А ведь инквизиция развилась из простой клизмы!

Make love, not children!

Объявление

Леплю вонючие фигурки из материала заказчика

Ах, какой был секс! Она даже мне позволила развязать ей пупок...

Народ, а кто такой Путин? Я что, так долго спал?!

Купил два пакета сливок. Через пару дней смотрю - в два раза подорожали. Оказалось, продавщица неправильно поставила цену. Сегодня открыл второй пакет, уронил, вылился почти весь.

ОДЕЖДА

В смысле одежды мужчина я тихий, смирный. Никаких ярких цветов, декоративных элементов и украшений. Сколько себя помню, всегда преобладали войсковой покрой и маскировочные тона. У моей куртки множество карманов и капюшон, на брюках тройные швы и два отделения для ножей, шапка раскладывается чуть ли не в зонтик, ботинками можно запинать животное довольно крупных размеров. Все крепкое, практичное, всесезонное. Если Родина, не дай Господь, позовет, я в полной экипировке буду стоять у подъезда ровно через минуту. И соратники-партизаны в стылом подмосковном лесу будут взирать на меня с почтением. Вот он, человек, которому не страшны погода, климат и отсутствие утюга. Который, расстегнув на себе пару молний и дернув одну веревочку, может сделать из своей одежды жилище. Которому все нипочем даже тогда, когда намертво замерзшая в автомате смазка не позволяет передернуть затвор. Не позволяет, п-паскуда… Э-э-эть! Никак не получается… И не надо! Я знаю много слов на многих языках мира и плохо ориентируюсь на местности. Если Родина, Боже упаси, позовет, я черт-те куда заведу любой вражеский отряд любой численности. Да, я в глубине души партизан. Одеваюсь поэтому соответственно.
Впрочем… Если открыть шкаф… То можно увидеть и нечто совсем другое. Вот они, висят рядышком. Два костюма удивительной красоты. Из необыкновенной ткани. Придуманные и сшитые с такой выдумкой и умением, что хочется снять шляпу вместе с прической. Два костюма. Один с отливом, другой без. Один роскошный, другой шикарный. Два чуда, сотканных из блеска и праздника. Их в одном экземпляре изготовил по персональному заказу неслабенький зарубежненький кутюрье. И стоили они очень дорого. Очень! Так дорого, что до сих пор ежишься, вспоминая…

…Как у тебя на глазах ярким пламенем сгорает к чертовой матери весь твой дом со всеми твоими шмотками, книжками, со всеми его подоконниками и крышей. Твой только что построенный и еще не застрахованный совсем не крутой, но такой милый и уютный родимый дом. Бабка-соседка нечаянно подожгла свой, ветер-подлец намеренно запалил два стоящих рядом других. Итог вялой неторопливой борьбы пожарного расчета с пожаром: три-ноль в пользу пожара. Три дотла сгоревших строения и абсолютный ноль шмоток, книжек и денег… Только то, что на себе и в карманах. А что в карманах? Ну-ка, ну-ка… Самое главное. Записнуха и телефон.
- Алло, Ефим Залманович! Шестаков звонит. Добрый день. Ну, не то чтобы очень добрый… Тут у меня дом догорает. Да, мой. Да, на самом деле. Такое яркое зрелище, очень хочется поделиться. Пожарные? Приехали, да. Констатировали пожар. Ждут, когда потухнет, чтобы начать работать. Как? Нет, ничего не спасли. Что? Нет, нет, все живы. Чего делаем? Ждем, когда потухнет, чтобы посыпать свеженьким бошки. Лично я уже жду крупную медаль за двойную отвагу на пожаре. Бабку вытащил дважды, она кидалась с разбегу, хотела разделить участь своего имущества и жилья. Что? Жена? В норме, в норме… Говорить пока не может, а так все в полном порядке. Что? Да, спасибо. Да, спасибо вам. Едем.
Когда писатель-юморист в одночасье становится гол, бездомен и нищ, ему трудно сразу начать шутить, чтобы зарабатывать деньги. Он что делает? Он просит помощи у друзей и знакомых. И получает ее. Всякую. Пальто, штаны, рубаха, пиджак – Шифрин носит примерно тот же размер, что я. Юбка, свитер, шарф, куртка – Клара Новикова ростом примерно с мою жену. Мы одеты. Мы сыты. У нас в кармане шуршит. Мы сидим у приютивших нас друзей и спокойно рвем на себе волосы. Все ужасное позади. Впереди лишь страшное и тяжелое. Начинать жизнь сначала.

Вот они висят, два великолепных костюма, подаренных Шифриным. Я редко снимаюсь и выступаю, поэтому они как новые. Надеть их с какой-либо другой целью мне в голову не придет. Не по Сеньке шапка. Я вообще считаю, что в условиях России лучшая шапка – каска. С мягким плотным подшлемником. А лучшие брюки – те, которые не промокают снаружи от дождя и изнутри от испуга. А лучшая куртка – та, в кармашки которой входит наибольшее количество бинтов и автоматных рожков. Поэтому к дорогой эксклюзивной одежде, имеющейся в моем гардеробе в виде этих костюмов, я отношусь, можно так сказать, эксклюзивно. Благодарность, надежда, запах гари, вой сирен, чужой одеколон, непривычное отражение в зеркале, цокающие языки коллег, расплавленный дверной замок, черный снег, аплодисменты и смех. Слишком много для двух одежек. Они изумительны, но я не люблю их. У меня другой взгляд не просто на цвет и форму, а на само назначение. И моя жизнь не раз доказала мне мою правоту.

Впрочем, если покопаться в памяти… Помню лишь два случая, когда хотелось среди других людей выделиться одеянием. Помню двух наглых небритых баб, которые, с трудом ковыляя на высоких каблуках, прутся через весь город в гости. Одну бабу зовут Женя, другую Витя. Жене неуютно в колготках, а у Вити все время выпадает из-под платья сделанная из полотенца фальшивая задница. Бабы курят на ходу «Партагас», плюют в голубей и через каждые сто шагов страшными голосами кричат «Спартак чемпион!» Обе бабы трезвые, так как пили вечером, и к утру остался лишь перегар. Бабы молодые и относительно симпатичные, поэтому когда они не кричат «Спартак чемпион!», полусонные прохожие принимают их за всамделишных. Прихрамывая, бабы идут в женское общежитие к девушкам. Перед самым входом они обновляют помаду на губах и пудру на рожах. Поддергивают колготки и… Легче легкого! Вахтерша даже бровью не повела. Даже пропуска не спросила. Впустила двух переодетых козлищ в огородище. Здравствуйте, милые девушки женского общежития! Вот они мы, Женя с Витей. Просыпайтесь, встречайте нас! Из постелей можете не вставать…
Помню также последнюю армейскую осень, ноябрь… День рожденья у меня сегодня, товарищи солдаты и офицеры. Что вы так смотрите на меня, товарищ старший лейтенант Юрий Федотович Долгорукий? Не узнаете своего подчиненного? Да, я довольно странно одет для сержанта Советской Армии. На мне огромного размера гражданские туфли, заботливо покрашенные вместе со шнурками красной масляной краской. На мне умопомрачительные ярко-синие портки. Между прочим, тоже кисточкой красил. Всю ночь. На мне погоны с двумя огромными звездами. Щелк! Здорово, правда? В звездах лампочки, в кармане батарейка и рычажок. А пилотка вам нравится? Две шестидесятого размера, сшитые в одну сто двадцатого. Перо вставлено куриное, это минус. Зато пуговицы на кителе – из настоящего перламутра. От старой шубы супруги капитана Сергея Константиновича Сысоева. Воротник от нее же. Классно, да? День рожденья у меня сегодня, товстарлей, это шутка все. Что? Ха-ха-ха, говорите? Спасибо, товстарлей, я знал, что у вас есть чувство юмора. Разрешите идти? Есть! Что? Да, хвост. Да, пояс от шубы. Потешно, правда? Что? У вас через месяц? Нет проблем! Конечно, дам поносить…

Два исключения висят у меня в шкафу. Два застряли в памяти. Больше нет. Эксклюзивная одежда – не для меня. Для меня удобная и простая. Теплая и уютная. Как дом, который когда-нибудь я построю. С большими окнами и теплыми стенами. С лямками, чтоб мог держаться ребенок. С нарядным крыльцом. И с капюшоном, чтоб не промокнуть в дождь…

Пятый месяц, как ушел от жены. Позавчера сварил первый за много лет борщ. И сразу - лучший в мире. Собака за дверью плакала и стучалась. Соседские мыши (своих не держу) пытались отпереть холодильник. А мне 41. Ем 1.

Минус двадцать три за бортом.
Я смотрю на гробик с котом
Зря ходил ты, кыса, гулять.
Блять...

БЕГ

Белый волк, кровь моя, брат, я бегу в снегу с тобой рядом.
Белый волк, брат, моя кровь, моя воля, пуля моя из меня выходят.
Брат мой, волк мой, белый, как я, сильный, как я, ты беги и беги, ты живи и живи, мой брат.
Пусть тебя не догонит никто. И я.
Пусть меня не вспомнит никто. И ты.
Я лежу и лижу, а ты беги и живи, и пусть моей крови хватит тем, кто хочет твоей.

В колонках играет - Вопли Видоплясова всегда. О другой музыке не слыхал.

Шьёрт побьери, размер шрифта не могу увеличить! Крайцхагельдоннерветтернохайнмаль!!!

КОАЛА И ВОЙНА

Жил коала в зоопарке, как дурак. И забрали коалу в солдаты.
Многое понял коала, и ружье понял, и фуражку, и себя в фуражке по-
нял, а вот "Стой! Кто идет?" понять не смог. Попало в коалу, пробило
и улетело, а коала в госпиталь слег. Только поправился, только при-
пух, только эфедрин понял - аты-баты пришли, медаль принесли, побри-
ли коалу и - обратно в часть, за пулемет, за Родину, за здорово жи-
вешь. Родная часть с диким воплем в атаку пошла, на врага, за мате-
рей, за золовок, за границу, за хрен собачий, а в коалу опять попа-
ло. Коала маленький, ему мало надо, а тут много прилетело, десять
штук больших прилетело, и все в коалу. Коала раненный на цыпки
встал, по-цыплячьи крикнул и Богу душу отдал. А Бог добрый, обратно
ему вернул. Коала в госпитале отъелся, все подушки сплющил, малень-
кий пухлый медсестра два раза понял - аты-баты пришли, почетный гра-
мота принесли, табак принесли, коала дым пускал, с боевой товарищи
водка пил, командир черные усы целовал - и опять в бой, опять приле-
тело, два больших, один маленький. Коалу на шесть частей порвало, по
полю раскидало и унеслось. Третий раз в госпитале коала свой человек
был. Главный врач, большой женщина, много-много раз понял, весь
эфедрин понял, письмо из зоопарка получил, факт получения понял -
аты-баты пришли, орден на подушке принесли, командир усатый с порога
целовать начал, за боевые пробоины коалу хвалил. Водка пили, табак
курили, пьяного коалу втроем побрили - и в часть. Часть отважная
сразу в атаку кинулась и в десять шагов вся полегла. А в коалу все
враги по-очереди промахнулись, бомба стороной обошла, мина под лап-
тем не сработала, осколок об медаль сплющился, набрюшник теплый от
простуды спас - и вернулся коала в зоопарк героем. И молчал весь
день за решеткой. А вечером семь-восемь штук внуки на колени садил,
леденец раздавал, сначала медаль, а потом орден трясучей лапкой тро-
гал, совсем давний грозный время вспоминал и - говорил, говорил, го-
ворил...

