел отпускать, он все вокруг превращал в себя, цепляясь, прилипая, помогая упасть, отдохнуть и услышать его голос.
Но он вырвался.
Нагретый асфальт - пожалуй не многое, что указывало вниз. Воздух тлел, дешевой сигарой разлетаясь по всему миру. А мир-то можно было увидеть не поворачивая головы - везде он.

Он вышел на середину. В центр, отмеченный "разделенною линией жизни", туда, где уже не "А", но до "Б" не добраться никогда.

Ветер... Он один хотел что-то сделать в этом тяжелом, перегруженном воздухе. 

Но всем когда-то бывает тяжело, сложно что-то поднять и взволновать.

Если в начале и конце поставить зеркала - что ты увидишь?

Ты пройдешь мимо урны, в которой
Так часто оставлял свои мечты.
У тебя вибрировал палец нажать на звонок
Чтобы кто-то пришел и сбросил твои мысли
Вниз. На самое небо твоих волос.
Задернул шторы. Широкой ладонью на поля красных глаз.
Рука на карте, карта на сердце, а сердце все в проволоке, изолированной крошками табака.
Прогретая трубка, едва теплится огонёк, но ты помнишь, как оно все было, да?
И твой балкон усеян обрывками того, что так и не поднялось, не завертелось.

А может я просто боюсь писать.
Боюсь того, что в моем сердце, боюсь, что из под
глупостей и кленовых листьев моей лохматости
вылезет таки все то, чего я боюсь.
Шариковые ручки и подпираемый лоб,
затертые джинсы и фигурный Пьеро.
Слова вытягиваю эмоции. Тянут за собой в какие-то дали.
В приключения и на новые свершения. Туда,
где было им когда-то так же, как вчера.
Слова треплют эмоции как спицы треплют бахрому.
И некоторые эмоции начинают быть чувствами.
Мы берем наш свитер, прожигаем пути бессчетными сигаретами,
Строим замки из окурков и прочей дряни.
Алкогольные реки раздирают кислотными порывами горы желаний.
Стропилы погашеных ламп и стены из спущенной воды.
Посередине, в самой глубокой точке этой возвышенности
Глаза.

-Очнись, мешок соломы! – привычные пинки подняли Тобиаса на ноги, заставив скорчиться от первой же мысли – новый день пришел. Сонливости как ни бывало. Застарелая усталость и тупая боль в боку пришли в помощь к затекшей шее, старое седло – так себе подушка. И зудящие пальцы ног.. с кожей было явно что-то не то. Мальчик не помнил, когда последний раз мылся, но добраться до реки было бы подвигом - остальные не желали купаться с Тоби, с Тоби-соломой, с Тоби-Порваным мешком, хотя про то, что все эти прозвища относятся к какому-то имени, никто не вспоминал. Простак, сорняк – так к нему относились все, от смотрителей этого детского приюта, до чуть окрепших его постояльцев. На юге, так далеко от северных границ и Кислева, даже просто русых людей попадалось не много, так что мальчик, отличающийся от других, тут же попадал под пинки и насмешки остальных. А что оставалось слабому, восьмилетнему мальчишке, чьи волосы так напоминали спелую пшеницу? Читать далее...

Ты помнишь..

Всегда она хотела забыть и снова забыть, скомкать эти моменты, отпечатанные судьбой, будто ее палец раздавил комара памяти на твоем мозгу.

Всегда говорила, что терпеть не можешь эту память, но замолкнув на секунду, сразу копалась в них, в архивах своих фотографий, как жадная паучиха пересчитываешь одну за другими.. И было их не меньше, чем сморщенной листвы на этом дереве. Хм, ну что ж..

Он сидел на самом берегу мутной заводи, ломая поверхность воды всяким подручным мусором, корявой мыслью, шипящим словом, а то и вовсе пошлым сигаретным окурком. Вода трещала, извивалась и лениво отплевывалась, но понятно было, что лет ей не меньше, чем проклятой этой деревяшке, так неудобно раскинувшей свои корешки. Без них было бы.. а впрочем. Ветка качалась. Спустя минут 20 наблюдений за этим гротескным природным событием, он понял, качалась вместе с его ногой.

- Ну и дураки же мы здесь. Качаем и качаемся, вертим, крутим, придумываем какие-то гадости друг про друга, да, дерево? - он снова воткнул нож в корень несчастного растения, будто и правда ждал его реакций, его эмоций, которые как будто могли отойти от сна и стагнации.

А вот другое.

Она лежит на мягкой, такой нежной и ласковой траве, гладит ее, касается маленьких капелек росы, неосторожно попавшихся на ее глубокие карие глаза. Капли впиваются ей в кожу, растекаются по всей длине пальца, и вот, будто и нет уже никакой росинки. А дерево качается, играет своей тенью на ее лице и обнаженном животе. Красные спицы в волосах уперлись в корни, такие мощные, всей своей силой выдающиеся из земли. Ее глаза замечают каждую трещинку, помнят каждый изгиб его многочисленных веток. А каждая мошка, прилетевшая к свежести реки и сладости листьев,  будто была ее подругой, знакомой, ее жертвой, так нелепо воплотившейся в этом беспокоящем тельце.. а уж жертв было много... и на спицы мошки даже не старались садиться.

Но все же.

