Полудетский стокгольмский синдром – несерьезный, смешливый, в белом фартуке и больших ботинках. Кажется, кто-то захватил мою душу. С моего разрешения, разумеется. Никто не может нас обидеть, только мы сами можем обидеться. Это – тоже самое. Это призрачный свет на полу и слабость замерзающих рук. Стук швейной машинки за стеной. Еле осязаемая реальность. Не заметила, что музыка слишком громка. Рваные края текста и рваные неподшитые мысли, из которых во все стороны торчат нитки. Потяни – и все распутается. Бу! Смотать в клубочек и кинуть под диван кошке. Только вот дивана нет. И кошки тем более нет. Я даже не помню, что это за день недели. И не заметила, как стало темнеть – а я почему-то сумерничаю в компании выключенной лампы. Перебираю кисточки на шали – прекрасное времяпрепровождение для заложницы.
Мне слишком тяжело дается молчание.

Меня расстреляли за то что я скрытная и не своя (с)

Музыка: Demons & Wizards

27 февраля 2007

Второй час ночи. Спонтанно ложусь спать, надеясь на то, что сегодня бессонница надо мной сжалится и отступит.
Спать не получается. Через сорок минут встаю…
Через носки чувствуется, что пол, вернее, даже ковер – ледяной. Побыстрее одеваю толстую кофту, накидываю шаль и дрожащими руками включаю комп. Клацаю зубами и трясусь. Холодно до невозможности. Надо пойти поесть.
Выхожу из комнаты и понимаю, что сбылись мои самые худшие опасения.
Отец разбирает печку.
Посреди ночи.
Посреди очень холодной ночи.
Блять, да он это делает, когда за окном –25!
Воняет штукатуркой. Ненавижу этот запах. Через несколько минут появляется ощущение, будто я ею наелась.
Ем булку с вареньем. Больше ничего нет.
Слов тоже нет. Папа, хуле.

***

- Шагрин, а от чего ты бываешь веселой?
Вопрос, который неизменно ставит меня в тупик.
Я бываю веселой, когда я… я не знаю.

***

Перебивать головную боль кофеином.
Интересно, мне будет позволена третья чашка?
Утренний свет все еще такой же, как и много дней назад. Они повторяются. Я же говорила, что какой-то из них был записан на пленку. Наверное, стоит прислушаться, чтобы узнать в тишине потрескивание старого проектора.
Наверное, стоит каждый день ждать, и сидеть с ногами в кресле, и слушать полузабытое – только чтобы понять, что сегодня не то настроение. Искать поллитровую банку с засушенным летом. И обнаружить, что она пуста. Летом не было ничего. Осенью же пришло безумие. Сейчас я только повторяю его раз за разом, пытаюсь разгадать то, что недоступно моему пониманию.
Мне страшно от того, что я могу потерять самое главное – лишь потому что кто-то поверил в сказку, которую я не сочиняла. Только потому что ничего нельзя говорить прямо. Можно лишь домысливать, угадывать, и ничего, ничего не говорить. Можно делиться впечатлениями, но молчать о самом главном.
Можно расшибиться в лепешку, но так и не понять.
Неважно – что. Важно – кто.
Нет универсальной формулы. Есть только притяжение, не поддающееся логике. И если его нет – то хоть звезду с неба доставай, всё бесполезно.
И с тобой, дарлинг, я никогда не буду весёлой. Если бы могла – ты бы об этом не спросил.

Музыка: Cradle Of Filth – Tearing The Veil From Grace

23 февраля, пятница. 2007 г.

Кап.
Холодные капли воды пролетают мимо окна.
Кап.
А термометр показывает мороз.
Шагрин точно знает, что это весна. Когда солнце начинает согревать, а не просто светить. Весна всегда приходит неожиданно... Вчера был холод. Сегодня солнце греет чёрную прядь волос, лежащую на щеке, и я жмурюсь, улыбаюсь, прячу замёрзшие руки под дублёнкой. Весенняя погода: в тени мороз пробирает до костей, а на открытых местах блаженное тепло, хоть и слабое пока. Но его достаточно, чтобы снег поминутно падал огромными пластами с крыши. С алюминиевого шифера гаража он свисает, загибаясь, как перед у санок. Вот свалятся на голову такие санки... Я пробегаю под ними побыстрее – не хочу сегодня распрощаться с жизнью таким глупым способом.
Сижу на ржавом бензобаке, смотрю в сторону дома. Вначале неясный звук. Глаза метаются вверх. Огромный кусок смерзшегося льда, снега, вместе с сосульками летит вниз с высоты нескольких метров. Ускоряется. Исчезает за сараем. Бух! И так каждые несколько минут. С дерева тоже падают комочки снега – теперь они похожи на скатанную, старую вату. А на соседней улице березы сверкают кусочками льда на ветках.
Осторожными шагами по звериной тропе. Взгляд вверх – а небо синее-синее, не выцветшее по краям, не обожженное палящим солнцем... Дым поднимается почти вертикально из узкой металлической трубы, косо воткнутой в старую, полуразрушенную кирпичную. Здесь я живу. Здесь я существую всю свою сознательную жизнь, среди этого вечного мордорстроя, как это называет Джон, среди хлама, полуразобранных автомобилей и запчастей. Я не видела другую весну, кроме этой. Все повторяется. Только ощущения раз за разом другие... Доведется ли встретить осень в другом месте?