Шифрин историю про Садальского рассказал. Садальский – это вихрь-антитеррор, когда сильно за воротник кинет. Вообще хороший человек, но в определенной алкогольной фазе кошмарный и невозможный. Короче, приехал Шифрин на гастроли во Питер-град. Поселился в гостинице. Спит у себя в номере, время полпятого утра. Вдруг страшные удары в дверь. Тяжелыми тупыми предметами. Безостановочно, с постепенным наращиванием усилий. Сонный Шифрин выпадает из койки, бредет открывать. Там экстремально бухой Садальский и с ним какой-то пацаненок лет восьми. Садальский, отодвинув Фиму, вваливается в номер.
- Ну, цего ты тут? Спис, сто ли? Насол, бля, время… Ну, просыпайся давай, гости к тебе присли. Угоссяй давай. Водка есь?
- Блин, Стас! Какая водка?! Полпятого утра! У меня концерт завтра! Ты что, совсем охерел?!
- Есё нет. Не полуцяеца никак. Но скоро, скоро… Цюцють осталось. Надо тока водоцьки накатить. Водка у тебя где?
Шифрин в трусах офонарело смотрит на пришедших, Садальский деловито шарится по номеру, пацаненок скромно стоит в прихожей, молчит.
- Водка где у тебя? В холодильнике? Нет, нету. Знацит, где-то цёплая стоит. Где? В скафу? Тозе нет. Ты ее, бля, где дерзыс? Под подуской сто ль пряцес? Нет, нету. А где? В цемодане?
- Да нет у меня водки!
- Не сути так со мной. Я гость. Низя гостю говорить, сто водки нет. Я обизусь и все тут на хер сломаю. Об тебя.
- Стас! Водки – нету!!!
- Бля… Какие страсные слова… И это ты мне, другу? Предатель. Ну давай тогда, предатель, хотя бы цяю попьем. Цяй есь?
И он опять бойко шарится по номеру, раскрывает шкапчики, находит чай, ставит кипятить воду. Шифрин одевается, пытается проснуться, пацаненок молча разглядывает его и номер.
- Фу, цяй-то какой мелкий, куёвый… Как больные гномы насрали. Сахар есь?
- Нет!!!
- Бля… Дозыли… Дазе у предателей цяй без сахара. Нахера тогда предавать? И номер херовый. Хоросему бы артисту такой не дали.
- Нормальный номер! Это ты ненормальный! Приперся посередь ночи. Мальчика-то зачем привел?
- Эт Сорокин. Толковый пацан. Слыс, Сорокин, ты не стесняйся, проходи, садись. Цяй пить будес?
Пацаненок так же молча качает головой. Проходит, садится на диван.
- Фу, и стаканы немытые… И морда сонная. Недовольная. Ты сто, мне не рад сто ли? Ну и я тебе не рад, иди в зопу. Цяй будес?
- Нет!
- Твое любимое слово, да? Ох и гад зе ты противный! А есё Сыфрин! Знала бы твоя публика, какой ты в зизни неинтересный… Скусный какой… Обыденный… Как геморрой после сорока… О! Вскипело. Нистяк, попьем сейцяс. Бля, ну и цвет… Не цяй, а посмертный анализ моци дистрофика…
Шифрин стоит, чешет в затылке, не зная, что делать. А Садальский по-хозяйски шарится по номеру, пьет чай и разговаривает с пацаном.
- Будь как дома, Сорокин. Не стесняйся. Ты, Сорокин, мой друг, и Сыфрин тебе теперь тозе друг. Поговори с ним. Пообсяйся. Он вообсе музык нормальный, просто сегодня цего-то трезвый. Слыс, Сорокин, а цифир будес?
Пацаненок снова качает головой. Потом вдруг кладет ногу на ногу, достает сигарету и закуривает. Тут Шифрин не выдерживает.
- Мальчик, блин! А тебе не рано курить?
И только тут выясняется, что это не пацан, а шестидесятилетний лилипут, с которым пьяный Садальский всего час назад познакомился на каком-то пустынном мосту удивительного города Петербурга.

ПУГАЧЕВА


Она стремительна и активна. В гараже водитель еще захлопывает поочередно все четырнадцать дверок ее знаменитого лимузина, а сама Борисовна уже скинула слугам на руки кунью шапку, соболью шубку, лосиные перчатки и в крокодильих сапожках процокала по дубовому паркету в мраморный холл.
- Женьча! Чё бухам? Елдыря писярик давнёшь?
А то… И писярик давну, и сотку. Фирменный пугачевский напиток душист и крепок. Хорошо и быстро вставляет, потому елдырем и прозван. Одной маленькой стопкой легко снимаются напряжение и проблемы. Вторая возносит душу над организмом. Третья превращает человека в горизонтальный улыбчивый хлам, а четвертая непоправима, поэтому не склонными к суициду не практикуется.
- Гла! Две! – кричит Пугачева и, засунув в рот пальцы, свистит для верности. Где-то в дальнем конце анфилады резко хлопает дверь, и появившаяся черная точка быстро увеличивается в размерах. Это Глаша. Она последняя чемпионка мира на коротких дистанциях, рекорд ее изумителен и будет побит нескоро, коньки ее в пантеоне спортивной славы висят на большом золотом гвозде. Пугачева любит ее. И, можно так сказать, тренирует.
- Пять, шесть, семь… - глядя на маленький циферблат своей «Омеги», Алла нетерпеливо пристукивает каблучком. На обкатанных новых роликах Глаша разогналась так, что из паркета летят даже не опилки, а искры. Даже не скорость, а поразительная точность движений Глаши приводит в восторг всех, кто видел когда-нибудь ее за работой. Ведь сперва нужно вскочить и налить. Затем поставить на поднос и распахнуть тяжелую дверь. И лишь потом пробежать, не вылив ни единой капли из налитых до краев рюмок. Алла не станет пить, если будет пролита хоть одна. Алла станет сердиться. Алла вынесет за скобки нормативную лексику и станет громко произносить такие энергетически насыщенные слова, что во всей округе долго будут смущаться и краснеть самые отъявленные хули… Стоп! Так себе результат. Двенадцать и две десятых. В прошлый раз, помнится, Глаша домчалась с подносом за одиннадцать и четыре.
- За Родину! – произнеся свой самый любимый тост, Пугачева с наслаждением промачивает свое самое дорогое во всей стране горло. Величественный усатый персонаж в бархатной ливрее и парике, сильно нагнувшись, надевает ей на ноготь отставленного мизинца маленький ломтик сёмужки. Она закусывает. Она подмигивает мне и щелкает пальцами дежурному наряду лакеев. Двое подскакивают, сломясь в поясе, разувают и утаскивают каждый свой сапог на подносах. Мойка, сушка, дезодорирование, умащение, регулировка молний, проверка на сход-развал… Все это и многое другое предстоит теперь маленькой коричневой паре тридцать пятого с половиной размера. За пугачевской обувью следит целая бригада спецов. Включающая в себя, в частности, таких деятелей как взбиватель стелек, оценщик блеска и румяная растаптывальщица Анюта.
- Н-ну-у-у-у-у-у-у-у-у… - уставясь не в потолок, а скорее в украшенное лепниной небо, Пугачева какое-то время раздумывает над тем, чем заняться. Можно, конечно, втроем с мужем Филей и другом Женькой просто напиться до потери сережек и хорошенько пошалить на семи гектарах поместья. Скажем, псовая охота на почтальонов. Или конная с арканами на тихих приветливых грибников. Или – тут, правда, необходимо знать меру – напоить сотню-две мужичков из соседних сел и объявить испуганной местной администрации бессмысленную беспощадную пугачевщину с фейерверками и опрокидываньем заборов. Но… Все это уже не раз было.
- Алла… – говорю я, - А давай мы сегодня сядем и посидим. На попках. На диванчике. У камина. Просто будем сидеть и смотреть на пламя. А? Как тебе?
- Н-ну-у-у-у-у-у-у-у-у… - по изменившемуся тону я понимаю, что идею подал хорошую. И довольно необычную для таких бодрых личностей как она и я. В самом деле, почему бы не посидеть тишком у чудесного расстреллиевского камина и не поговорить ладком о Ней, о Нем, о всех Них? Редактор уже который месяц трясет с меня интервью, а я все отнекиваюсь, смотрю вбок, стараюсь дышать в сторонку и не выдаю ни строчек, ни даже букв. Да и о чем я могу поведать? При таких нормах ежедневного потребления… Позавчера вон собственную жену в коридоре с вешалкой спутал, шляпу на нос ей пытался повесить. А перед этим черт знает во сколько дверей кулаком долбил, ни номера, ни даже этажа своего не помня. Все, баста. Если я даже утром, даже после рассола и контрастного душа, даже побрившись, не узнаю себя в зеркале – это финиш. Это последнее напоминание. О том, что содержание крови в текущем по моим венам алкоголе недопустимо мало. И что вполне может хватить одного глотка, чтобы жизнь опять стала очень горячей и очень белой.
- Денег на мне хочешь заработать, редиска? – Алла щиплет меня за нос, и он из синего надолго становится фиолетовым. В ответ я тоже щиплю ее за нос, и некоторое время мы говорим гнусавыми голосами.
- Сама редиска! Бабок начесала и рада. Никаких забот, только вкладывай. В чипсы, в туфельные фабрики, в производство корма для беременных хомячков! Знаешь ты кто? Ты экономическая Салтычиха. Только издеваешься не над девками своими, а над деньгами. А я – существо скромное, наемное, сдельное. Мне за целую полосу платят меньше, чем тебе, когда ты в микрофон кашлянешь. А мне семью кормить надо. И поить. Себя. Хотя б пивом.
- Ой, ой! Прибедняется он, бедняжечка! Да ты за неделю пропиваешь больше, чем вся Московская область. Хрюкало ты подъездное…
- А ты «болгарка»! Пила такая электрическая по металлу.
- Да-а?! Вот я болгарину скажу, он соплей из тебя надавит! Нажралиссимус ты бухарский…
- А ты – примадонна с младенцем! А до него звук пока дойдет – я уже давно за калиткой буду.
- А ты – жопа с ручкой! Фирмы «Паркер».
- А ты – Алсу с двумя «л»!
- А ты – обосреватель! Из подтиражки!
- Нет! Я писсуатель-сортирик! А ты…
Моя фантазия, которую алкоголь обычно усиливает, на этот раз им резко ослаблена. Я сдаюсь. Я так устал, что не способен ни на что, кроме работы. По специальности. Которая называется «журналистика». Это слово, написанное в одной из многочисленных моих корочек, иногда всплывает в мозгу и заставляет говорить на совсем другом языке.
- Алла Борисовна! А не могли бы вы рассказать читателям нашей газеты о ваших первых шагах на пути к славе? В частности о том, как…
- Ой, да нема проблем! Конечно, расскажу, дорогие читатели! Разве мне для дорогих читателей что-то жалко? Задавайте ваш вопрос, дяденька. Обещаю говорить правду, только правду и ничего, кроме водки!
Она еще резвится. Еще не уловила, что у меня в чугунной гулкой башке необходимость оседлала возможность, гикнула, пришпорила и со всей решимостью поскакала навстречу долгу.
- … о том моменте, когда вы впервые ощутили себя певицей. Вот как это было? И вообще, когда и почему юная девочка вдруг решила, что главное в ее жизни – голос?
Пугачева смотрит на меня, словно на недоумка. Потом – любимый ее жест в общении с журналистами – двумя пальцами, указательным и большим, измеряет высоту моего вспотевшего лба. Очень маленький полученный результат разглядывает с сочувственным сожалением.
- А ты сам что ль не помнишь, дятел? Отшибло? Чего глупые вопросы-то задаешь?
Не отшибло. Я прекрасно все помню. Но не могу же я написать дорогим читателям, что… Нет. Разумеется, не могу.
- Ну напиши ты правду хоть раз! А, Женьча? Пускай узнают! И мне приятно будет. Не ломайся, скромник, чего ты?
Действительно, чего я? В самом деле, я ж не хрен проездом с бугра. Сколько лет уже с близкого расстояния гляжу на это лицо, юное, зрелое, пополневшее, похудевшее, с щербинкой между зубов, без. Не знаю. Не уверен. Не собирался. Блин! А в натуре! Взять что ли да написать, как все было? Ведь было же. Хоть и очень-очень давно…