Два мальчика. Обычные, не похожие как все их сверстники и одинаковые, как каждый в их годы, наперегонки бегут к старому искривленному стволу, куда их отец заботливо приколотил брусочки-ступеньки. Один из них падает, разбивая коленку о как ни к стати подвернувшийся камень, его слезы жгут ссадину своей соленой обидой на все сущее. Но другой, второй мальчик, он уже высоко, он уже кричит "Смотри, там же радуга, там скачут кони и водопад помогает речке омывать корни нашего дерева. Боль забыта, обиды оставлены на плотницкое будущее и мальчик уже рядом, на соседней ветке, его волосы колышет тот же ветер, что не дает покоя бессчетным листьям усталого, старого дерева... Они замерли. Молния ударяет в вершину холма, откуда они прибежали, искры летят от того самого камешка.. и мальчишки уже боги, уже творцы и хозяева всего, что могут охватить глаза их неокрепших тел.

Красная вуаль падает с ветки, цепляется за кору и, кровавым пятном, шевелится вдоль старого, изможденного ствола. Сизая листва сжалась, похожа на тонкие иглы от шприцов, но их отверстия больше не знают влаги. Иссохшее русло разрывают борозды когда-то сильных корней, этих жадных щупалец ищущих хоть каплю живительной влаги. Небо режет комета, холм стерт ударом снаряда. А ветер ушел.

А еще бывает другая осень.
Та же, дождливая, пробирающая до костей своей свежестью и ясным, отчаянным серым небом.
Но другая.
Эта осень заставляет быть похожим на нее, опавшим листом искать себе пристанища, холодной лужой ждать, когда же тебя разбрызгает грубый, случайный ботинок, помянующий матом каждую твою капельку.
И что же, мы берем себя, скидываем с каждого дерева, падаем в озябшую траву и жмемся к земле, чье тепло еще хоть немного отдаляет на от самого страшного - зимы. Зимы и ее ледяной магии.
Но и тогда осень не дает себя сбросить, она кидается под пальто, вроде бы соблазняя - "я же была теплее, я же могла быть лучшей"... и как только ты откроешь свои объятья - она снова бьет тебя уснувшим до весны кинжалом, под самое сердце.. не убивает, но забирает все, что еще теплилось в душе твоей.
Ничего не остается, только мять сугроб за сугробом, сжиматься от страха при каждой улыбке... но человек, такая штука.. и весна знает это. но нам так не хочется помнить..

Шелли окинула глазами синюю скуку забитого вагона, высвободила руку из-под чьей-то горячей сумки и, наконец, поправила съехавшие очки.
Зеленые глаза рассеянно следили за перекатом проводов и труб, волосы, горькие и темные, еле шевелил слабый тонельный сквозняк.
Отрешенная мысль вернула ее куда-то под солнце. Чтож, позади бурное лето, где всё было как в последний раз, позади школа и глупые ссоры за углом, на той детской площадке (глупый шрамик на щиколотке от сучки-Анки).
Лето, такое горячее, такое влажное и липкое от бессчетных оберток фруктового льда, это лето почти прошло, так и не отметив ее своим оливковым румянцем. Прошло и украло с собой Шона, так и не выросшего из дерганья за косички, неуклюжих поцелуев под лестницей и нелепых шуточек из области интимной близости. Шелли даже улыбнулась, сейчас, хотя не тогда еще не смогла бы..
Именно сейчас, когда ребристые ступеньки несли ее к новому закату, впечатлениям и...
Кто знает, к чему еще.

Притча.

Один человек очень долго смотрел на свои глаза в зеркале и в
итоге глаза его изменились. Он видел это, он хотел этого, ведь
это было результатом его желания. Но что-то говорилось, само-
собой. Этого нет. Мои глаза так же зелены, как болотная вода, до
голубизны небесной им не дотянуть камыши своих желаний. Небо
слушало и грустило, что нет у нее брата, которым мог бы стать
человек.
И он вышел из дома, и встретил своих друзей. Они сказали
- послушай, но как ты позволил небу услышать себя, откуда взял ты
знание и силу? Болото грустит, мы видели слезы на его
водомерчатой глади. - а человек злился и говорил - болото - моя
душа. Я вижу всё так, будто осокой спеленали мои веки и тина
вместо моих ресниц. Не говорите мне о небе - видеть его слишком
хорошо, а быть им невозможно.
Друзья не знали. 

Видели, но не знали, их оливковый багрянец был столь родным, что белизна

облаков меркла в рассветной заре, в первых лучах, что так охотно
отражала их кожа. И в блеске этой близости рождалcя день.
А человек уже не ждал. Его голова белела сама, его пальцы стали
подобны ровным шеям стремящихся лебедей. Голос - хвастливым, как
орлиный зов. И радость его была высоко, но что же, он видел ее
ясней, чем росу на мхе когда-то.
Но он знал, что рожден в трясине.
Знал, что не бросит квакать своим звонким голосом, он видел в
воде сапфиры, где раньше темнел лишь торф.
Через неделю такой жизни, друзья его убили его. А он так и не понял, зачем же была
эта ложь.

Когда стоит выбор, просто подбрось монетку. Это не даст верный ответ, но в момент, когда монетка в воздухе, ты уже знаешь, на что надеешься.