Музыка: Within Temptation – Pale
Настроение: уронила словарь на ногу

12 февраля 2007

Первое, что чувствуешь – от морозного воздуха тяжело дышать. Первое, что видишь – звёздное небо. Упорно не попасть в замочную скважину, не закрыть за собой дверь. На порог налип снег и теперь это стало проблемой для слабых рук. Мгновенный взгляд – по ту сторону остался яркий свет лампы, висящей на стене. Выхожу в другое освещение, на людную улицу. А вправду ли были там люди? Да, кажется. Видели ли они то, что наступающая ночь столько холодна, что звёзды сверкают, будто начищенные до блеска? Никакой ржавчины пасмурно-красного неба, каким оно бывает только в холодное время года. Никаких низких туч. Только высокая безлунность и звезды – их видно, не смотря на вечный Новый год, обступивший со всех сторон. Зелёные огни редких светофоров, красные на вышках и уходящих вдаль автомобилях. Рыжие фонари светят точно так же, как осенью, отбрасывая искорёженные тени на заснеженные пространства. Хорошо...
Встречаемся. Желание ощутить тепло чужой руки – хоть она и говорит каждый раз, чтобы я не снимала перчатку. Настроение постепенно приходит в норму и ползёт ещё выше. Начинает зашкаливать, но что-то держит, и даже в такие моменты я не могу просто радоваться жизни, без оглядки.
Эти разговоры, зачем? Пустите, я уйду. Что, водка? Да, я хочу напиться. Давай посидим у печки. Только не бросай меня... Она не бросает, сидит рядом, но снова говорит о непонятных вещах. О том, что было раньше, в том прошлом, в котором я ещё не появилась. Другое они и не вспоминают. Я отворачиваюсь и смотрю на пляшущее пламя. Для чего нужно было всё это затевать, для чего?
Трезвость, отвратительная трезвость. И этот человек. Как же он меня раздражает. Настолько, что я стараюсь не смотреть в его сторону. Никто даже не замечает, что мы уходим в другую комнату. Никто не обращает внимания на то, что мы наливаем себе одну за другой. А мне всё никак не опьянеть...

Музыка: Dvar, альбом "Rakhilim"

11 февраля 2007

С наступлением вечера все благие намерения канули в лету и освободили место для апатии. Долго так ещё будет продолжаться? Снова выпало порядочно снега. Когда же он наконец завалит полностью это проклятое место? Дом под горой. Вздымающаяся в небо антенна. Полуразрушенная закопченная труба. Они как маяки – указывают на место, где находится оно. Не ходите туда, там никто не живёт. Не стучите в дверь – это не приведёт к добру. Не звоните – звонок оборван, а по телефону вам скажут, что никого нет дома. Только тссс... Слышите, скрипят половицы?
…Откуда-то со ступенек темноты на коврик для компьютерной мыши спускается кот. Скорее даже котёнок, молодой, чёрного цвета, с белыми носочками. Мышь испуганно замерла. Вот здесь, в нескольких сантиметрах от моей руки...
Нет, чёрт возьми, нет здесь никакого кота. И не мурлыкает никто. Это вентилятор шумит.
Пропасть растёт. Кончики пальцев ловят пустоту. Колючую, снежную. Руки бледные, в синих прожилках вен, только вот почему-то дрожат. Далеко-далеко, там, где слепит снег глаза и гуляет серый ветер – туда не дотянуться, но там, именно там я заблудилась. В потёмках разбитых окон и гулких улиц, в треснувшей посуде, в запахе прошлого. Улетела по проводам.
Кружится голова. Мой бумажный кораблик хотел покорить океанские волны...

Музыка: Flёur – Взрывная волна

6 февраля 2007

Я стою внизу. Далеко-далеко внизу, между сараев, в узком проходе. Над головой громоздятся пласты снега – и слева, и справа. Он не угрожает обвалиться на голову, как с алюминиевой крыши неподалёку, но нагнетает странное, почти неприятное ощущение – сродни клаустрофобии.
А в вышине, на многолетнем тополе, каркает ворона. Каркает раз в полминуты, если не чаще. И всегда – одиночный хриплый выкрик. Не зловещий, не тоскливый, а просто "кар", что летит сверху вниз, огибая препятствия, и падает прямо ко мне.
Каждый раз, когда раздаётся крик, ворона растопыривает веером хвост. Наверное, раздувается, запуская в свою птичью глотку холодный воздух. Набирает его побольше. Хвост становится похож на игральные карты в руке. Чёрная масть. Вот сейчас, через секунду, я знаю.
- Карр!
Сложился.
Может быть, предупреждает. А может, я ей просто чем-то не нравлюсь. Стоит тут такое чудо, странное, с чёрными волосами, что топорщатся в стороны будто перья. Стоит и смотрит в небо. И молчит.
Снег падет на непокрытую голову. Прячу руки под пальто, обнимаю сама себя. Ветер ерошит холодными пальцами затылок и скидывает с крыши тонким шлейфом свежевыпавший снег. Губы замёрзли и не хотят улыбаться, а волосы обсыпаны сединой. Вернусь в дом – стряхну на порог серебро, но не всё.