Лет эдак сорок уже? Да, с хвостиком. Да, с поездом утренним. Да, с чемоданчиком в лагерек приперся, директрисе доложился, вот он я, молодой ваш кадр, вот она, юная трудовая книжка, принимайте торжественно в коллектив, выдавайте немедленно дудку и барабан. Денно готов и нощно воспитывать тех, кто всегда готов. Комсомолец, да. Студент, да. Не спортсмен, нет. Разве что пулечку под портвешок расписать. Какой-какой мой отряд? Первый? Самые мелкие? Грудные ленинцы с нагрудным Лениным? Что ж… Пожалуй что в самый раз.

Сперва знакомиться. В основном Сережки и Ленки. Один крошечный Ардальон, внук профессора. Сорок серьезных глаз на уровне моих коленных суставов. Двадцать пальцев в носах. Подрастающее прямо на глазах поколение. Я пыльный, небритый, незнакомый, но они смелы, требовательны и громки. Обступили, затормошили.
- Дядя Женя, а вы наш руковожатый?
- Дядя Женя, а сегодня радуга будет?
- Дядя Женя, а это у вас усы или грязь?
- Дядя Женя, а мы пукаться… Ой! Хи-хи! Мы купаться когда пойдем?
- Дядя Женя, а у лошадков бывают няни?

Ну-с, ребятки… Значица, так… Я ваш вождь, радуги не будет, это усы, а пойдем мы сегодня в лес. Охотиться. На грибы.
- Уррррра-а-а-а!!!
Все, кроме Ардальона. У него на носу очки, а перед носом толстый словарь. Шведско-древнегреческий. А на тумбочке в жилом корпусе – большой географический атлас. С собственноручными поправками. Он знает, что такое копрофилия, умеет пользоваться арифмометром и может на ощупь отличить Рембрандта от Мане. Я его немного боюсь. Он же смотрит на меня свысока, даже когда я утром меняю ему матрац.

Я не мудак, и вскоре они меня уже любят. Санек порвал Витьку нагрудный карман, Сережка обозвал Юльку «бздурой», Ленка с Ленкой добыли где-то помаду и накрасились до полной потери облика. Я швея. Я судья. Я водитель за руку в умывальник и мойщик теплой водичкой с мылом. Откусываю нитку, выпускаю из угла, компенсирую отобранную помаду аналогичной по косметическому эффекту шоколадкой «Аленка». Меня слушаются. Меня слушают. Меня хватают за пальцы и держат за своего. Даже слишком. Я фонарею, когда один из них вдруг нечаянно обращается ко мне «па…», шмыгает носом и неторопливо заканчивает на «…дя».

Поздним вечером мы сидим у костра и ждем. Когда поджарятся нанизанные на прутья плоды охоты. Я плету умеренно страшные небылицы, они с круглыми глазами внимают, звезды над нами постепенно становятся ярче тех, что на них.
- … и тогда пошел он на кладбище. Один. Ночью. Потому что голос из мусоропровода ему сказал: «Иди один и обязательно ночью. И лопатку с собой возьми». Вот. Ну, пришел он на кладбище, нашел самую свежую могилку и ровно в семи шагах от нее стал копать. Вот. Копает себе, копает… Устал, запыхался, не слышит, как в могилке кто-то вздохнул. Рука синяя по локоть из земли вылезла и застыла. Потом согнулась. И синим пальцем прямо на него показала! И из-под земли мертвый такой голос говорит: «Он… Это он… Спросите его, он знает…» И сразу в других могилках зашевелилось все! И в свежей могилке тоже кто-то зашевелился! И тихо-тихо так, жалобно хором все ему говорят: «Ма-а-а-альчи-и-ик! Ма-а-а-альчи-и-ик! Как «Спартак с «Динамо» сыграл, не знаешь?»

Вождь племени, я раздаю еду сам. Каждому в среднем по два гриба. Было больше, но подозрительные начисто отметены компетентной комиссией в составе директрисы и фельдшера. Гордые собой добытчики, они жуют с наслаждением. Самому вождю не досталось, но они охотно, даже наперебой, делятся. Мы жуем. На втором этаже административного здания с не меньшим наслаждением, да еще и под водочку, жуют фельдшер и директриса. Они не то что бы украли, им не то что бы очень хочется видеть меня в компании, но все-таки свесились из окна, пригласили. Я уложил довольных ребятишек и прибыл. Мы пьем, жуя. Я снова в мире больших и взрослых людей. Мы беседуем. И с каждой выпитой и растворившейся во мне каплей, с каждым проглоченным и упавшим на дно кусочком я неожиданно начинаю проникаться каким-то новым для меня чувством. К этим людям, чей нелегкий и важный труд… Чей богатый разносторонний опыт… Чьи знания и способности… Чьи мысли…

Вдруг потоком вливаются в мою голову! Потоком! С ревом! Сшибая все на своем пути! Взрываясь в голове голубыми вспышками молний! Под гром и вой! Под волосы, под кожу, под череп острыми стрелами ослепительных озарений! Больно! Ярко! Я не могу! Спасите!

С тех пор я больше не ем грибов. Грибы, трава, таблетки, клей – это не мое. Мое – это водка, коньяк, вино, пиво, одеколон, жидкость для мытья окон, для снятия лака, от пота ног… Все, что угодно. Только не грибы. Ни в коем случае. Ни за что.

Они дура и дурак. Так ведь и не въехали, отравители, что это не падучая у меня и не аллергия на алкоголь. Так и не доперли, отчего я, ясный только что сокол, бешеным орлом под потолок взвился и принялся чудить в помещении. Выпорхнул из окна и принялся чудить во дворе. Улетел в лес и чудил там, пока обессиленный не свалился в волосатые руки то ли продравшихся сквозь заросли санитаров, то ли леших, то ли медведей.

Это было, как… Это было так, что…

Это было. И я ежусь до сих пор, вспоминая холодный тон, которым со мной тогда говорила Истина.

«…Слона нельзя бить кнутом, потому что у него хобот. Цена водки в магазине есть зашифрованное послание для потомков, которые разгадают наше, чтоб загадать свое. Умный человек одинок, глупых толпы, мудрый, плюсуя их, всегда получает ноль. Пельменями не рождаются. Интуиция – это способность головы чуять жопой. Баран – завернутый в каракуль шашлык. Две руки, две ноги, два глаза, уха, ноздри – ты ковчег, остается лишь найти гору. Лучший царь бьет своих чужими, чтоб сам боялся и не трогал зря никого. Любовь – это продолжение дружбы другими средствами. Мама дороже папы, папа дороже деды, деда дороже дяди, а все они вместе дешевле Родины, хотя она есть они. Внутри бутылки счастья больше, чем вне нее, и все оно твое, и заслуженно. Дважды два никогда не будет четыре на Крайнем Севере, ибо там коэффициент, который подло оспаривать…»

- Хватит!!!

Хватит? Тогда можешь задать вопросы.

- Нету!!!

Нету? Тогда ответь вот на эти.

«… Если бегущему мгновенно отрезать ноги, сколько метров он сможет бежать руками? Сколько нужно пива, терпения и столетий, чтобы вклад твой в Желтое море стал очевиден всем? Двугорбый велосипед – это транспорт или новая форма жизни? Как долго надо пялиться в лупу, чтоб она увеличилась в восемь раз? Хорошо ли ты играешь, хорошо ли твое здоровье, есть ли силы в тебе сходить под себя конем? Бухряная козябка – это травка или зверек? Сколько будет стоить операция на монокле? Есть ли Бог для тех, кого нет? Кенгуру всю жизнь пытаются взлететь? Плохо воровать – хорошо? Кто старше по званию: мухенфюрер ЦЦ, капитангутанг или попкорнковник?..»

- Да!!!

Что да? Мы не поняло.

- Кто?!!

Да свои, свои, успокойся. Сейчас уйдем.

- Пожалуйста!!!

И тебя с собой возьмем. Шутка, шутка.

- О-о-о-о-о-о-о-о…

…ревуар, майн либер. Бай-бай…

Придет серенький волчок и посадит на толчок. Придет беленький врачок и напишет «дурачок». Придет синенький менток и порвет тебе роток, и заломит тебе ручки, и забьет под ноготок.

- Ма… Ма-а-а…

Придет датенький бичок и наступит на харчок.

- Ма-а-а-а-а-альчи-и-и-ик… Ма-а-а-а-а-льчи-и-и-ик…

Придет мальчик, придут два… И мордва и татарва… На дрова тебя порубят за хреновые слова…

Мальчик… Мальчик… Подойди… Мне плохо… Я не могу… Встать…

- Дядя Женя!

Мальчик… Подойди… Ко мне… Меня сейчас… Отойди… Отойди… А то я сейчас… Прямо на те…БУЭ-Э-Э-Э-Э-Э-Э-Э!!!

- Дядя Женя!

Помоги… Погоди… Я сейчас… Меня опять…

А и Б сидели на тру…БУ-Э-Э-Э-Э-Э-Э!!! Глупый пингвин робко прячет тело жирное в утесах, только гордый…БУ-Э-Э-Э-Э-Э-Э!!! Белеет парус одинокий в тумане моря голу…БУ-Э-Э-Э-Э-Э-Э!!!

- Дядя Женя, вам плохо? Вы отравились? Дядя Женя, я помогу! Давайте встаньте! Давайте! Еще чуть-чуть! Вот сюда! Вам надо в медчасть! Держитесь за меня! Пойдемте! Пойдемте потихоньку, дядь Жень!

