НИГИЛИЗМ.
(Роман о коммунизме, небытие, белых лампах и фотографиях на стене)


Граненые окна и стеклянные стаканы. Я из себя выжму, я из себя должен выжать все. Я выжму из себя все, что смогу. Я уже пьян с первого стакана. Выпит еще один стаканчик. Быстренько дочитана «Коварство и любовь». Я хочу разрушить свою психику алкоголем, всем, чем угодно, (даже этой…) включая купленную в палатке жидкость, что именуется водкой. Пусть будет гладкий потолок и пол, на котором можно лежать спиной. Господи, я весьма пьян и фонари двоятся сквозь окно, и звуки застревают в ушах. Гадко, может быть, очень гадко, что я пьян. Это такая пустота. «Запретите мне, я спотыкаюсь на ровном месте. Запретите мне, все равно уже кайф прошел. Грязный бинт и окно за окном. Все наоборот…» Я этого хочу и все тут. Я хочу, и не убьет меня никто. Я выпью еще стакан «и вирусы новых нот в крови». Неужели я не могу из себя выжать больше ничего? Ужасное ощущение, когда проводишь рукой по лицу. Ощущаешь не только рукой, но и лицом, и то и другое как нечто чужое и, особенно, этот мир! Я кончу слишком плохо, поэтому мне надо напиться, чтобы до утра все забыть. Теперь я выпью еще стакан, третий по счету, и отнесу на проходную пластмассовую емкость, а затем, если уж очень приспичит, я буду пить из горла водку. (Время 21. 35) Самое жуткое – это то, что я люблю, безудержно люблю, а листья в фонаре лезут в окно и кабина трактора похожа на аквариум, на клетку, на коробку с прозрачными гранями, на злодея, мечтающего меня упечь, все время наблюдающего за мной. Гадкий, гадкий и сволочь. Меня все достало. Все - это я сам и более ничего. Вот, что такое все; это «я», заполняющее собой весь мир. Это слишком гадкое состояние, чтобы жить в нем, его надо пройти, чтобы завтра утром, бесконечно далеким утром… Еще один стакан, выдержу ли я? Выдержу! Если воспринимать водку как средство от пустоты, то это мощно; пустота пустоты. Это опустошение. Ни в чем нет смысла, мое «я» возрастает до огромных размеров, и особенно в моем «я» отчетливо замечается отсутствие всякого смысла, бессмысленно огромное мое «я» заполняет все и хочется умереть от этого кошмара! Все-таки опустошение – это средство от пустоты. Мое огромное «я», бесконечно сострадающее самому себе. В общем, разве я не хотел получить того, что имею. А я не имею ничего. Разве мы не знали, что этим все кончится? Уж я-то знал, что будет так, когда песня совсем чужая и ничего больше нет. Я не знал, чем все кончится? Знал и хотел. Так бывает всегда и мухи ползают по огрызку яблока, и еще один, пятый стакан пуст. Пятый стакан оказался неудачлив, он разлил мою водку по столу. Хотя я все соображаю. Пятый, предпоследний стакан вызвал дрожь в спине и конечностях, и теперь уже не имеет смысла относить пластмассовую тару на первую проходную. Я пьян. Я ненавижу себя и это жутко. Я все знаю, знаю, но от этого не легче. Нет, от этого не легче. Все пусто, что я пишу, пусто, очень пусто, просто глупость. Я видел огни. Я ненавижу себя. Мне на все наплевать. Как я люблю. Так забавно и похоже на рельсы и труп. «Все, что я хочу. Это все, что я хочу!» У меня есть возможность выпить еще стакан, еще один стакан водки, последний, и дождь, вдвоем в комнате, магнитофон и я. Все прошло. Все не очень жутко, но все же забавно. Разве кто может усомниться, что все было как надо? Все сие глупо, я знаю, и меня тошнит, и мне слишком гадко, чтобы жить, у меня кашель.
«Над нею радуги мосты!» Умереть, предполагая, что можешь достичь лучшего и высшего, умирать, надеясь, что другой достигнет, умирать, веря, что другой дойдет – тоже в кайф. Когда пришло время, и уже нет времени врать. Гладкий потолок, если бы вы только знали, как выглядит абсолютно шершавая плоскость с висящей паутиной, свисающими лампами, от которых так гадко, с тенями от ламп, в которых можно спрятаться, густые, темные на ярком белом. На ярких окнах безумно темные проемы, безмерно большие проемы дверей, когда ловишь кайф (в очередной раз надеясь умереть). Мир, разбрызганный по двум плоскостям, яркий беспредельно и черный бесконечно, боже мой, как хочется еще, еще и еще. Белый, ужасно чистый, бесконечно глубокий, чужой. Черный – тянущий, манящий своей чистотой, совершенно, как глубокий омут и решение всех вопросов. Дойдет ли вообще хоть кто-нибудь? Дойдет, значит скажет, скажет, значит узнает, отражение, скажет, значит поможет, бросит да выкинет (себя). (Рассыпется по всему белому). Потолок со свисающими проводами.