Музыка: Novembers Doom – Through A Child`s Eyes
Настроение: зрение падает. плохо

5 февраля 2007

Сегодня хотелось напиться.
Дороги терялись в сугробах, а когда зажглись фонари, то всё стало другим. Нетвёрдые шаги: что-то не так, совсем не так... Пальцы, замерзая, писали sms, а потом сломали зажигалку. Целую ей руку, совсем того не желая – она говорит: да, я ждала чего-то подобного. У меня что, на лбу написано, что я ебанутый галантный шут? Покупаем вначале одну большую банку, потом вторую. Я не пила раньше эту дрянь и не знаю, как она на меня повлияет... Чувствую, что я слишком далеко от этих дорог, фонарей, шагов рядом. Я заставляю себя ощутить землю под ногами, но она качается и выбрасывает меня куда-то в бредовые мысли. Знакомое дерево на перекрёстке. На снегу свет из окон, из-за небрежно задёрнутых занавесок. Я спать хочу. Вот и всё... Она говорит, что не понимает. Как так можно. Как. А меня волнуют совсем не те вещи, что должны волновать, и я знаю, что когда состояние опьянения пройдёт, я, возможно, вновь буду плакать ночью. Мыслей маловато для фраз, есть только чувства, и нарастающее ощущение усталости, которое растёт, как снежный ком, что толкаешь в горку...

+ 1 фото в том же духе

Музыка: Lacuna Coil

3 февраля 2007 г.

Тёплая кухня. В печке потрескивают дрова и раздаётся этот гул, так похожий на вой ветра. Январь, а она там за стеной сажает помидоры. Бред какой-то... А у меня почерк совсем испортился, кривой стал да неровный, сама еле разбираю. Гудит люминисцентая лампа и настойчиво тикают часы. Солнечный луч, зажатый между стен, кидает изображение поднимающегося вверх пара на плохо прокрашенные доски. Это на печи стоит таз со льдом, и тот тает очень медленно в луже грязной воды, от него поднимается пар, вырисовываясь прозрачными тенями на стенах. Спрашиваю, зачем таз. Мне объясняют, что снова будут переделывать печку. Вот глупости... Сколько её не переделывай, батарии-то запрятаны за доски и потому в кухне, где они голые, всегда будет тепло, а в моей комнате – ледник. Всего-навсего лишний повод подвигать столы с плитой, пошуметь, намусорить и разлить в воздухе противный запах штукатурки, от которого хочется чихать.
Смотрю, как тени медлено ползут по стене. Скоро солнце уйдёт и станет темно. Этот месяц пролетел слишком быстро, должно быть, оттого что большую часть его я спала днём.
Уронила на пол пластиковую бутылку с водой, пока поднимала, упала руковица с трубы. В рукомойнике оказался кипяток, обожгла руки, расплескала воду на пол. Выронила и без того полуживую крышку от кофемолки – и от неё отвалился порядочный кусок. Теперь мне её в пользование не дают, так же как и пылесос. Вдруг сломаю.
А на улице лают собаки, не дают вернуться в дом, суют носы в двери, гавкают в лицо. Хотят со мной в тепло.
Писем нет.
Так заканчивается январь.

Музыка: Tori Amos – Smells Like Teen Spirit

30 января 2007

Отчаянно-глухим утром, когда оставалось несколько минут до наступления светлого времени суток, из дома под горой вышла девушка в чёрном пальто. Если бы какой-то случайный прохожий мог видеть её, и любопытство заставило бы его взглянуть ей в лицо, то он понял бы, что она не спала всю ночь и очень устала. Но улицы были пустынны, да и она избегала людей. Шла по заснеженным дорогам, пересекала голый асфальт перед носом у раннего автобуса – и разговаривала сама с собой. Нервно курила, сворачивала то в один переулок, то в другой, оглядывалась, пугалась проводов, облепленных снегом и оттого висящих низко над головой.
- Неужели я снова начинаю бояться людей?...
Вопрос улетел к верхушкам деревьев белым сигаретным дымом, и где-то наверху распался на частички в морозном воздухе. Небо как будто отсутствовало сегодня, оно не было ни тёмным, ни светлым, оно было никаким... На равнине за городом гулял ветер, и вдалеке, на том конце дороги, виднелся чей-то чёрный силуэт. Следы были одиноки на белом полотне, и казалось, что это страшно и неправильно – оставлять их за собой. Вот прежние, полузаметённые снегом, они отпечатались на неразличимой теперь тропинке всего двенадцать часов назад. Но сейчас нет никого рядом, и если я подскользнусь, то никто не поддержит за локоть.
При свете дня деревья на кладбище, гнутые коромыслами до земли, вызывали не то сочувствие, не то ужас. Больше всех пострадали берёзы, некоторые были сломаны; повалившиеся на стороны кусты загораживали тропинки, и только тополя, самые неустойчивые в бурю, сейчас стояли, выпрямившись в небо. Недавний снег с дождём налип на ветки, замёрз, и они прогнулись, не в силах освободиться. Я заплутала между могил; остановилась перед чем-то сломанным, безжизненно нависшим подле какой-то ограды. Из-под снега, налипшего на обломок ствола, торчала жёлтая сосулька – замёрзшая кровь дерева. Коснулась пальцами, пробормотав что-то – и пошла дальше.
Мне было не по себе. Кусты, перегородившие тут и там дорогу, заставили свернуть с тропинки и блуждать где-то в дебрях. Через несколько минут стали закрадываться мысли, что нечто упорно не хочет пускать меня на моё любимое место, на окраину кладбища... Ветер пошевелил верхушки деревьев, и те застонали, как будто вот-вот упадут, сломаются, не выдержав тяжести. Не было привычного ощущения покоя, всегда посещавшего меня, когда я здесь... Плюнув на всё, не стала задерживаться там, и ноги сами вынесли меня – другим путём – к широкой тропинке, где уже не надо плутать. Даже через кусты не пришлось продираться. Как будто и впрямь сегодня было не время... Кто знает, может быть, приду туда как-нибудь, а на том месте, где я любила сидеть, лежит толстый сук, и если бы я осталась там, то меня бы убило... Нет, нет, тьфу, что за бред. Не бывает так. Просто я очень устала.
На перекрёстке стояла и смотрела вслед старику со старушкой, видела, как к ним подошёл кот и начал мяукать... Вспомнился отчего-то Sentenced. Этот же кот потом побежал за мной; поначалу пугался, но после, когда я стала с ним разговаривать, позволил себя погладить и очень громко заурчал. Сделал вокруг меня несколько кругов, тёрся рыже-серой полосатой шкурой об ноги. Красивый. А глаза точь-в-точь как у Кисс. У меня тоже зелёные, но иного оттенка.
Кот меня странным образом успокоил и я пошла домой... Сердце, казалось, билось очень медленно и глаза закрывались на ходу. Прогулка перед сном, хе-хе.