С тех пор я даже не могу смотреть на грибы. Хватило. Меня накачивали водой, кормили углем, промывали, продували, продевали через горло длинный отвратный зонд. С тех пор и по сей секунд я благодарен этому случайному мальчику, который оказался стриженой девочкой, которая смылась из корпуса и гуляла ночью в лесу. Она все время приходила ко мне в медчасть. Я все время ждал ее. Я рассказывал ей те немногие приличные анекдоты, какие знал, и учил играть в домино. Она таскала мне газеты и курево. И пела. Сидя на пустой койке и болтая худыми ножками, она пела не как люди, для которых это одно из сотен занятий, а как птичка, для которой в этом смысл жизни.
- Алла…Мне кажется, из тебя может получиться певица. Пожалуй, тебе нужно в музыкальную школу.
- Да? Вы так думаете? А мама говорит, лучше в архитектурный.
- Алла… Мама говорит правильно. Всегда нужно иметь твердую специальность. Но ты должна петь. У тебя талант, это видно.
- А я… А вот я еще…
- Что?
- Песенку сама написала.
- Да ну?
- Да. Про вас.
- Ого… И споешь?
- А вы не обидитесь?
- Да ладно… Как называется?
- Ну, это такая маленькая ария. Квазимодо.
- Спасибо.
- Вы тогда в лесу такой страшный были! Она прям сама взяла и сочинилась потом. Наверное, от испуга.
- Пой.
Она выбегает из палаты и через минуту возвращается с испачканным личиком, разлохмаченными волосами, в надетом наизнанку платьишке, под которым на спине угадывается рюкзак. Горб, стало быть. Актриса, понимаешь ты... Очень миленький такой настоященький Квазимодо. Хромает сразу на обе ножки, звонит в воображаемый колокол, поет басом.

- А я с узеньким лбомм, бомм, бомм!
И с огромным горбомм, бомм, бомм!
Подарю тебе, друг,
Свое фото в альбомм, бомм, бомм!

Ты открой наобумм, бумм, бумм!
И прочти по губамм, бамм, бамм!
Я люблю тебя, друг!
Я тебя не предамм, дамм, дамм, дамм…

Здорово. Далеко пойдет. Шутки шутками, но искра в девчонке яркая. И однозначно Божья. Надо будет позвонить тетушке. Что-то кто-то у нее в какой-то консерватории где-то есть. Обязательно позвоню. Осенью, когда вернусь в город.

- О, сколько их упало в эту бездну!
До, ре, ми, фа, соль, ля, си, до!

Последние восемь ступенек лестницы, ведущей из его кабинета вниз, сделаны таким образом, что при ходьбе по ним громко скрипят октавой. На нем тигровый халат и тапки из анаконды. При нем курья ножка, которую он обгладывает с великим знанием дела.
- Здравствуйте, дети, меня зовут Филя! Ничего, что я съел Степашку?

Он подходит и церемонно кланяется. Супруге в пояс, мне мельче. Руки друг другу мы с ним не подаем не потому, что есть какие-то трения, а оттого, что их у меня всего две, и обе он уже пожимал. Было больно.
- Здравствуй, белый карлик! – говорит он.
- Здравствуй, обратная сторона! – говорю я. Мы с ним любим здороваться и прощаться. Наиболее частым его обращением ко мне является «Эй, Дюймовчик!», наиболее употребляемой моей грубостью в его адрес служит «Ну, ты, производное!»
- Ну что, Женьча? Напишешь? – спрашивает меня Пугачева. Я, почесывая затылок, думаю. О том же, но по-другому. Первый писярик был превосходен. Даже очень. Вопрос теперь стоит так: что дальше – работа или второй? Кто ближе – эти двое или те миллионы? Я, почесав затылок, решаю.
- Нет, Алла. Ну их… Ну ее… Кому она нужна, правда…
- Гла! – кричит она в коридор, - Три!
И сама идет за семгой на кухню. И дергает колокольчик, чтобы принесли свечи. И посылает во флигель за Резником. И велит принести гитару. Уже вечер, уже десятый час, уже кое-кто из слуг начинает потихонечку клевать носом, но она все так же стремительна и активна.

Деревья типа ель зеленого цвета! Каца, я попал куда надо. Мне к завтрему материал в журнал срочно, а я тут зарылся. Начинаюца реально-виртуальные противоречия. Господи! Продли день! Я верну.

ПУТИН


Путин – он даже для своей собаки Владим Владимыч. Подошла, обнюхала, стоит, ждет.
- Сидеть, Конни.
Садится. Морда черная, глаза внимательные. Лабрадор. Капитан. Единственная в стране собака при звании. В органах шесть лет уже. Из них четыре с хозяином.
- Коньячку, Женя?
Знает, что не откажусь. Выпить с президентом, да у него дома, да настоящего армянского… Плохо ли? Не отказываюсь. Наливает, протягивает. И себе. Сок томатный, полный стакан.
- Дзынь!
За встречу. За знакомство тринадцать лет назад выпили. Когда он еще в поле был. На работе. Последнюю группу нелегалов из Германии через границу переводил. На цыпочках. Ночами. Призраками по лесу, привидениями по городу. Серьезные люди уходили, старая гвардия, цвет и сила. Трое даже Бисмарка помнили. Двое даже с Нибелунгами за одним столом… Львы.
Я-то зеленый был. Во всех смыслах. Под накидкой на румынской границе их ждал. Под деревом. Обе рации на прием, обе ручки стереотрубы крепко пальцами, в оба глаза бдел, третьи сутки, четвертые…. Трава тихо так шевельнулась. На пятые. Мужицким едким потом пахнуло. Кряхтение. Вот они, добрались. Один, другой… Каски-невидимки снимают, на землю валятся. Он последний. Рюкзачище огромный на плечах. На пенек садится, достает фляжку.
- А пароль? – спрашиваю я глупо. Молодой был, две звезденки на погончиках, детский сад. Усмехается в ответ. Потом на минуту строгое лицо и – кукиш мне кажет. Я козу ему в ответ. Все правильно. По уставу все. Визуальное опознавание, пункт второй. «Взаимный контакт в условиях соблюдения рото-челюстного молчания производится подачей условных сигналов любой подвижной частью тела агента (См. «Большой медицинский атлас»). Либо, в особых случаях, оговоренными заранее движениями самого тела, как-то: подпрыгивание на месте, кувырки или кратковременный малозаметный танец».
Десять минут отдыха, и снимаемся. Через Румынию до турецкой границы их я веду. Там мне смена, а им дальше ножками через всю Туретчину. И Иран. И Афган. И… Тяжелая это штука – следы запутывать. Много разведчику здоровья надо иметь. И выдержки. Я вон сам, позы не меняя, сколько дней в полной неподвижности пролежал. Грибы между раскинутых ног повыросли. Кукушка в капюшон яйцо сунула. Зайцы на спине трахались. Всем я свой, всем родной. Все-таки хорошо нас в Ясенево обучали. На совесть. Я и теперь, черт-те когда уволенный, некоторые навыки сохранил.
- Что, Женек, воспоминания хлынули? – Владим Владимыч к действительности меня возвращает. И опять я на него удивляюсь. Мало того, что сок пьет, губ не пачкая, так еще и в душу смотрит, как в телевизор. И даже программы переключает.
- Да я вот спросить у вас хочу. А что там…
- В рюкзаке-то? – опережает он, доливая себе стакан. Я немею. Всего лишь на секунду в глаза мне глянул!
- А здоровый был рюкзак, да? Семьдесят один килограмм. В Памире я с ним намаялся. И через Ангару когда переправлялись. Да, трудно было…
Кажется, его самого захватили воспоминания. А меня любопытство. Профессиональное. Я ведь ему давно уже не коллега. Давно уже в газетах кормлюсь, в журналах. В солидных, в не очень…
- Пленки с секретами? Чертежи? Вы ж тогда техническое направление курировали. Образцы материалов? Рецептуры топливных зарядов? Отчеты об испытаниях?
Пальцем в небо. Как всегда, когда пытаешься что-то про него угадать. Путин головой качает. Подносит к губам стакан. И взгляд его вдруг делается печален.
- Нет, Женя. Совсем не то. Никакие не секреты. Другое.
Я не тороплю его. Такого Путина я вижу впервые. Он встает. Отворачивается, поводит плечами. Подходит к шкафу, открывает дверцу, вынимает толстый фотоальбом. Раскрывает, листает. Подает мне. Я привычно изумляюсь.
- Штирлиц?! При чем здесь Штирлиц? А почему он тут у…
Путин снова прежний. Доброжелательный, но слегка отстраненный. Спокойный. Разве что легкая хрипотца в голосе. Да глаза. Мне показалось, или они повлажнели?
- Да потому. Прах его переносили на Родину. Из Потсдама. В рюкзаке. Согласно завещанию.
- Он завещал в рюкзаке?!
Путин досадливо морщится на мою глупость.
- Нет. Он завещал на Родине. Просто завещание смогли расшифровать только в девяносто первом году. И две операции объединили в одну. Вывод нелегалов и вынос тела. Под общим названием «Моисей».
Изумляюсь уже молча. Почему «Моисей»? Что за странное название?
- Ничего странного. Частичная аналогия. Сорок месяцев шли. Только библейский Моисей по пустыне, а мы по всем климатическим зонам поочередно. Хвост же за нами был, БНД. А у Инджирлика еще и цэрэушники прицепились. А от них ведь просто так не уйдешь. Только измором. Только в Гиндукуше их и стряхнули. Буквально. Под лавину их подвели.
- Погибли?
- Ну, зачем… Времена-то не те уже. В эфир сперва вышли, спасателей местных вызвали. А потом все хором… Ну… Звук, короче, издали. Лавина их снесла, спасатели откопали.
- Ловко. А что дальше?
- Да что… Ну, потом разделились. Они в Москву, я во Владивосток. Оттуда, после кремации, пешком до Калининграда. Как сеятель. Он же прах-то над всей страной завещал развеять. Еще полгода…
Я уже даже не удивляюсь. Сперва Путин поворачивает к двери голову. Потом собака. И лишь потом раздается негромкий стук. Уютная и домашняя, в мягких шлепанцах в комнату заходит Людмила. У нее в руках большой спутниковый телефон.
- Опять? – саркастически спрашивает супругу Путин. Она сокрушенно кивает.
- Замучалась уже! Трещит, как сорока. Слушай, может можно на время спутник отключить? Ну, типа, сломался, там…
Путин сочувственно разводит руками. Спутник отключить нельзя. Ведь он обслуживает массу других телефонных линий. Так что, хочешь не хочешь, а придется. Выслушивать бессмысленные многочасовые бредни подруги Лоры.
- Представьте! Вчера она обои целый день выбирала. В смысле, я. «Льюда, а как ты думаечь, езли обои будут рельефний? Ты так думаечь?» Нет, Лора, рельефные обои не в моде. «Льюда, а черни цвет обои – это оригинално?» Да, Лора, очень. «Да? А Барни описался. Хотя Джорджи с ним уже погулял. Льюда, а как ты думаечь, можьно для Овалний кабинет найти овалний обои?» Заколебала...
Людмила берет у супруга из рук стакан и отпивает добрую половину. Присаживается на краешек его кресла. С жалостью смотрит на мой фингал. О том, как меня угораздило оказаться в одном ресторане с Жириком, она уже слышала. Правда, о том, что у Жирика и его охранника фингалы больше, я из скромности умолчал.
- Танюшка-то как? Иконы пишет? – спрашивает Людмила.
- Мда-а… - отвечаю я неопределенно. Последнюю работу моей жены я не рискнул бы назвать иконой. После того как Глазунов пригласил нас посетить его новую мастерскую, после двух часов, проведенных возле его могучего конвейера, в художественной манере моей впечатлительной жены многое изменилось. С тоненькой кисточки она перешла на валик, персонажи размножились, погрубели ликами и заметно осовременились. На последнем ее творении располневший Христос сидел в президиуме и разглядывал новый состав Думы с явно выраженным одобрением.
- Гав!
- Найн.
- Гав?
- Найн! Унд генуг! Ду бист хунд. Зетцен унд швайген, битте, дер хунд…
Я не знаю, о чем Путин говорит со своей собакой. Но я знаю, что очень многие отдали бы очень много за то, чтобы ей понравиться. Один мужчина, бывший ельцинский боярин, чуть ли не грузовиками слал сахарные косточки и нежнейшую отборную мякоть. На день рожденья такой ошейник пытался подарить – кремлевские дамы с ума чуть не посходили. В Алмазном фонде сейчас лежит, посетителям глаза слепит. Другой мужчина, олигарх под снос, даже лапу ей пытался поцеловать. И даже год спустя все с тем же восторгом друзьям рассказывал. «…Оне одни гуляли, без президента. У кустика помочились, идут себе, чтой-то нюхают. А я тихонечко подошел – и в ноги! Ну, то есть в лапы. А оне – прыг в сторону! И рычать. И охрана уже бежит. Я и просьбу свою сказать-то им не успел…»
Кухня далеко, но запах дошел уже и сюда. Чудесный! Мы с Путиным сглотнули одновременно.
- Какие будут версии? – спрашивает Людмила. Это традиция. Кто первым угадает начинку, тот получит первый кусок. Собака вздыхает и ложится, вытянув морду. Она вне конкурса.
- С зайчатиной? – делает предположение Путин. Людмила, таинственно улыбаясь, качает головой.
- С ходорчатиной? – спрашиваю я. Людмила прыскает в ладошку, а Путин хмурится. Специально. Чтобы не рассмеяться. И, глядя на его лицо, я отчетливо вспоминаю…