Лампады окон и дверей в моих тетрадях. Самое интересное, что они меняются, эти, так называемые, времена. Времена меняются время от времени, Сменяются понятия, оставляя последние за спиной, а тебя впереди. Все, что было, остается за спиной в тех понятиях, вместе с теми понятиями, которые отошли в прошлое. Ведь они сменяются время от времени. Новые понятия рождают новый день, новый мир, оставляя за спиной, за окном, мир старый. Пока что затишье. Через лет пять произойдет смена понятий, очередная смена понятий в борьбе за лучший мир, оставив наш (лучший) мир позади себя, (наши) мои огни вокзалов позади за собой. Такое постоянно случается, власти борются за имена, за право называть вещи своими именами. Претендуют на (право) знание единственно верного названия вещей. Когда добьются власти – называют своими именами, оставив прошлое никому. И нас умирать за прошлое, т. е. за то, что не вернуть, чего больше не будет, что было случайностью, такой же, как мы. Случай, что это было, случай, что увидели, случай, что пропали, узнали, потеряли. Так устроен теперь мир. «Придет вода, я буду спать!» «Кто успел, тому помирать. Кто остался, тот дурачок». Еще одна песня осталась позади. Теперь так устроен мир. Время меняется, пропадает, знаю, что из-за них. Из-за политиков, из-за государства, что наказывает преступников, добивают и ставят все на свои места, невзирая на то, что у меня сто лет снов за спиной, сто фонарей за железными рельсами! Сто фонарей, как сто трехглавых свечей вокзала в черноте белых прожекторов скулящих. Основные темы: красивое и мерзкое. Так, чтобы болью отозвалось в каждом сердце. Рождение новых понятий Земли, старый мир, детдома. «…И продавать по рублю.» Если написать так: да, они делают над вами эксперименты. То это будет эффектно. Они, т. е. те, кто мне капитально чужд и страшен донельзя, более чем я сам себе, и вдруг они делают эксперименты над вами, т. е. вами, но не мной. Вот ведь, как страшно и вам, и мне. «Ходит дурачок». Весь кайф сострадания то, что они сидят в своих квартирах, да еще умудряются сострадать, не понимают, как можно, что умер весь хохочущий страх сострадания над их состраданием. На диване, где я сплю, выдран клок кожи, не просто разрезан на две части, а полоска шва выдрана и скрутилась, весь диван в клочьях. Ничего-то они не понимают в любви. И в самом искреннем романе ничего не поймут. Потому что я не знаю, что такое трезвый человек, ужасно хотел стать трезвым, я пьян. Сделайте меня трезвым. Скажите мне, что такое трезвый, и я постараюсь им стать. Я уже хотел, было идти спрашивать у человека с напильником, правда ли трезвый человек это тот, что точит и точит какую-нибудь заготовку и ему так сто лет точить, а он и не знает. Это ли явление означает быть трезвым? То я лучше сброшусь под поезд. Можно ли сброситься под поезд? Лечь под поезд, означает ехать на вокзал, и там просмотреть расписание поездов, выкурить до времени сигарету и залезть под платформу. Сброситься означает пойти на переезд и сунуть голову под мимоидущий поезд. Наплевать на все, не дав кому-то наглумиться над образом, объяснив, что я так и не понял, что означает быть трезвым. Наплевать. Весь гадкий мир ваш сострадает мне, в этом есть особый кайф. Весь ваш гадкий, подлый мир соизволил в конце-то концов посострадать. Ха-ха вам в лицо. Я не понимаю, в чем чистое, светлое. Неужели в том, чтобы сунуть голову под колесо, да в этом конец всему. В этом возврат, в этом конец и начало, вся истина откроется сразу, в один миг. Неужели я боюсь смерти? Нет, ни на грамм! Все сразу же разъяснится и мои вопросы и с временем, и с будущим, которого я не хочу, а хочу все сразу узнать, да решить, одним лишь (актом) сования головы под мертвое колесо. Все разрешится сразу, все вопросы, все туманы, (настое…) надоевшие донельзя. Все кончится. Всему конец. Настанет истина, и больше не надо будет жить. Всему конец и я узнаю все сразу, (вижу) колесо, желтый свет фонаря рядом со шлагбаумом и поезд, моя голова и истина, все переплелось одновременно, в один миг. Зато узнаешь сразу истину, сразу все разъяснится. И все (наконец-то) окончится, лишь бы поскорее. Надоели вы, умные люди. А вдруг вы не правы? Что тогда?! Ставите себя под сомнение? Страшно? Еще как! Боитесь?! Еще как! Да только я могу узнать истину раньше вас, больше того, помимо вас! Помимо вас! И всю истину за раз. Зато узнаю хоть на одно мгновение, да пойму все, еще не известно, на одно ли мгновение. Вдруг узнаю? А! Что вы на это скажете. Раньше вас! Раньше того, как прочту все ваши ебанутые труды, узнаю истину, боитесь? Ведь вы то ее, истину, до 60 лет не знали, а я бах - и узнал. За одну ночь всю истину, от начала и до конца, разгадал тайну зияющих мостов и огней. Зияющих. Разгадал тайну вокзала и всех приходящих на него поездов, скопление масс людей в холодном огне. Когда не надо больше тянуться за спичками для папиросы через весь стол. Я умнее, враз могу стать