жуткая ломка, жутко хочется пережить что-то вроде "Ведьмака", "Хроник Убийцы" Хобб, Хроник Амбера, первого прочтения Фрая, хочется все это в жизнь, чтоб вокруг, чтобы как когда-то и все такое. хочется чудес и свершений, подменить это все окружающее, подставить плечи под волшебство чьего-то или собственного замысла, чудесного своей нереальной фактичностью..

Мои нити обрезаны лаской,
Взгляд уперся мой в старенький шов.
Боль впивается внуть украдкой
Через тени забытых мной снов.
Ты спускаешься вдоль рваной раны,
Зацепляя ее красотой.
Мне не встретить в дороге отравы,
Не забыться за новой стеной.
Так нечаянно все получилось,
Твои губы открыли меня.
И зиящим алым провалом
Появилась в душе пустота.
Неуклюжие, старые рифмы,
Как мелодии затхлых домов.
Что теперь мне осталось, молитвы?
Шепот страсти заполнил мой кров...

Пронзила иглами мне горло,
Прошила сердце темнотой.
Твой алый поцелуй надолго
Теперь останется со мной.
Душа... Теперь лишь только отголосок
И кровь течет совсем иным путем.
Ты не оставила душе моей покоя,
Но жажда пробудилась этим днем.
Ты рядом. Слышится дыханье.
Холодной кожи искус неземной.
Огонь твоих волос, как смерти наказанье
Твой взгляд..навеки он со мной.
И обжигает шею поцелуем,
Твоих блестящих губ немой призыв.
И я впиваюсь жадно в твои руки
Огонь в груди пытаясь потушить.

жуткая печаль движет демиургами. печаль и одиночество, нет ни локтя рядом, ни глаз, где можно искать истину.

вино бессмысленно, когда некому сказать глупость.

Реверсивная радость за протянутый гордеев узел, и ждешь этого домоклова китча, ждешь радости эндшпильной, тоскуешь в мимолетной радости планирующего шара.
Щегол.
Вернее всего было бы назвать это пелыбкой. Когда ты знаешь, что потерял, когда помнишь, что были у тебя такие варианты, что был бы всем полный конец обеда, но можешь только натягивать эту недоулыбку на колья уголков своих губ, таких черных от бесконечного кофе и табака.
Хромой.
Рифма - ты не знал о ней ничего, она сама стряхивала на твои страницы скудную свою дорожную пыльцу. Но каждый цветок знает свой последний звонок. Тот самый колокольчик, который (Тирмен, Тирмен) шепчет, что хватит, надо остановиться, прекратить сей час же. Иначе все. Будет тебе конец, парень, будет тебе.
Графоман.
Ты чувствуешь, давишь ракушки под пятками, они дают тебе мысль, ты знаешь как и куда ей пойти, этой дуре сложенной. А потом бац - и только острая галька, брошенные бутылки, истину-то из них давно вымыло, а от ила не видно дна. И красные полоски по всей твоей красоте, росчерки эстетики, столь же вымышленной, сколько и надменной.
Но ты старайся, да.

- Ну уж нет! Ты только представь - он потрясал перед Его лицом воображаемой сферой. - ...
Сферу прорезало копье сигаретного дыма. Прищуренные глаза, будто уже отсчитывали время до детонации, разрушивающей любой подобный спор.
- Ну да, как же. Видел. - пепел тяжело падал между ними.
- Это другое, поверь мне, мальчик - одной рукой он теребил бороду, другой поправлял свои снисходительные очки. - Одно такое движение, один шажок .. и каждый, понимаешь ты, каждый...!
- К чему это? - глаза Его не замечали седины и шрамов опыта, умудренная физиономия пред Ним говорила только слова.
- Ты не веришь, Ты, который знает и видел, который может. Не веришь - глаза посреди седины будто начали угасать.
- Ты. Я знаю во что верить. Я знаю свою веру. Я знаю, человек, знаю и знал всегда.
- Дай же шанс, дай попробовать... Все эти ключи.. это моя жизнь.
- У тебя нет жизни. - он отдал движением бокала дань вежливости собеседнику. - Но.. что ты знаешь о пустоте?
- Но как же..
- Нет, молчи. Ты смотрел на свет. Но я покажу тебе - рука Его положила на стол сначала пистолет, потом небольшую шкатулку. - Мы сыграем с тобой в то, чем вы так любите кичиться.
Мы сыграем в жизнь - он почти нежно рассыпал ключи вокруг шкатулки.

Ууууууууу.

Лес глух к твоим словам, животное.

Варвар шел по ночной чаще. Ветки хрустели под ногами, мысли смешивались с треском ломающихся сучьев.

Он забыл все. Нет больше ни его томной секиры, ни epistol'ы, что так сладко разливалась мыслями между узлов его желаний.

Просвет между стволов. Он чувствовал, он знал - туда, только туда. У него просто

не осталось ничего кроме.

Кроме того... тот друид, что был последним. Чьи следы так четко выразили его путь, чьи шаги дали  сердцу шанс замереть и опрокинуть на все извилины свое мнение по всему, что было раньше. И варвар узнал, чего он так хотел.

Вырвав из обломков сердца тот самый цветок, переломив с дорогой пополам безрадостную свою долю, он сделал свой шаг.

Не последний, конечно. А первый ли.. Метафизика в помощь всем страждущим.