… Дождь, слякоть. Наш БТР прочно сел на днище, и мы, откинув аппарель, вышли. Осень, холодно. Над Старыми Атагами дымки, изо рта пар, солнца за облаками почти не видно. Растянувшись по дороге, идем пешком. По договоренности, нас должно быть не более десяти. И без пулеметов. И без вертолетов прикрытия. А ждать нас будут на южном склоне. Тоже вдесятером.
- Видал, Видал, я Сассун! У меня норма. Прием! – черная коробочка у полковника на плече хрипит так, словно бы ее душат. Связь в горах такая же дерьмовая, как погода. Как и вся эта война, которая кровавым дождиком моросит уже столько лет…
- Понял тебя, Сассун! На подходе.

Мы идем. Путин через три спины от меня. Налегке. Только он да я без оружия. Впрочем… Он ведь сам оружие. А я… У меня при себе перо.

Мы пришли. Всего лишь поднялись на пригорок и – вот они. Барбудос. Усатос. Лос папахос делла Ичкериа. Раз, два, три, четыре, пять, шесть… Остальные, надо полагать, где-то рядом. С ушками на макушках и пальчиками на спусковых крючках.

Мы стоим. Шестеро против шестерых. Масхадов смотрит исподлобья, молчит. Никто не тянет рук, не кивает. Да уж… Не друзья на пикничок собрались. Враги. Было б можно – каждый каждого бы в клочья порвал. Волки. И волкодавы. Плюс овечка в очечках с записной книжкой. Я. Свидетель и очевидец.

Дедушка у них маленький такой, сухонький. Не говорит, а клекочет. Седенький, сморщенный. Не ноги, а пружины. Горец, блин… Эверест, не запыхавшись, возьмет. Танку с плеча под башню без прицела легко вотрет. Старейшина, блин… Первую кровь еще под Смоленском на вкус попробовал. В окружении. Таким же мокрым осенним днем. Р-раз! И обмякшего часового аккуратненько уронил… Огляделся… Не сдержался… Волк ведь. Только с ножиком. И лезвие тепленькое лизнул. И навек запомнил. И дальше пополз себе на восток. К своим. Которые теперь – чужей некуда.

Убиев Мочи Добеевич. Так его зовут. Секундант.

Такойтов, Такойт Такоевич. Так он мне представился. Секундант.

В редакции на него досье хилое, полстранички. Полковник ФСБ, Герой РФ и Союза, женат, имеет, отмечен и награжден… Ну, что отмечен, то видно. Такие вот шрамы на лице не от неосторожного обращения с миксером получаются. И палец на левой руке не сам и не в отпуск гулять ушел. И кровь свою последнюю недавно полковник пролил. Бледный еще. Швы всего неделю как сняли.

Сошлись, потолковали недолго. А что долго толковать? Условия дуэли просты. Никакого оружия. Никакого вмешательства. Единственно возможный исход – летальный.

Немного Путин потренироваться, конечно, успел. В вагоне, пока ехали, каждого раз по пять через бедро швырнул. В синяках все прибыли. Особенно проводник. Прием новый нормально вроде бы отточил. Классный такой. Прыжковый бросок с подхватом на перекате и выходом на локтевой хук. Ужас, что творил! Шесть чучел распотрошил и две груши. Купейные двери, какие были, все выбил. Под конец так уже расходился, что сцепка вагонная треснула, машинист с выпученными шарами примчался. Но никто ему слова поперек не сказал. Не потому, что президент. А потому что понимающая публика собралась. Знающая. Куда и зачем мы едем.

Разделись. Разулись. Переоделись. Нда, у всякой птички свои привычки… Путин, как ему и полагается, в кимоно. Масхадов, как никто не ожидал, в трико. И в… Нет! Подумал и снял папаху. Это правильно. Мы ж не на цирковой арене. На гладиаторской.

Сошлись. Сперва в гляделки немного… Потом в хваталки чуть-чуть… Знакомятся. Масхадов крутой. Говорят, однажды «стечкина» в руке так сжал, что внутри в магазине патроны полопались, пули сплющились. Путин тоже не подарок. Однажды, сам видел, на тренировке стокилограммового мужика так метнул, что тот потом на трамвае обратно ехал. Политика. Удел сильных. Вон про Ленина все знают, что бревно таскал на субботнике. А что он это бревно своим лбом с одного удара в землю вгонял – про это уже не помнят.

И не знают ни хрена. О том, как иногда кончаются войны. Идея-то путинская была. Закончить войну поединком лидеров. В полном соответствии с забытым древним обычаем. Быстрое согласие, недолгие переговоры насчет условий. И тайна. Полная ото всех. Побежденного заменит двойник, победитель Путин оставляет Чечню России, победитель Масхадов рулит Ичкерией, как желает.

Потеплело. Похолодало. По горячей коже струйкой холодный пот. Схватились!

Я не могу назвать Путина своим другом. Масхадова своим врагом. Я лишь жалкое подобие Бога, модель в масштабе один к бесконечности, несведущий недоросль, неудачливый недоучка, не мне судить, кто прав, когда речь идет о жизни и смерти. Мы пришли и убили их. За то, что они приходили и убивали. Они пришли и убили нас. И мы пришли отомстить. Мы? Я? Не могу себе этого объяснить.

Я не знаю, чем людские законы отличаются от звериных. Думаю, ничем. Звери так же плачут, когда находят своих детенышей мертвыми. Люди так же хватают зубами горло, когда не могут убить руками. Все так же. Неправым всегда остается тот, кто не дышит.

Я не способен убить ни оружием, ни руками. Поэтому стою в стороне. Я не могу смотреть, как кто-то убьет кого-то. Поэтому зря приехал. Я не знаю, кто сильнее, и что будет, если…

- Эй! Женек! Ты живой?

Путин словно будит меня. Я спохватываюсь, провожу рукой над очками – ладошка мокрая. Путин не смеется. Он доливает и протягивает бокал.
- На, подлечись. Покури, если хочешь. Вон там, у окна. И завязывай давай с прошлым. Лучше о будущем подумай. О ближайшем. Чуешь, пахнет-то уже как?

Да, пахнет. Сильно. Так же сильно, как пахнул нашатырь, который мне тогда поднесли. Там, в горах. Говорят, я не просто свалился в обморок, а шмякнулся прямо носом в лежащую на земле рацию. Говорят, у нее аж одиннадцать кнопок, но я своим носом нажал именно ту, которая подавала сигнал тревоги. Говорят, в воздух поднялась и появилась точно над нами вся наличная авиация округа. Я не помню. Знаю только, что ржали надо мной, как кони. И расходились, хихикая. Хоть и с наведенными друг на дружку стволами. Испортил все. Князь Мышкин, мать твою… Эпилептик.

- С курятиной! – наобум говорю я и заслуживаю почетный первый кусок. Людмила идет на кухню. А Путин… Ну, на то он и Путин. Чтобы слышать невысказанное словами и отвечать на незаданные вопросы.
- Лично я не исключаю. Очень даже возможно. Слухи-то ходили потом, что вроде у него в одном зубе ампула была с ядом. Мгновенного действия. А ты кулем бухнулся, и за животики все схватились. В общем, на всякий случай тебе спасибо. За то, что… может быть… спас мне жизнь.
- Пожалуйста, Владим Владимыч. Мне это было легко.
- Вова, - говорит он, улыбаясь, - Два раза.

- Вова… - говорю я, улыбаясь, - Во-о-ова…

Собака рядом шумно вздыхает. Ревниво косится. Для нее он – только Владим Владимыч.

СВЯЩЕННЫЙ ВЕТЕР


…Вот уже сплошной океан внизу. Тонкая полоска земли исчезла ровно через двадцать пять минут после взлета. Еще через десять мы закончим набор высоты и ляжем на боевой курс. Нас трое в маленьком самолете с большими красными кругами на крыльях. Молчаливый и хмурый Тошиба Ноутбукэ разглаживает лежащую на коленях карту. Он штурман. Худой и длинный Примируки Сучара шевелит педалями справа от его головы. Он пилот. Мы летим на север-северо-запад в полном одиночестве, без эскорта. Наш «Аичи» перегружен и плохо слушается рулей. Наш четвертый сентай в полном составе стоял шеренгой, когда мы шли по летному полю. Наш маленький седой командир отдал честь, когда мы на рассвете взлетели.

Им обоим чуть-чуть за тридцать. Ноутбукэ до войны работал конструктором воздушных змеев и был женат. Их дом в Киото сгорел во время майских налетов, жена пропала, Ноутбукэ стал злой, в последнем бою завалил три «эвенджера» и «хеллкэт», все тараном, был сбит над морем, потерял ногу и голову, вернулся на базу через неделю верхом на морской корове. Теперь он больше не истребитель.