умнее вас, писавших всю жизнь, не зная, в чем истина, обманывающих людей, выдавая свои идеи за истину. Так уж вы в них веровали. Ах-ах-ах-ах! Какое горе, понимаете ли вы, что в один момент, которого вы все так боялись, я могу узнать все без вашего посредства (между Богом и землей). Все узнаю без вас, понимаете ли? И узнаю по-настоящему. Где всякие побочные теории не будут выдавать за истину. Какие-то там двойники сразу встанут на свое место, и мне на них будет наплевать. И на вас, гении земли. Когда я узнаю истину, одну единственную, непреодолимую, ту, что узнать дано! Я потребую у Бога, чтобы он прекратил зло. Чтобы тем, кто остался, не надо было искуплять зло собой. Ведь это так противно. Я потребую, чтобы он прекратил это. Пусть будет красота и пусть люди растворятся в ней навсегда. Вовеки веков в красных огнях машин, лишь бы не было людей, лишь бы была красота. Красота прекрасна. Объяснял человеку с проходной, что в толпе манекенов похож на манекена. Объяснял, по дороге, об аде и рае, что если есть личное бессмертие, то не может быть оно одно и тоже для «травы» и для «красного паучка». Если есть личное бессмертие, то есть ад, и рая быть никакого не может, следовательно его нет. Следовательно, все законы добра и зла существуют только на земле и больше нигде, и все кончается для всех одинаково – ничем, небытием. (Поэтому лучше умереть поскорее, как можно скорее узнать истину). Если там нет личного бессмертия (т. е. ада, рая), значит, там нет, и значит все растворяется в красоте. Просто, как в красоте; огни машин или в деревьях. Но я-то знаю, что есть нечто иное.
Проблески сознания. Писать, не писать? Писать и опять мучиться возвышенными вопросами, терять реальность и способность жить, вымучивая себя поиском добра и зла. Ломать голову. Я мучаюсь одним и тем же, топчусь на одном месте. Жить или смотреть в окно? Живопись – это смотрение в окно. «Я торчу на одном и том же». Тянутся на моем закате дымящиеся облака, а я торчу на одном и том же. Свисают с неба ветви в окне последнего дня. Но что в сравнении все эти деревья и прочее, когда зажигаются фонари, два белых пятна и все вокруг них просто недостаточно черный фон. Просто мало черного. Не до конца черный, чтобы соответствовать этим (фонарям) лампам, белее тетрадного листа. Все вокруг них недостаточно черное. Белое и черное, вся это цветная размазня недостаточно черная, чтобы соответствовать белому за окном фонаря безумному.
Снился сон. Он покончил с собой. Некая стройка, там работала моя мать и все видела. Она мне рассказывала, как было дело, тоже видела. Упал с крана, сбросился и когда лежал, смотрел на шар. Это говорила она мне. А я все ходил и пытался понять, на какой шар он смотрел, когда умирал лицом на асфальте. Взгляд остановился на шаре, только на нем, случайно. Как долго это было, без слов и глаза еще живые, без слов, на один только шар. Потом я хотел узнать, откуда он сбросился. Зачем-то залезал под подъемный кран, а под ним рельсы, там свет зажигал, но как-то место не совпадало. Потом она мне принесла этот шарик, на который он смотрел, обычный железный подшипник (но может это не тот) размером с орех.
Небытие в общем всех уравнивает. То же небытие всех уравнивает. Все жизни делает равными. Лампы на потолке делает равными для всех, для него и для меня. Подумать об этом. Пьян, т. к. сдал кольцо золотое. И правильно. Маленькая ломка. Но всех уравнивает небытие. Хочу быть равным с ним. Неужели небытие незаменимо? Очнулся с мыслями о небытии, больше, чем само небытие. Иначе просто мы не будем равны, все мы; я, он и она. Не равные характеры, хотя бы равные условия, в таком случае, т. е. небытие. Купил бутылку водки для дальнейших размышлений и бутылку воды. На мысли о небытие навела пачка сигарет «Север», о них рассказывал дядя Женя. Такое чувство, что я разучился писать, читать и т. д. Не знаю, как это дело делается. Без небытия немыслимо жить. Что мне думать, если нет небытия? Днем пил очень много различных вин. Не будет смысла, если нет небытия. (Это очень мощно признавать Молот Неба за истину на земле, но верить в небытие). Немыслимо так жить, если нет небытия. А потом небытие и конец всему. Самое эффектное, конечно, это умрешь после всего, что было, а там ничего и нету вообще. И после всего, что было, ничего нет! Обманули! Для всех оказалось все равно, что было. Т. е. напрасно я себя вымучивал, оказалось, что все равно и даже от меня это независимо! Если Бога нет, это конечно, очень эффектно. Такой обман. А главное, что Бог не зависит ни от чего! Т. е. нет его и все тут. Хоть что ты делай, а после смерти всех ждет одно – смерть! Проснулся с мыслями о небытии! Конечно, для меня лично это было бы лучшее из всего, что возможно, исчезнуть, не знать и забыть навсегда. Самое интересное, если это не от меня зависит, т. е. хоть что я здесь думаю, а его нет и все тут. Для себя, конечно, это лучший вариант. Но если его нет, то и вообще не