22 января 2007

В этом городе сегодня не зажглись фонари; закрыты магазины в центре, не горит свет в домах, всё вокруг завалено темнотой и снегом. Кусты роз возле дома поникли, прижались к земле, стали в два раза ниже. Это пришла зима, решила напомнить о себе, о том, что сейчас её время. Настигла город и ухнула на него сверху, навалилась всей тяжестью. Давешний дождь, от которого мы прятались под елями, теперь кажется недоразумением. По всему городу – поломанные деревья, гнутые ветки, и провода висят чуть ли не до самой земли, как новогодние гирлянды. Спотыкаюсь на утоптанных дорожках людных улиц: скользят ноги, не видно ни зги, фары встречных машин светят в глаза, а не на дорогу. Дружеское рукопожатие, идём к одному из немногочисленных работающих магазинов; закуриваю, стоя снаружи, и кто-то, выйдя из дверей, оборачивается и смотрит странным взглядом.
Тонули в сугробах, потеряли ориентиры, не в силах найти тропинку. Выбрались на поверхность, глотая воздух, и поражались елям, похожим на шатры, с их поникшими к земле лапами, да ярким звёздам, рисующим очертания Большой Медведицы в чёрном небе.
Вечер был особенно темен сегодня, и только звёзды освещали нам дорогу, отражаясь в снегу. Под ботинками гулко отзывалась пустота вымерзшей лужи.
Это было тогда, а сейчас – тёмная комната, где все вещи растворились с наступлением ночи, станцевали свой дикий пыльный танец и улеглись вроде бы на всё те же места; на часах уже целую вечность 3:33 и кажется, будто время не идёт вперёд. А в то же время оно летит с катастрофической скоростью; через минуту, кажется, уже наступит утро и тогда я уйду из дома в синие разбавленные морозом сумерки. Вот-вот закричит, как резаный, будильник – страшный, неуютный звук. Кого-то выдернут обязательства из тёплой постели, а у меня нет их, но и я несвободна. Недаром я выхожу на улицу только ранним утром или в компании подруги…

20 января 2007

Короткий день был обесцвечен заморозком; тот вытянул их него все соки, иссушил землю, дохнул ледяным воздухом на капли воды, покрывающие стекло. Вчера оно запотевало слишком быстро, пока сгущались, синели сумерки, и я могла бы успеть написать на нём ногтём...желание, имя – всё равно. Но я не стала. А сегодня стёкла на веранде и в гараже покрылись узором, листьями, нарисованными кистью января. Крышка почтового ящика скрипит, закованная в холод, и кажется, будто по ней разбросаны капли. Так и есть, только вот вода кругом застыла; застыла картинками на окнах, хрустящим льдом в чёрной земле, прозрачными сосульками на ветвях яблони, что под водостоком...
Странные дни наступили: стоит только проснуться, а они уже подходят к концу... Новые привычки: накидывать кофту на плечи, завязывая рукава узлом спереди – так уютнее; отказываться от алкоголя, тогда как с августа не было такого дня, чтобы мы встречались и не пили – почему-то не хочется; не спать по ночам – иначе никак не выходит.
Замороженные почки чёрной смородины, согретые в тёплых тонких пальцах, а потом ими же раздавленные, издают запах прошедшего лета. Запах поцелуев на скамейке за густой листвой сирени, та же сирень в волосах, волосы светлые, длинные, приятно скользят между пальцев... Это запах кругов, которые нарезают пчёлы вокруг цветов, умиротворяюще жужжа среди начинающей спадать к вечеру жары. Это запах джинсовой куртки, которую я накидываю на чужие плечи, не слушая робких протестов... Зачем только вспомнилось? Мы пришли на то же место, с человеком, которого зовут тем же именем. В городе было неспокойно, он прибивал светом фонарей к земле, и потому мы сбежали оттуда в кладбищенскую тишину, в темноту, разделяемую надвое лучом фонарика и остатками белого льда на дороге. Небо над погостом было чёрным, над городом же светилось мертвенно-розовым цветом. Мы ушли в черноту, плавающую среди могил, и там, на окраине, слушали отдалённый лай собак, хруст ломающейся замороженной земли под колёсами автомобиля где-то там, за рекой, где светились окна деревенских домов. Слышно было далеко, и огонёк зажигалки не дрожал, был очередной безветреный день, из череды тех, когда кажется, что весь мир стал каким-то не таким. Я не помню, о чём мы говорили.
Спасибо, что не расспрашивала меня ни о чём.