Сучара очень спокойный. Как и все по-настоящему невезучие люди. Его сбивали шестнадцать раз. Он уже иронически улыбается, когда техник докладывает ему о готовности борта к вылету. И громко смеется, когда впереди появляются долгожданные американские самолеты. Он давно уже ничего не боится. В последний раз его сбили даже не в бою, а случайно. Свои. Из сигнальной ракетницы одним выстрелом. И парашют опять не раскрылся. И упал не в воду, а головой вниз на единственную бетонную полосу грунтового аэродрома. Со вчерашнего дня он тоже не истребитель.

Мне под сорок. Я танкист и ничего не понимаю в полетах. Я русский и совсем не говорю по-японски. Я очень жалею, что напился и угнал из части этот проклятый танк. Не понимаю, как оказался в Японии. От парка нашей дальневосточной дивизии до Хоккайдо херова туча километров земли и моря, подводные лодки, погранохрана, цунами, таможня, минные поля и болота. Как так получилось? Совсем не помню. Помню только, как пропивал непонятливому косоглазому рисоводу застрявший на его делянке родимый танк. Только пропил, только рукавом с шевроном занюхал – и тут же они явились. Маленькие, зелененькие, в фуражках.
- Сестакоку-сан? Задерастути. Вы арестованы дезертир перебессик военнопренный рагерь тюрьма расстрер пурями из пуремет прям сисяс. Понимацу? Испугацу? Срусайте дарьсе. Император добр. Разрешицу военнопренный воевацу, есри хотецу. Прям сисяс. Подписацу?

А куда денешься? «Арисака» тяжелая, приклад крепкий, голова долго потом гудит. Они бойкие. Им как два пальца другим концом повернуть да в упор шмальнуть. Самураи. Ростиком народ маленький, но серьезный. Плюнул, подписал. Только писарь промакнул – и тут же они явились. Два коротких желтых полковника ВВС.
- Сестакоку-сан? Пиривет! Поздравряем. Будете сружить с нами. Цетвертая эскадрирья первого порка сестой дивизии пятой армии его императорского, царского, князеского верицества, высоцества, преосвясенства…
Ну, короче, захомутали. Стрелком-радистом посадили в бомбардировщик. В самый хвост, где до войны туалет был и маленький багажный отсек. Вместо туалета дырка теперь в полу, вместо ремней багажных турель с пулеметом. К нему три ленты. Две холостых и одна пустая. Не доверяют. Так, суки, и говорят.
- Не доверяем! Вы, Сестакоку-сан, по цери все равно в рюбом сручае промахнецу. Оцькарик. Пьяниса. Обе руки из зопы. Орузие доверить нерьзя. Но стрерок-радист бомбардировсик сидеть обязан. Так сьто сиди. Как американ увидис – кидай в него пуремет…

Океан велик. Небо чисто. Не знаю как они, а я чувствую себя засранцем, нарушившим великую чистоту. И собравшимся в очередной раз нарушить главный человеческий закон. Ведь я лечу убивать. Мне смешно. Я ж хвостовой стрелок. Когда на последних метрах пике наш «Аичи» врежется в стальную палубу крейсера, я буду сидеть вперед жопой. Стоит сейчас, наверно, звездно-полосатый капитан у себя на мостике, спокойно курит и не знает, что к нему летит моя жопа. Бледная и костлявая, как смерть в представлении человека.

Сучара опытный пилот. Посмотрел на часы, похлопал по плечу Ноутбукэ. Тот сверился с картой, кивнул. Сучара вырубил движки, зафлюгировал винты, три раза стукнул кулаком по сиденью. Обернулся, прошипел что-то. Понял я, понял! Делаю. Не шипи, балда. Не дите, обязанности свои знаю.
В дальнем полете горючку приходится экономить. До Тиниана еще часа три с половиной-четыре, ветер встречный и очень сильный, птиц много, смятыми тушками весь самолет уже облепили. Даже если самую бедную смесь двигателям давать, все равно ни в какую не долетим. Так что мой выход. В буквальном смысле. Наружу. Высовываюсь по пояс из верхнего люка, руки в стороны, машу равномерно. Полчаса. Потом Ноутбукэ сменит.

Машу. Холодно. Никак не согреюсь. От недостатка кислорода глупости всякие в бошку лезут. Что американцы союзники. Что я не только дезертир, а еще изменник. Что негоже трезвому танкисту на корабль из облака падать. Что глупо будет, если…

Вижу, вижу, блин! Да не дергай, дурак! Сам залезу!

Патруль британский. Четыре «спитфайра» правым пеленгом сзади. Вот непруха! С самого утра косяки сплошные кругом. На завтрак вместо усиленной летной нормы опять медаль «За систематическое недоедание» прицепили. Вместо бензина – это на боевой-то вылет! – снова какой-то дрянью из бутылок заправили. Вместо путных бомб тонну спичечных головок – вся дивизия месяц стригла! – в самолет насыпали. И даже карту, суки, нормальную пожалели! Глобус дали. Хорошо, Ноутбукэ ловкий, школьный атлас в штабе упер, пока мы с Сучарой в коридоре дрались, писарюг с дежурным на себя артистически отвлекали.

Патруль. Береговая авиация, истребители. Четыре пушки на каждом. Кранты. Ну, сорву пулемет с турели, метну. Ну, допустим, попаду. Дальше что? Дальше один заход – и амба. Только перья с яйцами полетят. Англичанин мужик серьезный, службу туго знает, тактику ему в летной школе не на пальцах растопыренных объясняли, а…

О-о-о… Ни х-хера себе… Такое вижу впервые. Не четыре пушки, а пять. На каждом. Кроме тех, что в крыльях, из кабины еще торчат. Длинные. Шевелятся. Бля-а… Вот это ствол! Метров семь. Дергается. Как будто от нетерпения. Как будто небо долбит перед собой.

Ноутбукэ обернулся, оскалился. Руки поднял, башкой качает. Палец мне большой кажет. Да понял я уже, понял… Везунчики мы сегодня. Счастливцы.

Их у англичан целый полк такой летает. Гвардейский. Особые летчики со специальными самолетами. Слепые. С длинными тросточками. Герои. По многу раз сбитые, горевшие, ослепшие, некоторые без ног, командир ихний, говорят, еще и глухонемой. В небе их никто не трогает никогда. Встретить – хорошая примета считается.

Сучара ручку плавненько от себя, левую педаль в пол. Уходим. От вполне возможного столкновения. Дружеский привет вам, убогие! Калики перелетные… Мы вам не враги. Мы уходим.

Смена. Теперь Ноутбукэ машет. Он хитрый, гад. Личико свое желтое ветерку подставлять не хочет. Кулибин. Глобус-то не выбросил, закурковал. Теперь вот две малых в нем и одну здоровую дырки сделал. На бошку натянул. Шлем. Африкой вперед пялится. А машет-то херовенько. Высоту теряем. Филон…

Гряда какая-то внизу. Острова. Для Сучары ориентир, для меня маленькие кусочки тоски. Не люблю плавать и летать. Люблю ходить. Ходить легче и привычней. Да и не острова нам нужны. А остров. И не сам, а возле. И не нам, а…

Бр-р-р! Руки одеревенели. Глаза остекленели. И нос забило. Похож я сейчас, наверно, на старое чучело с чердака. Так ведь дальние полеты – не шутка. Война не мама. Господин капитан Отзабору Докучи, дивизионный психолог, однажды на занятиях так сказал:
- Васа профессия – это быстрая доставка смерти потребитерю на дом. Поэтому выгрядеть вы дорзны соответствуюсе. Цем хузе, тем руце. Поэтому вам и запресено мыцу, брицу и стрицу. И рекомендуется не подтирацу. Потому цьто вы воины. А война – это страх и узас…

Да, война… Страх и ужас, все правда. Я до финской классным токарем был. На Кировском. Бронь имел. Женатый, сопляков двое. Но, как ноябрьские отгремели, так меня за муда и взяли. Призвали. Из новой кожи в старую кирзуху переобули, винтарь сунули – и вперед. На дот. Сперва по снегу, потом по теплым телам. Которых, как снежинок, перед этим дотом нападало. Сытый, гретый, за бетонной стенкою финн сидит и через узкое окошко пропуска на тот свет дает. Только попроси. Только встань.

Опять же, не помню практически ни хера. Не видел потому что ни хера. Очки кровью с Серегиными мозгами залило, да темно уже, да метель… Он, Серега, передо мной как на провод электрический наступил, дергается весь, трясется. Грамм на двести потяжелел. В тишине упал. И я в паузу. По Сереге два шага и еще. Метнул. Пока летела, он новый вставил. И мне. В санбате встретились потом. Я живой дырявый, он дохлый рваный. Доктор наш бился-бился, вытащить его хотел, трубки ему вставлял, колол, нервничал. Особист же рядом стоит. Воскресить требует. Для допроса. А финн, башка набок, синий весь, голый, целый глаз открыл и особисту говорит:
- Куй тебе! Комиссарска морда…
И помер. И доктор ему не от прибора своего щетки, а от полкового генератора на всю шкалу – ка-ак врубит! Аж стол к потолку подпрыгнул. А финн руку поднял, пальцем глаз открыл, на особиста глянул и говорит:
- Фторой куй тебе! Большевицка сука…
И снова помер. И так весь день. Даже Тимошенко его успел застать, маршал. Срочно на кукурузнике прилетел. Тридцать пятый ему достался, и сталинской сранью его назвал. Подкованный такой финн был, имперский, бывший. Вроде в первую еще служил. «Георгий» при нем нашли. Офицерский.

А мне хера на шнурке. Только отпуск. А она, курва…

Короче, ботву ее длинную на кулак себе намотал и говорю:
- Куй тебе, а не дети! Отвезу к матери, раз в месяц можешь приезжать, но не чаще.
А хахаля у проходной выждал, репу ему напарил, ветку одну сломал и говорю:
- Люби ее крепко! Узнаю, что слабо любишь – приеду, все корни вырву.