из чего. И весь мой вид, измученный донельзя. Господи, Боже мой! Если бы только кто-нибудь видел его в зеркале, какая красная, измученная рожа в нем. Без веры в небытие невозможно вообще, жить невозможно. И даже не зависит от меня, как от кого бы то ни было. Т. е. небытие не зависит от моей веры в него. Бог зависит от веры. Т. е. вера что- то меняет; ад и рай и т. д. Небытие не зависит, хоть во что ты верь, конец один для всех, оно существует само по себе, может существовать в сознании. Поэтому все равно, как жить и сколько. Не знаю, что из всего этого получится (роман), но небытие относится, конечно к чистому и светлому, т. е. не Молот Небес… Выпил стакан водки. Если есть небытие – это, конечно, очень мощно. Можно ли вообще жить без него? Т. е. там люди все равны с небытием. Без небытия вообще невозможно жить! Находиться в этом мире невозможно, все горит в нем, вся кожа горит в моей сторожке. Зачем тогда все это надо, если есть небытие, зачем все это кровосмешение? Если можно жить здесь, принимая небытие. Да, вера в Бога прекрасная штука! Я верю в небытие, оно должно быть, чтобы все было правильно, должно быть что-то правильное. Хоть что-то в этом мире. Хоть как-то должны же мы сообщаться, я и он, посредством чего-то, того мира, который один и для него и для меня. Иначе ни я его, ни он меня не можем чувствовать, и вообще, все бессмысленно. От таких мыслей успокаиваюсь. Все приобретает смысл, если есть небытие, все равны. Не знаю, опьянею сейчас, наверное, очень сильно и жутко, без небытия неизвестно, умер ты уже, завтра, проснувшись утром, или еще нет. Это кошмарная мысль. Я слишком верю в Бога. Не зная, проснулся, нет или уже умер. С небытием ясно – если проснулся, то все еще жив. И находишься в этом мире, как и все люди. Не жить невозможно без небытия, не любить, не смотреть на мосты дорог, без смысла все будет, если нет его, небытия. Как гора с плеч, упал Бог с меня. Его нет и не должно быть. Не могу же я не знать, что все мы живем в одном мире, в разное время, другие, третьи уже померли, и их нет, но город остался, и улицы остались, по которым мы ходили. И не можем мы быть уже поэтому не равны. Без всякого воскрешения. Небытие не зависит от меня. О! Эта мысль успокаивает, как никакая другая, без нее невозможно жить. От любви в большой горящей бане. Да может это вобще единственно искренняя вера, возможная для человека, искренняя, т. к. для него она ничего не предусматривает, никаких личных выгод. Никакой борьбы за плоть, кровь и вечную жизнь. Говорю, что даже любить, не то, что жить, любить невозможно без веры в небытие. Бог с ума людей сводит, зацикливает на самом себе, лишая любви. Вот такой город высвечивается сквозь листы. Мосты. Листы - мосты. Нет никакого смысла жить, если нет небытия. Потому что любить невозможно. Просто хочется уснуть от этого кошмара, в котором мое отражение в каждом окне; в окне сторожки, черном окне машины за дверью, из двери выглядывает. Хочется уснуть, не жить, а уснуть от этого кошмара с верой в Бога. Самое главное, что небытие не зависит от Бога, т. к. его нет. И даже водка от этих мыслей действует отрезвляюще, успокаивающе, т. е. как отдохновение. Сейчас смотрел (душ) трубы, на которых я вешался прошлое дежурство в душе, не повесился - лампы там слишком гудят. Все направлено против Бога, т. е. небытие признается этим. И жизнь получает хоть какой-то, хоть относительный смысл. Все как мельтешение кошмара, кончающегося ничем. Иначе нельзя жить, говорю, что все мерзостные типы верили в Бога. Должен быть конец, не зависящий ни от кого, даже от Бога. Я сам был некоторое время верующим, пока не понял все безумие этой веры, лишающей человека жизни и прав, т. е. она и он, как по вере, или она и он, как живые люди и конечно, предпочтение живым, будь те хоть трижды святые… Не знаю, кто напечатает (я уже написал) мою книгу, возможно ли это? Да вся человеческая сущность сопротивляется против веры в Бога; что он есть, а меня нет. Мозг этого не выдерживает. То, что я есть, а мира нет. Т. е. не было ни его, ни ее не было, никого, только я со своей бессмертной верой в спасение. Зачем и кого спасать? Главное, зачем это надо, безумие это, безумие. И ламп слишком много дневных в той комнате, раздевалке, перед душем. Без веры в небытие умереть невозможно, но это ерунда, главное – жить нельзя. Я против сумасшедших. На фиг надо это идиотство было мне? Думаю, его нет, но есть бессмертный мир, т. е. смертный. И от этой мысли ликую, что я, как и он живу, люблю, имею право любить и жить и умереть в небытие. Что мне теперь не надо гоняться за подарками, для кого бы они ни были предназначены. Что же это такое есть: «непрерывный суицид»? Суицид должен быть единственным, он же и последним. Не виноват я, что с верой в Бога не могу любить людей, потому что людей я хочу любить. Все теряет смысл; и надпись «HELP!» на стене давно уже потеряла смысл; все теряет смысл; и маска над ней, если