Музыка: The Mission – (Slave To) Lust

13 января 2007

Дорога шла под гору. Мили и мили поворотов, кривых обочин, камней, об которые так легко сбить ноги. Луна то и дело прятала за вуалью туч стыдливое лицо, не освещала дорогу, а лишь мешала, светила в глаза. Вдалеке светили манящим, но недоступным светом окна домов. Они казались призраками, что светили глазами в темноте, говоря о далеком тепле, об отогревшихся руках, сытом желудке и покое. А домам, наверное, показалось бы, что призраки – это те трое сумасшедших, что идут вниз по дороге тёмной ночью. Если бы дома могли думать и видеть так же далеко, как кидают свой желтоглазый свет, то они бы, должно быть, и впрямь задумались бы о путниках, которые, спотыкались, шли сквозь темноту. Двое шли впереди; они о чём-то еле слышно переговаривались. Третий – немного выше их ростом и с мрачным лицом – плёлся сзади, шагах в шести... О чём он думал? На нём были чёрные одежды и силуетом он сливался с темнотой. Он думал о том, что когда отстанет, его спутники пройдут вперед ещё много километров и не скоро заметят его исчезновения. Ему хотелось сесть на землю, среди луж от дождя, который они не застали; хотелось будто бы не нарочно свернуть на случайной дороге и наконец-то заблудиться, безнадежно отстать. Только бы прекратился этот разговор, смысла которого он не мог уловить. Только бы закончилось это дурацкое одиночество, когда он идёт со своими друзьями, но в то же время и отдельно от них...
Мысли его прервал стук копыт за спиной. Шедшие впереди остановились, и, обернувшись, стали всматриваться в темноту. Он молча подошёл ближе. Мимо неспеша прошла лошадь, тащившая за собой телегу. Возница, должно быть, не обратил на них никакого внимания; его спина выражала абсолютное безразличие к путникам. Они дождались, пока не стихло цоканье, и тогда кто-то из них предложил закурить.
Они даже не спросили его, будет ли он, и ему пришлось напоминать о себе. Затянувшись, понял, что ему не хочется. Возможно, всё, что ему было нужно – не доза никотина, а хотя бы немного внимания, жалкого внимания, когда кто-то закрывает для него своими ладонями пламя от ветра. Он поправил старомодный берет на голове и решил думать о чём-нибудь другом, чтобы не впадать в отчаянье. Следующие пару километров он прошёл, напевая себе под нос грустную песенку, сочиненную человеком, умершим ещё в прошлом веке.
И вот он снова безнадёжно отстал. Его друзья наконец заметили, что сзади давно уже не раздаётся звук его шагов; остановившись, они стали напряжённо всматриваться в ночь. Возможно, они выбрали слишком быстрый темп, а его, художника, человека, далёкого от подобного образа жизни, это слишком быстро выматывало. Он вынырнул из темноты, и, тяжело дыша, подошёл к ним. Его бледное лицо выражало отчаянье. Они отвернулись от него, и пошли вперёд, сказав, чтобы он не отставал. Им безразличо, – думал он. – Если я сейчас отстану, они, конечно, подождут; если потеряюсь – они будут искать. Но сейчас они про меня даже не помнят. Должно быть жалеют, что взвалили на себя такую обузу...
Тут он споткнулся в очередной раз и чуть не упал. Промозглый и тёмный декабрь, затянувшийся пеший поход, болевшие ноги – всё действовало ему на нервы. Догнав своих спутников, он спросил:
- Ну что, может быть, будем стопить?
- Давай.
Через несколько минут они уже сидели в тесном салоне автомобиля, в тепле, прижавшись к друг другу плечами и глядя на стриженый затылок водителя. Жизнь казалась ему прекрасной.

Музыка: Draconian

11 января 2007

Утром снаружи над городом, над школой, над пустырём была радуга.
Окно, занавешенное рыжей занавеской, то освещалось солнцем, и чёрные силуеты двигались на его фоне, как марионетки; то тут же темнело и казалось, что на землю опустился вечер, заполз в комнату холодными щупальцами теней, а затем втянул длинное, вязкое тело.
Но пока его ещё нет. Пока что утро, оранжевое утро – проливной дождь попрощался, ушёл, оставив свои следы на земле узких тропинок, на ветках деревьев, на оконном стекле. Я буду помнить его, а он забудет меня, ведь он столько видел, странствуя по миру, и какое дело ему до одинокой девочки, которая пытается услышать его, прикладывая ладошку к стеклу...
А у меня настроение: что если вдруг взрывная волна оборвёт наши сны, зачеркнёт наши планы... Что, если я не успею?..
Да всё равно мне уже, я научилась добивать всё, что уже почти мёртво. Я выживу, честное слово. Ещё тысячу раз выживу.
Сама не верю в то, что говорю. Откажусь ещё от одной встречи, не хочу. Пусть будут одинокие вечера и ночи с книгой и закрывающимися от усталости глазами. Я буду искать. На улице гуляет ветер между ветвями деревьев, они угрожающе шумят, и хлопает на крыше оторванный кусок рубероида. Охватывает блаженство – от звуков, от запахов то ли весны, то ли осени, от того, что можно на мгновение забыть про всё и всех... Влюблённая в жизнь... Я не люблю только людей, не люблю за то, что они далеко; за то, что я не нужна тем, кто нужен мне; за то, что они говорят не то, что думают...за то, что я доверяю тем, кто не доверяет мне.
У меня есть наконец-то натуральный чёрный кофе в зёрнах, но у всех кофемолок отлетели крышки. Да и кофе с перцем, солью, но без сигарет – не то... Приучили меня ко всяким извращениям, а мне даже извращаться негде. Не дома же курить. Дома я – ребенок.