Стакан вина

И дорога одна

Дорога в рай

Скорей же, выбирай.

Падать.. падать и падать. Думаешь, что летишь, но все равно, все еще падать.
Блокнот моих разбитых глаз развеет мыслью вдоль тепла.
Но это все за краем - там, где ты уже падаешь.

А на краю. Все знают уже что там, там ведь только вечность.

То, что ты видишь. То, что знакомо тебе с материнской утробы, с прошлых жизней и смертей. Ты ведь так любишь умирать.

Но падение. 

Крыльев нет. Ты не чувствуешь края, нет под ногами надежды и безнадежной решимости, только твой взгляд, твой шаг.

Твой выбор.

Скажете вы.

Но все имеет свой предел, каждый край означает желание упасть. 

Мы много говорили, как же это лишне - держать эмоции в себе, быть кем-то не тем, социальным до последней мысли. 

А итог один. Край - он вот он. И ты снова делаешь шаг назад.

Обратно.

закрой ты сердце на замок
и вырви из души мольберт
тебе не спрятаться от снов
глаза не склеить как конверт
ладони поднимаешь вверх,
как будто ждешь, когда придет
какой-то знак, совет, ответ..
стоишь и ждешь, и дождь идет...

и как бы не хотела ты
избавиться от скрипки в раз
нет счастья звук порвать на лоскуты,
улыбку спрятать от сочувствующих фраз.
и, может, кто-то даст огня,
когда потухнет свет в глазах.
и, может, подтолкнет тебя
и силой станет старый страх.

Детство Хью началось в захолустном приюте для бездомных. Промотавшись с 2х до 5ти лет в зарождающемся Финиксе с мелкой шайкой, стоя на шухере и воруя булочки, он попался у овощной лавки. Полисмены церемониться не стали, ребенок оказался в серых стенах, среди угрюмых лиц грязных оборванцев и грубых, неотёсанных «воспитателей». Образования им не давали, видимо из принципа. Действительно, зачем забивать уличным шавкам нечёсаные головы грамматикой и географией – грузчиком или шахтером работать можно и без этой лишней информации. Но был и светлый момент. Чернокожий сторож Винс, не вылезающий из конуры на входе, в пасмурные дни доставал потертую гитарку из драного чехла и… Хью был пленен с первых нот, вырываемых со стоном сморщенными пальцами из дребезжащих струн.. ему было всего шесть, только-только отгремело празднование нового, 1900 года, но мальчуган уже знал, чего хочет от этой непутевой жизни.
Изо дня в день, Хью ошивался около старика-негра, сухого как забытая дождями земля Невады, нахватывался его нехитрой мудрости и впитывал гитарный плач с каждой песней. Через год, в день основания Финикса, они с Винсом заработали несколько долларов, старик играл, Хью бегал с кепкой и выпрашивал гроши у прохожих. Чернокожий мужчина купил себе бренди, мальчугану достался крендель с корицей – этот день Хью празднует до сих пор, спустя тридцать лет. Подвыпивший старик называл мальчишку сыном, а тот и не хотел другой семьи.
Шли годы, старина Винс умер с улыбкой на губах, передавая затертый инструмент подросшему парнишке. Хью выгнали из приюта, он так и не понял за что… но знал, уже в свои 16 знал, что хочет бродить и собирать, играть и слушать, не сидеть на месте дольше одной жизни, а жизнь Хью проживал недели за две..

Дверь парадной глухим железом ударила его спину. Через секунду где-то в полу метре от его головы из двери выросла вмятина. Не самое умное, давать слежке понять, что роли поменялись.
Вход в подвал был с другой стороны дома, но он о нем и не думал, зачем загонять себя в еще большую ловушку, когда за спиной холодный взгляд и разогретый пулей ствол винтовки.
Наверх вела лестница. Старая, как всё вокруг выцветшая, даже краска из балончиков тускло шептала о своем возрасте.
Ну чтож..
Озираясь на лестничные окна, заколоченные фанерой, но просвечивающие серой дымкой улицы, он пробирался. то выше, то в сторону, не имело значения. Вокруг не менялось ничего.
Крыша. Сигареты.
Не страх, трепет.. мыски ботинок скользят по краю, сияющие окурки очерчивают путь многих, слепящий фейерверк искр от падения.. тоже о многом говорит.
И ветер.. полиэтиленовые лианы на деревьях, бумажные перекати-поля, остовы машин, напоминающие глыбы каких-то древних пород..
Только здесь... да.
Преследование очнулось. Постучало о косяк рамы лаза на крышу. Улыбнулось.. этика.
А перед глазами - только добрый и успокаивающий взгляд, отраженный от блестящей поверхности пистолета.
Мда.

 

.I.

Темное небо сияло мириадами звезд и огрызком далекой Луны. Следопыт сидел возле костра,  курил свою старую трубку. Поход затянулся, старый добрый табак из самой Хоббитании уже почти кончился.
Вдруг раздался непонятный шорох в кустах. Странник мигом вскочил, выхватил из ножен проверенную саблю и отошел в тень. Пламя костра скрывало его силуэт, через мнгновение из зарослей вереска вышел приземистый рослый гном. 
- Табачку не найдется? – глядя в сторону укрытия странника спросил житель подземелий. Не обращая внимания на враждебную стойку оппонента, гном удобно устраивался у костра. 
- А ты собственно кто такой? - не убирая клинок спросил следопыт. 
Гном хмыкнул.