нет времени, если нет небытия. И все-таки, довести ее на фоне всего этого до логического конца, вот тогда было бы страшно, на фоне всего этого. И та, и другая истина существуют, одна не зависит от Бога, от человека, потому что есть Бог, другая, потому что его нет. Сейчас выпью стакан, и он очистит мои мозги. Без веры в небытие нельзя жить, нельзя умереть даже. Не знаешь, когда наступит ад, с верой в Бога, когда он наступит. «Курение сокращает жизнь человека». Человека? Они, как люди (если небытие) и как силы (при Боге), конечно же предпочитаю людей, нежели как каким-то бойцам. Я – атеист, так надо назвать книгу. Что я бегал и носился с этой идиотской верой, что человек, лишь сие, лишь боец и только поэтому имеет ценность. Конечно же, предпочитаю людей некому мифу, люди хоть являются людьми в реальности. Это что же за мясорубка такая, Молот Небес? Я испытал до конца эту веру и более не считаю себя верующим. Я должен знать, что завтра проснусь в этом мире, а не в том, в этом мире, в котором жил он, либо вообще не проснусь, как он. Если водка ядовитая. И никакого другого мира нет и нигде нет, как здесь, только здесь, где жил он. И после того, как отомрут члены, и будет небытие. Потому что любить невозможно без небытия, а только требовать. Требовать, требовать, требовать. Не нужно было выдумывать Бога. Жизнь одна и никакой вечной жизни там не должно быть. Иначе нет смысла в капающей воде потолком, за дверью и каплями за окном, в окне, на подоконнике. Вечная жизнь – это то, что лишает смысла всякое бытие. Горел завод в окнах. Такие же капли в воздухе, везде, как сейчас. Срываются капли о подоконник. Иначе быть не может. Небытие не зависимо от нас, вот и все. Так и должно быть. Не хочу верить. Мир один и после него покой. Все как можно полнее описать в так называемом романе. Небытие – свет, снимающий головную боль. Вечную головную боль. Вечность головной боли, и дающее смысл всему. Любить невозможно без небытия. Никакой встречи не будет. Нигде. Я не хочу верить в то, что после смерти есть жизнь, все обессмысливается, обесценивается. Не могу не любить. Потому что не могу не любить. Бог враг человека. Человек хочет быть сам по себе. Бог призывает к войне. Навязывает войну. Создал человека и заставляет его воевать, несмотря на то, что человек не хочет воевать, а хочет, чтобы не было Бога. И тот созданное оставил в покое, человека, который и без него обойдется, без Бога и дьявола, не нужны они ни на грамм, без них лучше, без них правильнее, без них есть только люди и смерть. Поэтому Бог является врагом. Верую, что его нет и, никогда, не было. Т. е. верую не в жизнь, не в вечную, а в здешнюю. Не в вечных людей, а в здешних. Ищите и не найдете на ваше счастье. Но оно, небытие, есть. И никаких снов после не будет. Пусть все человечество верит в Бога, я не буду верить. Зато, теперь, черный – успокаивающий, а белый - не нужен. Черный - даже, чуть-чуть успокаивает, а белый - не нужный вообще, от него глаза неистово режет. Оно (небытие) не зависит от нас и от наших мыслей, это самое главное, без веры в это не знаю, как жить. Это истина, небытие, нет Бога. Я с ума сойду! Ведь тебя нет. Столько времени прошло! Господи! Полосы по дивану с потолка. «Да разве жаль!» Они все капают и льются, полосы по дивану, по столу капают. Да, после ничего не будет. Не надо было выдумывать Бога, его нет. Есть смерть, и смерть означает ничего. Ничего от этих рож в магазине оценивающих. Ничего означает пустоту, нет. Конец всему и всем, независимо, хочет он или нет. Обломилась ваша вечная жизнь. Нет Бога.
Нет такой лампочки, которая не осветила преступление. Нет места на асфальте, не которое не наступил бы подлец.
Стать таким же безразличным, как прохожие в автобусе, стать таким же безучастным, как прохожие в автобусе, не привлечь к себе внимания, не задеть окружающих, никак не отреагировать, отвернуться к окну, рассматривая букву, светящуюся букву, или фонарь вдалеке, пусть за спиной убивают, пусть убивают. Если нельзя быть честным, то кто же будет спрашивать, чуть больше, чуть меньше подлости, а там, глядишь, и совсем простят, да кто же будет требовать того, что было не по силам. Рассматривать фонарную лампочку, сказав: на все наплевать. На все наплевать, на все. И успокоиться; да и все умрут. Плевок в лицо, по лицу уставиться в окно, рассматривать фонарь в дождике. И все равно я честнее всех вас. Я опять видел сон, рушились зубы во сне, крошились зубы.
Не существует общего правила для всех событий, потому что для каждого из ста одно и то же правило, один и тот же закон. Не выводится одно из другого. В одном доме один и тот же закон навсегда. В одном доме происходит одно и то же всегда.
В домах окна, а в окнах добрые, добрые люди на кухнях. В троллейбусах из окна, тоже добрые люди. Из окна в окно живые люди на кухне. Всего-то что терять – это добрых, добрых людей на кухне, всего-то, что терять. Всего-то, что терять – жизнь.