Музыка: Moonspell – Everything Invaded

10 января 2007

Вчера? Ах да, вчера мы встречались ещё днём, а не вечером, как обыкновенно; шли в магазин на улице Гоголя и я, как старшая, покупала там водку. Покупали сигареты, печенье и два бублика – обе с утра ничего не ели. Ждали автобуса, садились на задние сиденья; говорили про давнюю историю с милицией, смеялись... Приезжали в лес, спускались по тропинке; каким-то чудом переходили вначале один ручей, а затем и другой. В лесу было удивительно тихо, безветрено – огонёк зажигалки не дрожал; тёмные ели и сосны стояли, покрытые лёгким, тонким слоем снега. Шли дальше, к елям, склонившим ветви наподобие купола; фотографировались; находили полянку, неподалёку от дороги, где и располагались.

А под ногами были зеленые папоротники, еле живые. И это почти середина января? Что случилось с нашим миром?...

Один бублик съели, а второй стал рождественским украшением для ёлки.
А потом была водка. Наконец-то плевать, и все чувства приглушены – да, так вполне можно стать алкоголиком. Наташка потеряла кольцо; а я на обратном пути падала два раза – вначале подскользнулась перед ручьём, и чуть не угодила в него ногами; потом перешла через него каким-то чудом и упала уже вперёд. Автобуса ждать не пришлось, это он ждал нас. Уже в городе отвечала на телефонный звонок, сдуру ляпала, что отмечала в лесу Рождество; на автопилоте отвечала: я тебя тоже поздравляю... Отмазывалась от предложений погулять дальше: хотелось домой.

Под катом остальные фото в количестве девяти штук - синие, психоделичные, атмосферные и смазанные. Не несут ценности и добра в массы.

Слева на столе оглушительно тикает будильник. Сегодня компьютер переехал ко мне в комнату, кулер шумит излишне громко и от него нагревается занавеска. За ней - мутное небо, мутная погода и длинная вязкая ночь. Сижу в тёмной комнате в тёмных очках перед монитором. Спать не хочется. Одиночество ощутимо почти физически, оно скользит моими пальцами по холодному монитору, берёт моими руками мобильник, а тот лишь показывает время: три второго ночи. Врёт, наверное. У меня часы всегда врут... Чуствую, как боль разливается по затылку, по шее; вспоминаю, что вроде бы остались блины от моих очередных попыток изображать из себя кулинара; комната тонет перед глазами, тихими-тихими шагами по комнатам... Вот они, родимые, притаились в шкафу, накрытые сверху ещё одной тарелкой. Ставлю обе тарелки на стол, жестами фокусника снимаю верхнюю, умудряясь при этом не нагреметь... Сижу на корточках и ем. Холодно, ужасно холодно... Шум вентилятора по возвращении в комнату кажется просто оглушительным. Перечитала старое письмо...да, оно уже успело стать для меня старым, ведь с того времени прошла вечность... Не осталось почти ничего, только несколько фотографий, воспоминания и стихи, написанные в сиюминутном порыве, а потом не вызывающие ничего, кроме ненависти.
И зачем я только сижу тут, посреди ночи, и собираю разбегающиеся мысли, как жуков в коробку?

3 января 2007

Снег почти сошёл с земли, обнажил остовы крыш, сделал дерево мокрым, а настроение - отнюдь не зимним. На земле лежат белые тряпки в чёрных точках грязи, они уже никогда не будут полоскаться по ветру парусами; намокшие, обессиленные, только с каждым часом всё больше вжимаются в землю, растворяясь в ней. Дождь стучит в окно, когда я просыпаюсь, а потом уходит и оставляет после себя мокрое безжизненное пространство. Завязываю волосы в хвост – а ветер выдёргивает из него пряди и кидает на лицо. Не тёплый и не холодный, не осенний и не весенний, а просто ветер нашей странной, переменчивой зимы. Не привиделся ли мне тот день, полный снега и зимнего волшебства, та сосна, что укрыла от непогоды, те мечты, написанные носком ботинка на нетронутом снегу? Увидел ли их кто-нибудь, прочёл ли? Думаю, нет... А будет ли ещё зима? Я ещё помню то время, когда снег был пушистым, тени – глубокими, солнце – ярким; это было давно, кажется, в прошлой жизни. Сейчас зима осталась, похоже, только далеко на Севере, где-то там, куда мне надо вернуться; я обещал... Это место - лишь перевальный пункт на моей слишком длинной дороге, станция, на которой меня случайно забыли. Остаётся лишь слышать иногда – очень редко – гудки поездов, да помнить деревянный пол на перроне... Он же вряд ли помнит звук моих шагов, ведь слишком многие ходили по нему, кидали в него непотушенные окурки, ругали, споткнувшись, хотя виноваты были только они и никто больше... Мама родная, о чём я думаю? Про пол на старом вокзале, вокзале города, который я искренне ненавижу. Ночью я был не совсем адекватен, и праздника не было, было только усиливающееся ощущение одиночества и пара моментов, когда я выставил себя полнейшим идиотом из-за своей паранойи... А ведь всё это и вправду похоже на войну, на холодную войну с лицемерными улыбками и фальшивым "скучаю". Не могу только понять, почему, неужели я виноват в стольких многих вещах? Два дня подряд читаю Брэдбери; полузабытый рассказ кажется таким же уютным, как и в детстве, а что-то навевает ощущения, схожие с моими печальными бреднями... Не зову никого, и меня никто не зовёт, а дни проходят, они коротки сейчас... Прошлого года больше не будет, успокойся, глубокий вдох... Всё кончено...и ждать больше некого.