- А по мне не видно чтоли? Так не поделишься табачком? - Гном вытянул ноги и снял тяжелый шлем, сверкающий в отблесках костра не смотря на общий потрепанный вид коротышки. 
- Фидлер, странник Глухоманья. – представился странник, присаживаясь напротив. Но саблю положил рядом. Он был польщен доверием гнома, но времена были темные. 
- Меня называют Мори Вудшайлд. И я очень хочу курить - месяц без табака кого хочешь в могилу сведет. Да и поесть не помешает. – гном уже заглядывал в котелок и помешивал его содержимое.
Фидлер достал кисет и протянул его гному. Последний благодарно кивнул.
- Ты меня спасаешь добрый странник. – Мори покашливая набивал глиняную трубку. -  Если тебе интересно, можешь в благодарность выслушать мою историю - это всё что у меня осталось. 
- Давай сначала набьём животы, а потом ты отблагодаришь меня, как сможешь! - с этими словами дунаданец протянул руки к котелку, от которого приятно пахло специями.
- Уммм! кролик! - Гном принял миску и сразу же начал уминать за обе щеки. 
- Угощайся. Я устал от одиночества и благодарен судьбе за нашу встречу. - Фидлер промямлил сквозь чавканье. 
Минут через пятнадцать котелок опустел, фляга с вином странника меняла руки и житель подземелий дошел до кондиции разговора.
- Ты не отказался меня выслушать, и я начинаю. 
Я, Мори, родился и вырос в великой и славной горе Эребор, да не померкнут горны моей родины! Однако жизнь кузнеца быстро мне наскучила. У меня получалось великолепное оружие и всякие там безделушки, но сердце звало к приключениям. Получив благословление отца моего, могучего Оина, я вышел к Дэйлу. Правитель ихний щедро заплатил за некоторые мои поделки. Этих монет должно было хватить на мой путь. А лежал он к великому озеру Келед Зарам, где каждая звезда находит своё отражение, а Луна смотреться в него как в зеркало. Я прошел тропу Лихолесья, вышел к Морийским вратам, но у самого озера, воду которого не омрачат даже орки, мне пришло ведение: старец, опирающийся на сучковатый посох, стоит в центре селения, а за ним виднеются горы. Не знаю почему, но я отчетливо понял, что это именно Голубые горы, даже примерный маршрут к поселению отложился в моей памяти. 
Наверное у меня помутился рассудок, но я как только рассвело, собрал свои пожитки и отправился на север. Это была сумасшедшая дорога: я чуть ли не бежал целыми сутками, останавливаясь только когда было совсем невмоготу. Какой-то настойчивый зов гнал и гнал меня в сторону гор. Через два месяца я достиг своей цели: передо мной возвышались горы, а внизу виднелось селение, обнесенное частоколом. Но тут мой взгляд упал к склону горы: там виднелся вход в пещеру и из него толпой валили орки. Не помня себя от ярости я понесся к селению.

"Тот кого зовут мной."

Это был конец. Конец началу. Его началу.
Ранворнер был побеждён и мой путь к истине закончен. Теперь я знаю что это такое, но сформулировать бы не смог, да и не решился бы. Теперь мне предстоит вернуться в свой опустевший дом, в котором уже никого нет.
Дети, жена, друзья.
Мысль о них заставила сердце забиться быстрее.
Ранворнер и его войны, обманутые его сказками о свободе и богатстве, сожгли дотла все посёлки на своём пути, мой дом не стал исключением. Я не смог защитить их, не смог спасти. Теперь я буду жить с этой болью всю жизнь.
Но я отомстил.
Теперь это не моя война. Я приду в свою деревню, отстрою дома вместе с остатками соседей и снова будет жизнь. Пусть не такая как раньше, но время лечит.
Почти всегда.
Почти.

Читать далее...

Зима стирает горизонты, так серостью влачит закат, что хочется скорей весниться, так хочется продрать свой взгляд. Увидеть наконец то небо, что синевой ласкает взор, и разницу средь серой массы, прорезать скуку молодой листвой. Закрыть пальто в пакет подальше, запрятать шапки и шарфы, обледенелые морфемы оставить в ящичке зимы. Воооот.

В час ночи.
Наконец-то один! Лишь иногда с улицы доносится шум запоздалых усталых фиакров. Впереди несколько часов тишины, если не покоя. Наконец-то! Тирания человеческих лиц отступила, и я могу страдать только из-за самого себя.
Читать далее...

Существуют натуры чисто созерцательные и совершенно непригодные к действию, которые, однако, под влиянием таинственного и незнакомого импульса действуют иногда с такой стремительностью, на которую даже сами они сочли бы себя неспособными.

Читать далее...

Стоял на лестнице, добивал 3-4ю сигарету..
- Ладно – не слова, остатки дыма выплыли из легких.
Спустился на пролет ниже, растрепал долгую прическу. Смахнул остатки сомнений с глаз, вздохнул. Короткий стук по деревянной двери, около глазка..
И всегда так делал. Даже фразы, отмеренные, взвешенные, летели сразу в область сердца, минуя всяческую мозговую периферию.
Бросил взгляд на кнопку лифта, но дверь открылась.. Удивление, радость и тут же пронзительная булавка под ребра..
- Привет – приглушенное его.