Я видел в окне свет. Свет в окне. А в окне человек, доводящий свое наказание. Эксперимент наказания, до забвения всего себя, до забвения боли, до полного одиночества. Человек, дошедший до полного наказания себя, эксперимент одиночества, эксперимент наказания и небытия всего живого. И после этого врачи будут уверять во всепрощении грез, о неизменности снам, в мечте о спасении рая, своей сущностью будущей жизни. Возлюбил каждого до полного отвращения к себе.
Ночью приступ; одна сторона мозга за другую, паралич. Правая сторона мозга стянула. Слева были «Бедные люди» Достоевского, справа шум то ли радио, то ли телевизора, которого не было, а прямо местность, на которой что-то случилось, стоит местность. Так как Бог есть, то должна быть реальность, иначе все мои действия не имеют смысла, не имеет никакого смысла ни добро, ни зло, если все моя фантазия. Т. к. есть Бог, следовательно, есть добро и зло, следовательно, добро для кого-то, следовательно, должно все где-то происходить, должна быть местность, помимо моего сознания, независимая от моего сознания (не я), местность, подчиненная добру и злу (т. к. есть Бог), т. е. реальность, т. е. место, где все это происходит, где спасают и наказывают, которое было до меня и будет после, которое не я, т. е. объект, к которому можно применять зло или добро, т. е. реально, где все это происходит. Т. е. дома, окна и люди, т. к. есть Бог. Т. е. добро и зло существуют, как реальность, невозможны без реальности, реальность невозможна без добра и зла. Т. е. есть Бог – есть смерть.
Человек, отнимающий жизнь у другого, совершенно холодная ночь. Человек, убивающий, ледяные лампы, и они есть, и они живут, совсем ледяная ночь, видит и отнимает жизнь и живет в тех же общежитиях, по тем же улицам, те же стены и те же лампы, по тем же лестницам ходит, через тот же холл проходит знакомый. Ледяная ночь живет один раз, наступает сейчас, живет сейчас, берет сейчас, те же проемы окон в стене, квартиры, общие постройки, общая улица, общая одежда, общие лампы, один раз, общий холод, обувь, потертые столы. Общие деньги, в общие стельки, один раз, всего-то живой щенок выздоравливает животом, один раз на общие доски, половые доски. Глаз и шарик, один раз. Общая земля, общий дом, холодный пот, холодная земля, общая ночь, земля, все общее, все дома, загоревшихся окон свет, и ничего другого нет, здесь нет, здесь не будет, один раз. Вышел в подъезд покурить и увидел те же обшарпанные белые стены, белый шершавый потолок, тот же лифт, вышел в подъезд покурить и увидел тот же бывший потолок и время, и его нет, и я жив, увидел, что я жив и тот же, и все тот же, и лестница на этаже. И я жив и все тот же. Надписи, забеленные на стене. Вышел в подъезд покурить по кафельному полу, наступил и понял, что все тот же. Глаз и шарик, лестничный подъезд. Неизбежное знаемое. Я осужден на двоих этими снами. Этими людьми, как холодная ночь, дневными лампами в общественных местах…
Что-то там насчет «волшебного фонарика», разукрашенного под новый год. Гирлянды, под потолком фонарики. Не зажгли свечку… Кому нужен этот разукрашенный каркас, кому нужно то, что в нем светится разукрашенное, никому. Кому нужны все эти разукрашенные чудеса, есть лишь каркас, а до того, что в нем, не может быть никакого дела, никому и нет дела, есть лишь фонарь. И все это бред и ложь. В этом состоянии все предновогоднее время и после; фонарь над кроватью, под потолком, на проводах фонарных, троллейбусы железные, сбербанк, дом, стены. Троллейбус, стекла троллейбуса, до самых звезд. Все их взгляды, людские глаза, как продают в палатках сладости. В троллейбусах взгляды, смотреть в упор на всех. Так все было под новый год.
Все улицы, все дома бездонной черной ямой, его нет. Я иду по улице, освещенной фонарями дороге, иду, освещенный фонарями, а его нет. Заглядываю в окно освещенных людей, а его нет, все бездонной черной ямой, иду мимо остановки, а его нет, училище военное, там люди, в окнах дневной свет, фонари за забором плац освещают, а его нет. Где он? В бездонной черной яме, а они выходят из этого училища к толпящимся на остановке и у входа особам, а я иду, все преступления совершаются под белыми фонарями, дневной свет, потому что я иду по улице, освещенной ими, все дома, люди в них сегодня видны насквозь. Все происходит под белыми фонарями, потому что я иду, я жив, и эти курсанты, с ними говорящие люди на остановке и кучками по дороге, под лампами. Такое состояние по ночам, когда темно; училище, курсанты, фонари без свечек, выходят и идут и все умрут, фонари без свечек. Страх, что жизнь проходит под белыми лампами, что люди имеют смысл и цели, что все умрут и что с этим ничего не поделать, что можно все. Страх, что у всех есть, куда идти, страх одиночества, одинокого, страх, что все позволено, страх изнасилованной под белыми лампами, фонарями, что все можно, что все умрут и ничего не меняется, страх на остановке, освещенной площадке, что это один. Что ничего не меняется и есть только сейчас, реальность. Последний мистический страх, что позволено все и всегда было позволено. Страх одинокого, вне логики. Страх, что все это знают и страх, что они это видят, и страх, что это ад, единственная реальность, страх; что это и есть то самое, что так было всегда, есть всегда и сейчас горят черные лампы и черная пустая яма на его месте. Последнее время на кухне до двух ночи смотрел сквозь окно на пустую улицу, понимал, что может пойти человек, пройти, понимал, что нет окна, ничего нет, кроме белой улицы, ночи, окна, стекла, улицы, понимал, что нет никаких преград, никакого страха человека, если появится здесь, в пустоте, и ничего нет нигде, такая же площадка и ничего нигде нет, ничего не разделит. И так несколько раз смотрел из окна, без света, что кто-нибудь пройдет по улице, темно, белое все от фонаря, серое сквозь окно. Ничего не разделит, ничего не помешает, светом от фонаря, неподвижный всю ночь, все тени от всех неподвижных предметов на плоскости, и есть только такая же плоскость, и кто-нибудь неподвижно, из ночи в ночь.