Музыка: Sting – Shape Of My Heart
Настроение: а кошки плачyт и кpичат во все гоpло, кошки падают в пyстые колодцы

3 января 2007

В полночь я быстрым шагом пересекала улицы одну за другой, куря на ходу, с финским шампанским в руках.
Во втором часу последовало разочарование от еле уловимых встреч в толпе.
В четыре утра я пела на улице Декабристов диким гроулом "В лесу родилась ёлочка", а затем "Марш Уродов" Башни Rowan, пытаясь показать пьяной городской ночи, что у нас тоже праздник.
В пять стояли, склонившись над чёрной водой, по которой плыли хрупкие кусочки зарождающегося льда. Река была похожа на чугунную сковороду с ошмётками подгорелых блинов на ней.
- Это не вода течёт, а мы плывём... Стоим на корме парохода и плывём. Кстати, она ведь приплыла из прошлого года? А мы стоим к нему спиной и движемся туда... Значит, мы сейчас приплывём в 2006 год? Слушай, я замерзаю...
- А я думаю, что там, - она показывает вниз, - ужасно холодно...


P.S. Моя сволочная собака слопала большую банку Ягуара, оставшуюся с праздника. Замечательное начало.

Музыка: Ensiferum – Sword Chant

1 января 2007

Для того чтобы почувствовать романтику, надо,
вероятно, быть немного актёром и уметь,
отрешившись от самого себя, наблюдать за своими
действиями с глубокой заинтересованностью,
но в то же время как бы и со стороны.
Сомерсет Моэм, "Луна и грош"

Я пришла туда в последний раз в этом году.
Вчерашние стены осыпались, и стали чёрно-белым узором. Кого-то хоронили, и я обошла это место, следы крюком пролегли с востока на запад. Снега со вчерашнего дня выпало ещё больше, а я вновь пошла чужой дорогой... Зачем я хожу здесь? Что ищу? И что нахожу? Я только боюсь, боюсь того, что время идёт, а дни поворачиваются ко мне своими гранями, и в моих силах только смотреть на них так, как позволяет настроение. Они могут быть одинаковыми, а могут постоянно изменять свой цвет; всё зависит лишь оттого, смотрю я на них взглядом уставшего человека или всё же силюсь что-то найти...
Сидела возле всё той же сосны, прислонившись к ней спиной. Кружилась голова, серое небо плавало над миром, а справа солнце проглядывало сквозь тучи и ветви деревьев ярким жёлтым глазом. Замерзали руки, было тревожно и непонятно, что я вообще делаю тут. Кто-то шумел деревьями у реки, ветер или птица; они качались и скидывали с себя остатки снега, вызывая безотчётный страх.
Странно это...Когда тебя похоронят, кто-то повесит на маленькую ёлочку на могиле украшения из обрезок конфетной коробки.
Когда совсем замёрзла, отправилась в обратный путь. Не встретила никого, только холод с каждым шагом всё крепче обнимал ледяными руками, забирался под пальто, целовал в губы, отнимая у них цвет... Боюсь подумать о завтрашнем дне, да и о всех последующих... Или я пока что не знаю, что потеряла? Буду ждать.