Читать далее...

В страхе жить нельзя. Раз за разом он может тяготить твою душу.
В свою жизнь человек привносит мнения, события, знания - он создает свой мир. Свой собственный. Только его. Это и право, и проклятье любого, кто вдруг открывает глаза в этом мире. Нет ни Рая, ни Ада для человека. Нет ни вечного наказания за первородный грех, нет страха перед карой. Это больше походит на бегство. От самого себя. Только зачем это человеку.
Множество знания, разные техники, методы "как жить" создают для человека иллюзию свободы - свободы только вот она лежит в его неизгладимом страхе быть самим собой.
У нас есть желания, у нас есть Сердце, есть наш Путь. Он записан, он дан нам. От Бога, от Рождения, от Начала, слова не так важны. Форм масса. Начиная своё взросление, мы проходим от начала до своего Венца. Точно так же, как создавался этот мир. Шаг за шагом.
Это и открытие самого себя, и познания, и неистребимая жажда жить. Изнутри. Где-то очень-очень глубоко в самом начале нашего существа лежит эта маленькая, вечная искорка истинного Света, Жизни. Разницы нет в том как мы назовем свою жизнь, как мы её проживем. Наше Сердце - это единственный верный наш проводник, который никогда не обманывает. Который знает ответы. Знает вопросы. Если задан вопрос и на него нет ответа - боишься ли ты его услышать. Боишься ли ты заглянуть в самого себя.
Может быть.

Читать далее...

 

– Джин, подвинься немного к востоку, – сказал городской клерк, попыхивая трубкой.

Был прохладный вечер. Он сидел на уголке скамьи у камина и находился в весьма благодушном настроении.

– Ты занимаешь неоправданно много места.

Но его жена Джин была занята распутыванием узла, неизвестно как появившегося в ее вязанье, и не была расположена шутить, да и вообще реагировать на слова мужа.

– Джин, – снова сказал муж, – подвинься же немного к востоку. Нельзя вести себя так эгоистично. Подвинься к востоку, – повторил он и подтолкнул жену к другому краю скамьи.

– Что ты такое говоришь! – закричала жена. – И вообще, что такое восток? Для начала, такой вещи, как восток, вообще нет, и потом…

Читать далее...

Мимо дома знакомого варвара проходил уставший друид. Весь такой в кровавых подтеках, пыли, босой с грубыми отвердевшими ногами. 

Шел и приметил на крыше того самого варвара, крутящего ствол, наслаждающегося солнцем и все такое. 

Друид воскликнул - Эй, придурок! Слезай оттуда!

Варавар скосил могучую бровь в сторону низа, но большим вниманием старика удостоить не решил.

- Слезай, дело есть. - друид был не из обидчивых, так что как-то не обиделся.

Варвар доставил патроны, сжал зубы и выпалил весь барабан под ноги кровавому жрецу. 

Тут друид понял. И ушел.

Варвар смотрел в его спину, стараясь не видеть крови, стекающей с ног старика. Не приятно ему было на кровь смотреть. И вообще.

Разорви мне грудь надежда,
Грязь и пыль - моя одежда.

Шаги отдавались гулкими вспышками, блеклыми и где-то не здесь. Спираль сужалась, впитывая в себя все, что бы он туда не бросил,  в самый центр, жерло его танца.

Она сидела неподалеку в витом кресле, поджав ноги, улыбаясь, но как-то испуганно, неуверенно... знала, что все правильно, но почему... не могла понять. С каждым разом, когда он сужал спираль еще на виток - у нее будто обрывались надежды, тросики, держащие ее голову на плечах, заставляющие ее дышать и вспоминать, мечтать и ... любить, на ее странный манер. Да, ей подвластен любой, каждый желает или будет желать - ей стоило только захотеть. Левая ладонь носит следы маленьких шрамиков, ведь она правда думает, что любовь и кровь - это почти одно и то же.. кровь солоней, любовь горше..

Раз за разом, когда очередной мужчина бросал на нее взгляд, улавливал голод на дне ее глаз, темных, матовых... взглянув и увидев ее жажду обратный путь было уже не найти. Любой становился ее, марионеткой, верной, любящей, пока она не насытится его сладкой душой, пока его тело будет мочь дать хоть каплю тепла.. вечно - для любого, миг - для нее..  Голод не покидал ее, как верный пес, сжимающий челюсти на шее хозяина..

Были времена, она думала - проклятье это или дар? страдание или эйфорию может принести ей такая жизнь, хочет ли она так... С детства ей открылось - искренность - просто очередная маска лжи, правда всегда пахнет тленом, от нее разит могилой, а под землю ей не хотелось никогда. Камень и меха были ее оберегами, замок полнился ковров и гобеленов. Она боялась огня, того настоящего огня, что был другом всем остальным.. Свет был ей макияжем, тьма - одеждой. Время шло, терзания истрепались, стерлись в череде событий.. она приняла себя такой, какой была. Сделала сама то, чего от других бесполезно ждать.

Но вот пришел Он.

Ненужный, слишком горячий, он подпаливал ее темное естество взглядом, пронзал, не замечая ничего.. конечно, благородный эгоизм...