И обратно в часть. А там переформирование. Переодевание полным ходом. Вместо одной каски целые стальные костюмы на гусеницах дают. С пушками. На троих один. Короче, в башню заряжающим меня сунули. Муторное дело. Официант. Взял, донес, подал. Взял, донес, подал. И грохот. И дышать нечем. И оно все ладно бы, кабы не…

О! Цветочек оранжевый. Распустился. Еще один! Спасибо, спасибо… Очень красиво на голубом фоне. Очень вовремя. А то забыли мы, кто и где. Сучара вон слюни на воротник пустил, спит. Автопилот, из трофейных ходиков переделанный, врубил и откинулся. Сны свои японские смотрит. Про рисовые колобки, про веер, про маленькие титьки под тоненьким кимоно. Все, вставай давай, банзайчик! Артиллерия под нами. Шрапнель по нам. Гавкалки зенитные, свора целая…

Уклонение на скорости – маневр сложный. Перегрузка аж в восемь единиц, все трещит, потайная клепка то там, то сям узкими щелями расходится. Вправо. Со снижением. Ноутбукэ, лапоть хренов, вовремя не убрался, глобусом в проеме застрял, орет. Тормоз. Аэродинамический. Влево. Вниз. Три цветка рядом. Два близко! Очень!! Сучара!! Куда ты, блин, мышь летучая…

Вниз, куда ж еще… Вон он как… Здесь, значит. И сейчас. Понял я. Понял! Понял я, сука!!! Понял тебя, падла, с-сука, братан!!! Вниз!!! Подавитесь сейчас, суки!!! Вниз!!! Дави!!! Дави, Сучара, братан!!! Дави их, гадов!!! Нами!!! Дави-и-и!!! Врагу-у-у!!! Не сдается!!! Наш гордый, блядь!!! Не сдается!!! Дави-и-и-и-и-и-и-и-и-и-и…

… и-и-иху ма-ать! Вот, блядь, клоуны! У людей война, а им весело. Пляшут, блядь. Салют, блядь, пускают. Шашлык у них, у блядей. Блядский ро-о-од! Целая толпа. В галстуках. И в коротких штанишках. Дети!

Скауты, да. Буржуйские пионеры. Слыхал. Дети. Шейки вытянули и смотрят. Как Сучара над самыми верхушками нас выводит. Слушают. Как стонем мы впятером, два железных и три мясных. Выводи, Сучара, братан. Дети. Маленькие. И чем ближе, тем меньше. Выводи-и, брата-ан… Этого нельзя. Нет.

И приказ нарушить нельзя. Хоть и отвечать не придется. Разве что перед богом. О котором, впрочем, только лишь одно известно. Что он не фраер.

Грыжа у него будет, как пить… Я б не смог. Жилистый ты мужик! Я б не сдюжил. Махину такую… У самой у земли… Дети… Какого, спрашивается, хера? Откуда? Молоток ты, Сучара. Глаз у тебя вострый, как … А? Ась? Чего-сь?

Нну… Надо было ожидать. Ннда… Тихо, тихо, родимый, тихо! Перевяжу сейчас. Ннет… Заткну… Тихо! Сиди тихо! Расслабься. Хлещет вон. Доигрался. Да-а-а…. Беда-а-а... Вот и вторую голову штурман наш потерял. На бис.

Помню, как с обновкой из госпиталя вернулся. От манекена магазинного ему присобачили. Проводов напихали, стеклянные глаза вставили. Дурень дурнем. Швы болят, в строю равняться не может. Жрать нормально не может. Супа в резиновую грушу наберет, за ширму спрячется, штаны сымет – поел. Бродит вдоль стоянки, потихонечку привыкает. В лес пошел. Доктора ему свежий воздух прописали. Прогулки. Находился, надышался, уснул. Дятел сверху тихо спустился и всю новенькую башку ему издолбил. Господин майор Исиропу Наруки, хирург, так ему сказал:
- Ты, Тошиба, дурак. Но герой. Но урод. Но пример. Но не знаю, хоросий ири прохой…

Ну, вот. Заткнул. Давай ляжь теперь. Полежи. Покури-ка на вот возь… Блллядь!! Прости… Ложись, ложись, не дрыгайся, уже ж легче… На куртку мою, накройся. На-ка вот планшетку тебе под голо… Блллядь!! Прости… Да не маши руками-то, не маши! Хватит. Ты свое уже отлетал.

… кабы не война – совсем был бы я другой человек. Каб не войны. В сорок первом осенью, когда последний разваренный ремень на семерых поделили, съели, замполит, товарищ старший лейтенант Голобабый, Андрей Матренович, вечная ему память, из землянки выбрался, последним невыпавшим зубом цыкнул, пальцем пошатал, вынул, выкинул, обернулся и говорит:
- Ну, хера ли цеперь… Цеперь узе ни хера. Выбора больсе нет. Или мы на них сицяс кинемся, или завтра они по нам без проблем на Моцкву проедут…


Из трех танков один все-таки завели. Мой. Соляры кот нассал, зато боекомплект полуторный. Попрощались. Мы трое под броню. Они четверо сверху сели. Плюс вши на всех. Ежли вместе считать – то полный состав полка. Водитель крест алюминиевый самодельный в рот вложил, по башке себя хлопнул. Тронулись.

А немец, гад умелый, даром что наступает, а минами, стервь, весь передний край себе обложил. Левой наехали. Бда-м-м-м! И встали. И изо всех пулеметов по нам. По ним. По ошметкам их. По танку всех в минуту размазали.

А по нам из пушки не просто так. С чувством. Прикатили, не торопясь. Покурили. Обсудили дальность, поправку. Прицелились. Кофею из термоса выпили. Зарядили. Офицерик серенький ручку поднял. Бдам-м-м-м! И вместе с пушкой его слизнуло. Это Сашка, командир, раньше меня очухался. Бдам-м-м-м! И машину штабную со всей камарильей разворотил. Попялиться приехали, колбасня. На беспомощный русский танк. Думали, убило нас всех. А ниточку в херову дырочку вам не вдеть?! Бдам-м-м-м! И окопчик ихний уютный в кашу. С мясом. Официант! Снаряд! Бдам-м-м-м! И за папу с мамой полную ложку вам, суки, нечисть, падлы, козлы рогатые!

Башню как снесло, видел. Как заклинило, через нижний мы с Сашкой вылезли да назад. Сапоги красные у обоих. Хороший водила был. Верующий. Имя у него старинное какое-то было, длинное. Как гвоздить они из зенитки взялись, так его сразу и раскидало. На буквы. А мы в воронку. А башня ме-е-едленно так летела. Как будто нес кто-то. К нам. Бдам-м-м-м! И свет потух. Своевали.

Тоже люди, конечно, немцы… Херовые только. Стоит, специально для тебя жрет. Вдумчиво так, со смаком. Перед носом прям. Невозможно глаз отвести. Стоишь, за колючку держишься, языком шевелишь, губами двигаешь. Как бы помогаешь ему. Жевать. А он кусок не доест, опустит. И в тебе аж холод в груди. Надежда. Она последняя сдыхает, то правда. Стоишь, смотришь. Как он? Неужто… Спиной повернулся, кусок внизу держит. И плечом так. Бери, мол. И падаешь! Коленками в землю, руки, губы, душу к тому куску тянешь! И – пр-р-р-р-р-р!!! Прямо в душу тебе. Пердит. Аж полы у шинельки навыверт. Хохочет. Другие тоже. Кланяется им.
А кусок собаке. И по холке нежно ее. Перчаткой.

На одной сырой брюкве далеко-то не убежишь. Не кролик же. Хотя… Герр лагерфюрер фон Танн на разводе как-то сказал:
- Ви есть кто? Ви есть жалкий кучка, которий осталься после ваш большой армий. Шайзе. Дрек. Ха унд ха! Ви есть никто. А кто никто не есть, тот не есть. Не кушать. Его сам кушать. Ха-ха! Русский зайка есть волки пайка. Хо-хо! Дер фольклор…

Кто восстал, те легли. Поголовно. Только мы с Сашкой да с мадьяром еще одним просочились. Да Иржи-чех. Да француз. Граф, между прочим. Забыл, то ли Бессемьи, то ли Насвинье. Юркий такой, первый за колючку вылез, когда поляки дизель взорвали. А евреи все легли. Костьми. Самые скелеты были из всех.

Две недели под землей, как кроты. Старуха. Сама нищая. Когда принесет, а когда так. Схрон в лесу. От людей подальше. От собак. От еды. Сашка землю ковырял, ковырял… Потом вдруг как давай жрать! Все, думаю. Сбесился боевой дружок. Обратная эволюция, так сказать. От человечка до червячка. Но нет. Как прочухали – все накинулись. Сла-а-адко. Хер их знает, подснежники там или кто. Цветы, короче. Луковичные культуры. Ногтями землю над собой драли, хватали, не жуя лопали. Интересно вот теперь, если ты луковицу сожрал и у тебя из сраки цветочек вырос, то ты кто? Клумба? Или цветкова мама?

Тиниан? Или нет? Погода отличная, видимость идеальная, но поди-ка тут разбери… Сучара в карту уставился. Контуры, наверно, сличает. Она ж контурная. Без названий. Типа «Раскрась сам и покажи дедушке». Отложил. Значит, не сошлось. Значит, поживем еще. И капитан этот в своей рубке живым еще постоит. «Индианаполис»… Красивое название. Крейсер.

Артык… Некрасивое название. Лагерь. Надо ж! Одну лишь буковку поменяй – и будут тебе пляжи с шезлонгами, костры с песнями да задорные крики маленьких пролетариев. А так… Вышки, попки, урки. Начальнички, собачки, колючка. И срок. Что значит, за что? За измену Родине в извращенной форме в военное время в особо крупных размерах. Потому что с такого-то по такое-то не в рядах ты с оккупантами воевал, а в шайке с хер знает кем. Не партизан ты, а куртизан политический, проститутка, блядь, предатель, наймит вражеский, холуй, полицай! Где свидетели? Где бумаги? А?! Кто докажет, что эшелоны под откос немецкие ты пускал, а не наши? Где написано и подписано, что пули да осколки в грудь да в брюхо от них ты получил, не от нас? А?! Вот свидетели. Вот бумаги. «Сим доношу, что такой-то…» Ты, сволочь! «Сим заверяю, что вышеупомянутый…» Про тебя, падла! С-сиди, с-сука и не вякай больше, пр-ропидор!..

Вставай, брат. Имеешь возможность оправдаться и искупить. Переодевайся. Вон тот танк – твой. Вот этот командир – твой. Вон те бугры на горе – япошкин укрепрайон. Завтра, с рассветом. После артподготовки. А сегодня – на-ка вот тебе, выпей…

… Выпили ссаки ихней горячей по полнаперстка. Потом инструктаж на завтра. Господин полковник Тонука Каноэ, замкомдив, долго не рассусоливал. Задачу поставил тремя словами. Долететь, обнаружить и уничтожить. Последний самолет, последняя горючка, последняя взрывчатка – все нам. Мы обязаны. Ты обязан, Сучара. Боги любят, когда в огне ты падаешь с неба. Ты обязан, Ноутбукэ. Боги знают, что ты знаешь, как надо мстить. Ты должен, русский. Твой бог, если он у тебя есть…

Есть! Он! Сверился Сучара и карту не отложил. Отбросил. Лицо ко мне повернул. Видел я такое лицо. Не раз. И у меня такое лицо. Наверно. Понял тебя, братан, не трать… Он, остров. Он, крейсер. Да, вижу, подходит уже. Привез. Серый, хищный, огромный. Беременный. Даже очень.
- … Да, оцень много. Сто, двести тысяць смертей. Корабрь привезет, на острове соберут, в саморет погрузят. Необыцьная, не такая, как раньсе, бомба. Церый город убивает. Зенсины, старые рюди. Дети. Допустить нерьзя. Нет. Рюбой ценой уницьтозить…

Сбить. Поджечь. Расстрелять. Со всех сил старается. Как руки, сволочь, трассы свои к нам тянет. Испугался, сука. Боишься, сука. Сдохнешь, с-сука! Держи, Сучара!!! Держи!!! Курс!!! Держи!!! Так!!! Та-а-ак их мать носом в рот!!! Курс!!! Хер с ним!!! Хер с ним, что убило!!! Ты курс держи, братан!!! Ку-у-урс!!! Держи-и-и!!! Бог есть!!! Не фраер!!! Не дрыгайся, братан!!! Не вались!!! Делай!!! Делай их!!! Мужик!!! Один!!! Мудрый!!! Сказал!!! Де…

…лай, что должен.
И будь, что будет.