Музыка: Dreadful Shadows – Twist In My Sobriety

29 декабря 2006

Это был один из последних дней уходящего года. День, который поначалу напоминал о прошедшей ночи болью в виске, да вялотекущим болезненным утром, когда было такое сильное желание сорваться, а руки никак не желали согреться о несчастную чашку с уже остывшем кофе. За окном мёл снег, и его танец и ощущение тяжести, упавшей на плечи, погнали меня на окраину города...к кладбищу...зачем?
Снег летел в лицо, повисая на ресницах, ослепляя, заставляя щуриться на свет, исходящий от дорог и неба. Зашла в киоск – синих More нет, купила белые. Белый снег, в него падают окурки с белыми фильтрами из белой пачки.... Линия электропередач вздымалась в конце улицы, будто башня, почти неразличимая за танцующим снегом.
Поднявшись в горку, остановилась за елью: зажигалка промокла и не хотела работать. Наконец закурила... Очнулась в какой-то сюрреальности: снег изменил кладбище до неузнаваемости, и теперь, не слыша скрипа под ботинками, у меня возникло чувство, будто я только что проснулась, а всё, что оставила за спиной, было где-то в другом мире... Люди, три пожилые женщины в старых пальто, прошедшие в нескольких метрах от меня – видели ли они существо со снегом в чёрных волосах, что двигалось им навстречу? – разорвали своим присутствием мой бред, скомкали его, как ненужный фантик, и я пошла дальше...
Свернув куда-то влево, обнаружила, что я вновь остаюсь единственным посетителем этих мест. Или это снега слишком много? Мои следы были единственные на белом полотне, кривой и неровный почерк мечтателя. Специально поплутала меж памятников, будто здороваясь со знакомыми местами... Сосна на самой окраине приютила под своими раскидистыми ветвями, защитила от снега крыльями из топорщащихся во все стороны иголок. ...Кинуть сумку к подножию дерева, а кора золотисто-коричневого цвета, в прицепившихся к ней паутинках и пожелевших иголках; она тёплая на вид, и к ней хочется прижаться щекой...
Снег перестал валить крупными хлопьями, и наконец стало возможным разглядеть деревушку, речку и натянутые над ней провода... Тишина, ненормальная, будто пришедшая из другого мира; деревья и кусты одели на себя меха, распушили гордо перья, встали лабиринтом. Там где вчера кладбище светило насквозь бледным небом, сегодня белые стены. И только огромные, тоже сюрреалистичные, птицы носятся над полем, тоскливо крича, словно боясь потерять друг друга в метели.
За спиной воет пёс, и ветер в ответ начинает шуметь верхушками деревьев где-то сбоку, даёт о себе знать. Потом подкрадывается, задувая в сердце беспричинное ощущение тревоги; наблюдаю, как он ходит по дуге, подбираясь всё ближе и ближе... Наконец задевает северную окраину кладбища полой плаща, с деревьев осыпаются огромные хлопья снега; он говорит мне, что он здесь и смеётся, растворяясь без следа...
Блуждаю по знакомым тропинкам, жалея, что, в отличие от некоторых живых существ, отлично ориентируюсь в пространстве и меня нельзя "закружить"... Или я всего-навсего излишне хорошо знаю эти места? А так хотелось заблудиться... Отмечаю свой путь цепочкой следов, держа за ориентиры высокие раскидистые ели и сосны... Хочется найти ель, которая будет почти касаться нижними лапами земли; залезть под них, улечься на порыжевшую хвою... Густые еловые лапы не пропустят сверху свет, и он пройдёт снизу, сквозь снег, который скоро засыплет следы и завалит вход в моё убежище. Останется только холод, который начнёт постепенно сковывать тело. А через сутки...или через трое, через неделю – кто знает, когда грянут морозы – я выберусь оттуда и с лёгкостью поднимусь навстречу снегу... Возможно, навещу кого-то и если будет открыто окно, я посижу на подоконнике, болтая ногами над пропастью из бетонных блоков; послушаю музыку и полечу куда-нибудь дальше...
Скидываю с себя оцепенение, потому что подошла к своим же следам... Я была здесь минут сорок назад, а они уже почти занесены снегом.
Вид их вызывает улыбку на лице... Оказывается, я хожу по параболе – пол-метра влево, пол-метра вправо, с длиной дуги примерно в два метра... Какой ужас. Так может ходить либо пьяный человек, либо...кто-то вроде меня.
Останавливаюсь, чтобы написать смс, и подвергаюсь атаке птичек. Воробьи смотрят тёмными бусинками глаз, а синица подлетает почти к самому лицу, на пару секунд зависнув в воздухе перед носом, но улетает ни с чем... Тщетно ищу в кармане крошки от когда-то бывших там сухарей - нет ничего. Вспоминаю, что мать постирала пальто после того, как в Куженкино его забрызгали грязью мимопролетающие фуры. Жаль. Приду когда-нибудь с семечками...
На несколько минут задумалась над надписью "покоится прах тестя и зятя". На памятнике две фотографии. Интересно, кто из них тесть, а кто зять? Пыталась вспомнить, что это значит, но...безуспешно.
Поняла, что успокоилась... Пошла домой.
По пути – уже на своей улице – решила посмотреть, не дошли ли мои смс... Угу. Посмотрела. Земля метнулась вверх, а я обнаружила себя сидящей почему-то поперёк дороги. Мобильник из руки не выпал, но сердце уж очень неприятно щемило, плюс ушибла ладонь. Сидела на дороге и громко истерично смеялась... Какое счастье, что никто не видел. Ненавижу падать на улицах.

28 декабря 2006

Неделю назад, ступая на мягких лапах – наверное, такие у снежного барса – в город вошла Зима. Был понедельник, для кого-то тяжёлый день; люди брели с работы, а Она сделала свою раньше, и ещё днём раскидала по улицам снег, похожий на перья из подушки. Он лежал неровными хлопьями, как будто Зима устала бороться с человеческой глупостью и делала своё дело небрежно, лишь по привычке, а не из вдохновения.
Потом была оттепель, и обязательства звали на другой конец города. Сидя в промозглом грязном автобусе, отстранённо замечала, что дыхание не чаще, чем у других людей – такие же равномерно вырывающиеся изо рта клубы пара. Глаза моргали не слишком часто, не так, как если приходится нервничать; значит, всё в порядке и беспокойство надёжно погребено под парой чашек ужасающе горькой, хоть и разбавленной, валерьянки. Кто-нибудь еще пьёт валерьянку чашками?
…Мелкий Дождь мог бы оставить меня равнодушной, но слева, с пустыря, накидывался злой северный Ветер... А людей было слишком много, и все они куда-то шли, мне не было среди них места, но оставалось немного пространства на голом мокром тротуаре.
Тот же Ветер на следующий день разгладил дорогу прохладными руками, и она стала гладкой, а шаги – неуверенными. Тут когда-то, чуть раньше, ходили люди, оставляли цветы – я же только повторяю их дорогу, путаясь в следах разномастных ботинок. Побывав в тех местах, где хотела – что пришлись по пути, будто бы он вообще был у меня – видела танец мельчайших снежинок, слушала Ветер, деревья, крики воронья над головой. Замерзала, улыбалась, видела капли застывшей воды и сверкание Света внутри. Жалела, что надо уходить. Думала... Говорила...
Не знаю, где обозначить ту границу, где Утро переходит в Вечер, когда на меня обрушились самые короткие дни в году... Когда начался этот бред – неоконченные разговоры по ночам, ненужные звонки рано утром, вопросы, на которых я ответа знать не могу. Зачем именно сейчас, когда и без того всё слишком странно?
Она сказала мне, что я какая-то не такая. Не с ней. Вообще не в этом мире.
И повторила это, когда я споткнулась о куст на пустыре.

Музыка: Dawn Of Oblivion – Nuclear Winter

26 декабря 2006