Она не боялась, брала то что нравилось, чего хотела сейчас. Но тут.. добыча была хороша, только оказалась уже чей-то.. и ее хозяин не намерен делиться.

Две жертвы были здесь же. Хиленький ученик, она даже не помнила зачем ответила на его мольбы, взять с паренька было нечего.. Он сидел у стены и завороженно смотрел на учителя, не упускал ни шага, ни жеста... Мальчику еще долго придется приходить в себя, но ей-то какое дело..

Второй.. действительно сладкий, сочный кусочек, тихо спящий в другом углу.. она слизывала с него страсть, эмоции и зарождающиеся чувства недели две, почти без перерывов, ее голод отступал, а этот будто бы не замечал потерь, не думал о себе - лишь она была его жизнью.. пока Он все не испортил.

Ворвавшись в ее покои, Он стянул с нее простыню, холодной улыбкой оглядел обнаженное тело, созданное для наслаждения.. проводил глазами змейку, с ее лобка до маленького темного соска.. Его холодная улыбка раскаленной железкой вошла ей в мозг.

- Вставай - хрипло, с темной злобой сказал Он.

Не глядя, не колеблясь, она прошла за ним, в собственный зал, размерами с половину остального замка. На ее глазах ковры вспыхнули, через мгновение пепел унес поднявшийся ветер. Ей даже показалось, что воздух направили Его крылья, горящие, обжигающие с любого расстояния...  Сгреб ее за волосы, почти нежно.. бросил в то самое кресло...

Он отбирал у нее все. Воспоминания скатывались каплями с ее локонов, тут же устремляясь в топку спирали, набранные ею эмоции, те чувства, что она так любила перебирать... Он забирал у нее жизни, оставляя лишь пепел, золу и привкус горькой любви на губах...

Когда все было кончено, у нее не было сил поднять глаза. Он что-то сказал, но.. какая разница..

Хлопок входной двери разнесся эхом по ней, по ее пустоте, но что же...

Второй подошел, погладил ее по щеке... она осторожно подняла ресницы, но его уже не было рядом.. тепло его пальцев было последним, что ей осталось.

в наушнике они, пепельница, эдакая площадка крушения мыслей, между рук, около клавиатуры,

зажигалка манит, щелк, щелк, щелк..

начинающая походить на усы щетина под носом, хрустящие пальцы.

он вышел на балкон, смотрел, видел, чувствовал и слышал.

прохлада осени, запах разложения несбывшихся, недодуманых, недокрашеных эмоциями или любовью..

что-то падает, что-то поднимается, что-то кружится в водовороте сморщенной, отравленой листвы..

он знает и видит, он помнит и слышит, оно бьется, оно горит.. легкость.. что может быть легче - решить и всё..

облако подмигнуло сплошной стеной, глаза зажмурились, как же хотелось их закрыть и .. ковер из лепестков, мягкая травка.. рядом дом, не мечты... жизни.. упаковка сендвичей и любимый пистолет..

Варвар достает любимый смит&вессон, вставляет патрон, садится на крышу и до утра крутит барабан, спускает курок, держа пистолет около уха, заводит, спускает, крутит.

Отверженный друзьями вгляд

И шаг твой, медленной стеной

Обрушился на них, упор в приклад

И раздаются крики. Чувства по кривой

Несутся, ты ведь помнишь это,

Как встарь и будто было так всегда

Занудной мыслью помнишь наше гетто

Откуда безразличны были нам года.

Они шли мимо, как дырявая картина

Бездумная, затертая пером.

И чувства обратились хромой псиной

Как будто можно думать было о другом.

Прощание - нелепая молитва,

Чтоб не сводила больше нас судьба.

Но что несет последняя улыбка

Если надежда не покинет до утра..

 

Проходит что-то вроде года, варвар значит живет-поживает, о цветке не вспоминает, даже литературу забросил, от Лодура вестимо эти изыски.
Сходил в поход, привез новых шкур, кубков всяких блестящих, топор себе выковал новый, матёрый, веский такой, назвал Ульвгаром, как иначе-то. Девку себе в походе добыл даже, да не прижилась, убежала с каким-то альвом, Нифльхелль его забери. Ну и море с ней, больно худющая была.
Сидит варвар на поленнице, посматривает то на топор для дров, то на деревья-сосенки, дичь какую-то примечает, даже на облака глянул - нет ли дождя по близости (очень уж ему стук по крыше нравится, 5ю сонату почему-то напоминает). Тоска его охватила, понять не может какая, почему - еды навалом, пиво варится, да и в погребе бочек двадцать припасено, Шопенгауэра давно прочитал и не тянет совсем, сойки перестали на пластинках клювами похабщину писать, все же хорошо.
Но даже варвар знает, что бывает такое вот "но". Не дает оно дышать, не дает насладиться, не отпускает от себя.
Вспоминает он цветок свой. Пульсацию его, манящую зелень, охряные лепестки, карминовый отблеск от гладкого стебля.. "Он же был прекрасен", думает варвар. "Ну и что, что крови хотел, чтож тут такого - всем надо что-то есть, никуда не деться". И мыслями такими все глубже в тоску себя вгоняет. Мол, не прав он был, нельзя так было делать с цветочком бедным, радостью его единственной. Выпивает бочку пива, ложиться спать. На утро деревянная подушка была влажной. Хм.