Когда стоял у здания в окнах. Под зданием. Под окнами. В каждом окне, горящем белом окне. Постройка. Под самыми окнами один, здесь. «И земля смердила до самых звезд». Смотрел на далекие окна-звездочки. Стоял и смотрел на эти окна, на это здание в белых лампах, а вдалеке далекие окна звенели недоступные, ненужные окна звенели, ненужные окна. Его уже нет, в близких горит белый свет, подлость на подлости, и понимал, что «земля смердит до самых звезд». Нет снега, сквозь мороз, на котором снег, до самых звезд. Был пьян и смотрел на это здание, на эти окна, один, здесь. Пожалуй, и все события.
Лампады окон всеобщего прощения, всепрощения, общего прощения, далекие окна всепрощающей любви, далекие окна.
Параллельность мира, страх параллельности мира, параллельность окон, параллельных ледяных комнат, леденцовых ламп, двойное дно, двойная бездна, окном наружу, нечеловеческой свободы страх. Того, что все должно быть по-другому, тому, что здесь могло быть. И предстоит быть сейчас. Скрежет зубов, больше времени не будет. В этой комнате моего самоубийства, страх абсолютной свободы. Убитый младенец топором, абортом, бесчувственно убитый топором младенец, разрезанный топором, абортом. Простым абортом, все могло быть иначе, в этих комнатах, стенах, самоаборт бесчувствия, бесчувствие, как совокупление в этих стенах со случайной женщиной, акт зачатия беззакония. Выпил, от трети стакана водки рождается сознание в муках и спазмах, в мышах головного мозга. Существуют лишь параллельные пути, от того и холоднеют ноги. И пол в белых лампах, и стены в белых лампах, и потолок в белых лампах, надо же как-то заканчивать то, что начал сам, и пол и стол. Идите все своей дорогой, идите все своими дорогами, ибо у каждого своя дорога, ибо нет дороги, не бывает дороги для всех. А мне надо вешаться. А меня надо вешать. В этих лампах, самому или с чьей-то легкой руки, с чьей-то помощью. Вешать меня в этих белых стенах, в этих белых пол и потолок. Мне надо вешаться. Меня надо вешать. Меня надо вешать, как это смешно, не сейчас. Что-то еще не сделано, знаменательное. Только непонятно, что. «Каждому валенку свой фасон. Да я сам знаю тысячу реальных потех». Мне не быть Башлачевым, да и не нужен он мне. Могло быть все и без него. Где бы достать такие таблетки, что выпиваешь и спишь, засыпаешь на фиг, здесь же, на диване, засыпаешь тихо, мирно, без вопросов, без забот. Я стою за то, что они существуют…

…Я здесь ходил по этим улицам, через эту проходную, через эти улицы, по этому полу, на этих стенах и стеклах. Я ходил в этом магазине, мимо кассы, встречал людей. Мимо людей, выходивших из проходной, из стеклянных дверей, заходили и стояли, ходили то же, просто он был жив, просто он ходил здесь. Это я ходил здесь, смотрел на машины, просто он был здесь, ходил, смотрел на машины и все смотрели на стоящих людей, магазин, на стены цеха. Это я ходил здесь.
Коммунизм – мир, которого больше нет. Коммунизм – это пустые ворота, черные открытые стекла дверей, пустых дверей, за черной дверью стекла - пустота, черная пустота в проеме на улицу, в окнах, в проеме за углом, в углу. Коммунизм – где был и чего больше не будет. Коммунизм – это черные пустоты под столом, под стулом, это черная пустота вместо одежды, вместо штанов, вместо шуб, вместо шапки и сумки, черная пустота.
На улицах холод, а на лицах – приговор, степень наказания, застыла степень наказания, отношением к смертной казни, к наказанию, к гильотине, степень участия отношением. Коммунизм – мир, которого не существует, нет, не будет. Мир, в котором нет места для старого мира. Мир, в котором нет места для того, что было. Мир, которому нет дела до того, что было, до того, что есть.
Черный вокзал, далекий бетон, жизнь пройдет, далекие окна, черный вокзал, далекие окна.