Какой же все-таки это ужас, ужас... Совершенно не умею пользоваться всеми этими техническими возможностями дневника. Вчера на мой старый добрый сайт пришло 315 человек, брошен тихий коллективный клич помочь автору советами. Жду. Маленький, жалобный, с выпученными глазами просителя.

ДОПОЛНИТЕЛЬНЫЕ СВЕДЕНИЯ О БОГЕ



- Если небо принадлежит Богу, то остальные все идут на хер – и самолеты, и птицы, и мухи, и даже Карлсон. Ибо там, где пасется Господь, нет места никому из наземных.

- Господь летает сам по себе, отнюдь не в силу каких-то причин, и вы, дерзкие, ищущие Его в телескоп и замеряющие Его скорость – не истина звонкая вам в башку, а хер огромный во вся спина, и несите вместо креста, и скажу одно: хер донесете, но и хер на хер сбросите.

- Господь не есть сумма ваших знаний о Нем, засранцы. Он не существует в вашем понимании слова "быть", Его свойства неприменимы к вашим условиям, единственное, чего вы можете ожидать - это малость толики доли хера на спину каждого второго и первого.

- Милость Господа беспощадна, неуправляема, неприцельна. Поэтому нет важности в характере обращений к Нему, колокольный звон не имеет преимуществ перед оным в портках, ибо, взгляните на небо сами и помогите взглянуть товарищу - разве бездонность неба не есть ли хер на всех нас? И не хер ли есть ответ на все наши просьбы?

- Внимание Господа не может быть сосредоточено на ком-либо, ибо нет никого, кроме нас с вами, а это меньше, чем ничего. Поэтому тот, кто скажет "Господи, вот он я!" - зря ждет ответа еще и по той причине, что даже на хер мы можем пойти только оптом.

- Простой полет Господа в атмосфере еще не означает Его наличия, полет есть, но Господа может не быть, ибо только Он сам волен устанавливать рамки, в которых Он либо есть, либо временно Его нет, нам же остается лишь ждать и в отсутствие Господа быть посланными на хер взаимно.

- Господь посеял, а убирать нам, но некому отнять у Него права вытоптать, поэтому довольны будем, огребая войны и эпидемии, и поплачем над добрым урожаем и хорошим здоровьем, ибо могло быть хуже, но могло быть гораздо лучше, а кто не понял, автоматически идет на хер, ибо где ж еще быть тому, кто не понял?

- Не хером одним измеряется милость Господа, ибо кто знает, сколько их у Него. Долго же и зряшно ждущий милости Божией полагает себя оставленным без нее, но это отнюдь не так, ибо милость Господа также в том, что Он может послать на хер даже свое желание послать на хер.

- Страх Господень не есть субстанция, не есть качество, и описанным быть не может в обоих смыслах, однако не может быть отрицаем, поэтому, испытывая его, мы более всего ближе к Богу, который обладает всеми качествами плюс для нас еще специально одним – способностью послать на хер даже тех, кто уже давно там.

- Квинтэссенция сути деяний Господа понята бывает лишь избранными, изредка и ненадолго, как-то: просветление в момент удара молнии в череп, прохождение похоронной процессии мимо свадебной, извлечение квадратного корня из ротовой полости, громкий пук при личном знакомстве, взгляд на паховую грыжу в коробочке под стеклом, мысли зайца в собственной голове, чувство долга вместо оргазма, хмурые понятые при родах, лобковая вошь за ухом, ясельный крик навстречу летящей бомбе, чужой твердый предмет в своем мягком месте, пять секунд жизни дятла на кактусе, конный мусор с двумя царевнами на аркане, ночной бой Кутузова с Нельсоном, кукареку из-под ку-ку, шишки наголо вместо шашек - это все, что отпущено для понимания, остальное же покрыто мраком непостижимости, каковая есть привет нам от Господа, каковой находится вне нашего разумения, на каковое Ему если и нечем начхать, то завсегда найдется чего покласть. И да пребудет со всеми нами - хер!

23 января – 1 февраля 2006 г.

«Волны перекатывались через мол и падали вниз стремительным домкратом…» Ильф с Петровым когда-то здорово написали, а я сегодня довольно убого осуществил. Колодец-то во дворе замерз так крепко, что сконструированный мной раздолбай простейший (молоток на длинной веревке) толстый лед прошибить не смог. Тогда дяденька, не долго думая, привязал к этой веревке самую тяжелую металлическую вещь из имеющихся в хозяйстве, а именно старый ржавый домкрат. И метнул. Домкрат упал весьма стремительно и лед пробил сразу. Веревка оборвалась тоже сразу, когда радостный дяденька потянул ее вверх. Итог: воды хер, домкрата хер, веревки хер, с вами был Евгений Шестаков и передача «Сам себе геморрой».

А колодцы, оказывается, замерзли в деревне у очень многих. Моя соседка-баушка ходит за водичкой к знакомым. А у меня их тут пока практически нет. Поэтому я таскаю водичку из магазина. А для помыться растапливаю свежевыпавший снег. Завтра пойду куплю моток хорошей веревки и операцию повторю. Еще один домкрат у меня имеется. Правда, надо теперь как-то достать и тот. Но это когда будет чуть-чуть теплей.

А в телевизор заглядывать стало страшненько. Такое впечатление, что в стране произошла рыжая революция и клоуны пришли к власти. Причем, как и полагается в любой революции, сколько-нибудь талантливые погибли в ходе боев, а главные портфели расхватали те, кто просто пришел пограбить. Поэтому выживший Галкин ходит по каналам осторожно, чтобы не вляпаться ногой в какого-нибудь дурно пахнущего «коллегу». А Шифрин вообще задраил люки, опустил перископ и с большим запасом воздуха лег на дно. Чтобы его не ставили через запятую с «коллегами». Их ведь стало много, «коллег». Телевизионные боги, понимая, что одни и те же лица с одними и теми же шутками надоели даже этой неприхотливой аудитории, пытаются как-то разнообразить меню. Вот, скажем, в данную минуту на экране трудится пара пятидесятилетних юмористических организмов, она и он. Вместе воспринимаются как оно. Удивительные создания. Настолько серая и невыразительная внешность обоих – им бы в наружном наблюдении за объектами топать. Не то что в толпе – даже на фоне штукатурки не выделяются. Шутки и исполнение самые тупые со времен первой ухмылки неандертальца. Раньше эти два товарища служили чем-то вроде затычек на концертах, когда кто-то из путных артистов не смог приехать. Кормились по сельским клубам натурой. А теперь – на Первом канале, как настоящие. Так и не смог запомнить фамилий. Хотя пару раз выступал с ними на одной сцене.

Нашел таки в Интернете обложку своей новой книжки, которая то ли уже продается, то ли из типографии еще не вышла – так пока и не понял. С радостью и ужасом обнаружил на передней обложке громкие слова: «Запомните это имя – Евгений Шестаков». За подписью Жванецкого. Я-то хотел скромненько сзади это дело присобачить, а издательство прикошачило на переднюю. А Жванецкий не в курсе. А мне неудобно. Позвонил, покаялся. Жванецкий добр. От слов своих не отрекся, желал хорошего. Как честный человек, я теперь ему первому обязан подарить эту книжку.

Отремонтировал колодец, вернул в дом радость водоснабжения. Поехал в «Библиоглобус», купил и подарил себе свою книжку. Она стала аж на сотню страниц солидней. Сижу, гляжу в зеркало. Там маститый автор двух книг, дохеражды лауреат всяких премий, доктор словоблудия и надежда матерной русской литературы. Ваше здоровье, Женя Викторыч! Этот бокал прекрасного трехпроцентного молока я поднимаю за то, чтоб и далее.

А вот этот средний палец на правой руке я торжественно поднимаю в честь тех, кто создал телесериал «Золотой теленок». Жалкие, ничтожные люди. Наверно, как часто теперь бывает, просто-напросто светили свои хари да пилили чужие бабки. И многоуважаемый господин хороший артист Меньшиков таки вляпался. В «коллег». Снялся в переносном смысле этого слова. Наверно, деньги были очень нужны. В итоге получился Остап Ибрагимович Меньшиков с гонораром. А не Бендер с миллионом. И на старуху, в общем, бывает своя порнуха.

Брюзга я сегодня. Мечтательная такая брюзга… Эх, взять бы да напечатать большими золотыми нотами и буквами музыку и текст песни «Рай» Воплей Видоплясова на роскошном телячьем пергаменте. Свернуть в трубку и забить в жопу Мориса Боисеева молотком. Чтоб насладился настоящей песней хотя бы таким, единственно для него возможным путем.

Злобная такая брюзга… Эх, взять бы тех людей, которые не музыку со стихами пишут, а «проекты делают»… Принять бы их ночью из постелей с ОМОНОМ и шмоном, прикладами и пинками, распихать по одиночкам в Бутырках. Поставить перед каждым стакан соплей. Пить не будешь – значит, не уважаешь. Значит, в карцер. В карцере каждому по миске жирных мокриц. Кушать не будешь – значит, совсем хозяев не уважаешь. Значит, расстрел. Поочередно всех к стенке, и каждому в репу полная говновозка из шланга под огромным давлением. Потом из водометов отмыть, одеть, отвезти домой и не прощаться, а сказать «До свидания». С намеком. На повторение процедуры. В том случае, если будет замечен творческий рецидив.
Да, тут нужен именно ОМОН. Или СОБР. Потому что то, что эти суки из себя представляют – это конкретная организованная преступность. Или около. Принципиально наша попса ничем не отличается от игральных автоматов, которые обирают подсевших на них людей. Отбор бабок у населения не запрещенным законом способом. Разводка. Лохотрон.

А еще бы взять сколько-нибудь каких-нибудь там упукников, снизу до пояса раздеть, гитарки в ручки дать и на умеренно раскаленную плиту посадить. Тот, кто будет просто орать – тот, значит, и будет себе орать, пока жопа хрустящей корочкой не покроется. А тот, кто найдет в себе силы играть при этом – тот молодец. Ему бальзам на жопу и словесное утешение. А нам – настоящий суперхит и гарантированная победа на Eurovision.

Мда… Язык длинный, а руки коротки. Впрочем, все, что НЕ делается – тоже, наверно, к лучшему.

Ну-ка, буду-ка я обратно добрый. Пойду и дам собачке какую-нибудь вкусняшку. Сыру, например. Где у нас тут сыр? Вот он. Маленький кусочек. Покупал большой кусок себе, а скормил все ей. Потому что она хорошая. А я добрый. Чего бы иногда в бошонку ни приходило.