Тянется, растягивается, бежит и течет змеиной струей, сквозь облачные пески и воздушные щели мировоззрений. Щекочет легким огоньком, осыпается лавиной листвы, наполняет воздух легким взмахом сухой ткани. И всегда помнит, рядом, очень близко.
Протягиваешь руку, впиваешься в шелест ее чешуи, но тебе остается лишь блеклое подобие, а она снова впереди. Ты смотришь на нее, думаешь, что жертва - она. Идешь, почти не смотришь по сторонам, идешь ее дорогой, пробираешься сквозь те корни и низкие ветки, которые она посчитала нужным оставить, прогибаешься и распремляешься по мановению ее хвоста.
И вот, лишь часть ее гремучего хвоста видна сквозь заросли, ты завяз в нажитой сети лиан, ты больше не можешь вдыхать тропическую пыльцу полной грудью, ты полон.. ты не интересен ей.
Ты не знаешь, что бывает достаточно лишь перевернуть клепсидру, твой песок - все, что ты можешь пропустить сквозь дряблые и высохшие пальцы.
Ты оборачиваешься - "а над нами лишь небо в алмазах.. небо в алмазах.."

Проведя рукой по седым волосам, молодой человек, опираясь на край дубового стола, с трудом поднялся, взял трость и направился к двери. Нога подминалась под весом молодых костей, тщедушные мышцы даже не старались помочь и облегчить этот труд. Кожа как шелуха осыпалась от его тяжелых шагов, ступени, ведущие к открытой площадке, были усеяны пережитым, наболевшим.. несбывшиеся надежды не отставая мешались за плечами, опустившимися недавно, но навсегда.

С одной стороны море, с другой море, с третьей море, за спиной и вовсе океан. Ветер подхватывал лоскутки былой роскоши, расшитая мантия рассыпалась под тусклым солнцем. Каждый удар волн в основание башни пускал новую сетку трещин в почерневшей трости. Глаза блекли, но на горизонте еще могли различить отдаляющуюся землю.

Кривая усмешка обезобразило лицо. Ах да.. были же еще и крылья... как будто еще вчера, но так давно.. не осталось ни шрамов, ни рубцов, обхватив которые можно было бы пролить слезу и вспомнить.. он давно, еще вчера, разучился считать эти воспоминания правдой. Думать было нельзя, неспокойная вода шумела, отзывалась неритмичной пульсацией в угасающем теле, из ушей изливалось что-то горячее, ожерелье из перьев плавилось, стекало на горячие камни площадки.

Чаечьи крылья подняли ураган, человек упал, щербатая и жестокая поверхность сломала половину костей, остальные сжались, предвкушая собственный конец. Лицо уже не могло выражать, но боли тоже не было, последняя милость..

Долетевшая капля распластала его, слабый луч света расщепил на хрупкие частицы сгоревшей бумаги, а новый взмах крыльев крикливой птицы докончил это дело. Сияющей пыльцой человек разлетелся по миру, быть может кого-то еще обрадует этот мимолетный танец пылинок..

Ясные, сизые, млечные
Ритмы дорог бесконечные.
Завтрашне видится холодно
Холодно и бесконечнее
Драные, будто вчерашние
Жалкие, но настоящие
Верные слову, но кто они?
Эквилибристы с оковами.
Щурятся, им непривычные
Жадные взгляды. Обычные
Смотрят и их пожирают
Люди, что с жизнью играют.

Варвар можно сказать не заметил этих цветочный алчных махинаций, знай себе Декарта почитывает, хозяином значит себя чувствует.
Проходит время, съедается мясо, цветок больше не показывает своих жадных лепестков. Варвар так же его лелеет, оберегает свою поэтическую натуру, но, как мы могли заметить, варварское в нем сильно, никуда не девается.
Однажды, варвар зачем-то копает яму посреди двора. Устал читать и прочее, решил отдохнуть и вообще. Копает, копает, потом, утёр пот, присел рядом с цветком и спину чешет. Дышит тяжело так, смотрит куда-то за горизонт.. и хрясь - впилось что-то, прям в бок его косматый.
Варвар шокирован, смотрит - а это цветок стеблем своим кровожадным впился и по желобку листьевому пьёт кровь его, варвара.
Нет, он конечно хотел тут же в дом, секиру, алебарду там, все такое, нашинковать в салат себе под кабанчика, но запудрены уже мозги неварварскими делами, овладел собой, остыл. А цветок на радостях засиял, раскрылся, ну варвар совсем и растаял.
Еще время туда-сюда, бывает все чаще, что цветок покушается на варвара. взимает свою кровавую плату за шоу. Наглеет цветок, пьет больше, чаще, чуть ли не в постель уже к варвару лезет, а у того туман перед глазами, не как обычно - брови разросшиеся мешают - а от постоянных этих изыманий.
Делать-то нечего. Берет он накавальню, залезает на крышу, напрягает мышцы на груди и пузе..
Прыгает в низ, прямо на цветок, а накавальней себя сверху накрывает. это он потом подумал, что что-то не то. но.. получилось, да.
Цветок, отчасти тоже будучу начитанным и вообще, убирается под землю и сваливает подземными тропками.
Куда? а хрен его знает.
Варвар выпил пива, поорал на весь лес, метнул копьё в фазанчика, в общем празнует. рад за него.