Оказалось наоборот, не кучи снега ничтожней пинать ногой, а наоборот, мимо мерцающих, светящихся окон навстречу, а наоборот. Мимо черных окон, черные окна, мимо жилых окон, обитаемых светом, людьми, а наоборот. На серую непогоду, мокрую сторону, стену, а оказалось наоборот. Мимо черных окон, мимо места преступления, а оказалось наоборот. Мимо черных окон, мимо дневных ламп, мимо черных, мимо места преступления, мимо черных проемов, мимо черных окон, дневных ламп, мимо черных проемов, место для преступления. Мимо черных окон, мимо мытых стекол.
Ленин гордо шагает в пустоту, прямо со стены в пустоту, на пустоту, ступает прямо со стены на пустоту. Мир, которого нет, в мир, которого нет, на мир, которого нет, ступает со стены на мир, которого нет. Туда, куда нет. Как Ленин, шагает со стены туда, куда нет. Ленин шагает на незаложенный фундамент стоящих и ныне зданий. Гордо со стены, прямо. Ленин гордо шагает, гордо в город, шагает в город, которого нет.
Далекие фотографии воспоминаний, ничего не изменилось с тех пор, все такое же черное, все такое же одинокое, все такое же покинутое. Далекие фотографии на стене; везде так же. Ночью страх жить без сердца, жить с остановившимся сердцем, то мгновение жизни, когда сердце уже остановилось, жизнь без сердца.
Выпадающие осадки, атмосферные осадки, приятный запах, занесенный с хлебозаводов, вагонные вокзалы.
Бог, рядом с белым светом в центре черного неба. Бог, под белым светом в центре черного неба, рядом с белой лампой в центре ночного неба. Бог, видевший всех.
Какой-то камушек, какие-то окна, какая-то замерзшая земля, какой-то автобус.
Коммунизм, как могли бы жить. Ленин шагает пламенно, в никуда, со стены на замерзшую землю, планету. Ленин шагает пламенно на застывшую землю, замерзшую планету, в никуда, как могли бы жить, прямо с замерзшей стены. Ленин шагает пламенно в коммунизм, в никуда, на планету. Ленин шагает пламенно в никуда, с холодной стены. Коммунизм. Ленин шагает пламенно со стены на заснеженную, замерзшую дорогу, безжизненную дорогу, останется пустая улица и Бог в черном небе.
И в небытие нужен Бог, чтобы кто-то знал порядок, чтобы кто-то помнил, чтобы кто-то понимал, понял. И в небытие нужен Бог, чтобы кто-то знал, понял, и в коммунизме нужен Бог, чтобы кто-то помнил, чтобы кто-то знал, чтобы кто-то видел, чтобы все было правильно, как правильно.
В пустом окне белый цветок, мокрая улица, с хлебозавода ветер, сытный запах нес ветер, несло ветром сытный запах, сытным ветром, как прежде, с хлебозавода запах, принесло сытный запах ветром, как прежде. А в окне, пустом окне, белый цветок, мокрая улица, пустое окно.
Окна в домах на горизонте переливаются, то ли ад, то ли рай, то ли просто люди живут. Огни домов на горизонте, горит в окнах свет, в окошках теплых, все спадает, все вернется.
Кровожадный запах готовящейся пищи из окон, кровожадный запах приготовленной пищи из окон, кровожадный запах пельменей из окон, кровожадный запах хлебных булочек. Красота спасет мир, все едино.
Ленин шагает на пустую улицу в мир, которого нет, на пустую улицу в мир, которого нет, прямо со стены фотографии.
«Домой» не вернулась, ни в какой «домой» не вернулась, воспоминания, подвешенные на стене, тепло, подвешенное на стене, пушистый снег, юность и пройтись погулять. Фотографии, подвешенные на стене, повешенные на стене. Ни в какой «домой» не вернулась, пушистый снег, так рядом, всего-то шаг, шаг до дома, до того, чтобы потрогать, померзнуть, встретить, вернуться, вдохнуть, выдохнуть, почувствовать, что все будет не таким, как у всех.
Как было грязно, что не заметил дождь за окном, пополз дождь по стеклу, за окном, за стеклом. Прежний мир, все бы изменил, вот он, прежний мир, все бы исправил, как бы все исправить, рукой, пальцами дотянуться, потрогать, как бы все сделать, как бы все изменить, как бы все поправить, как бы зажить, как бы все знать, кабы знать, как бы так. Видеть можно, а пойти нельзя, а помочь нельзя, почти то же, что слышать можно, а ответить нельзя. Прежний мир меня не видит, старый мир меня не слышит.
Где тот правитель, который поставит все на свои места. Он уже идет, «протягивает палец» и указывает нам свое место.
На замерзших лицах пожизненное ожидание, еще чуть-чуть и коммунизм, на оледеневших лицах, на замерзших лицах ожидание, пожизненное ожидание, еще чуть-чуть и коммунизм. На лицах ожидание коммунизма, еще чуть-чуть. На каждом лице ожидание счастья, на каждом замерзшем лице ожидание счастья в глазах, ожидание счастья, еще чуть-чуть, ожидание счастья, как должно быть, в каждом движении в автобусе, в троллейбусе ожидание коммунизма.
Смерть – это по крайней мере конец для того, что было здесь.
Вот здесь горит свет, лампы, люди ходят, оделись, одежда и ходят, мокрый пол, все было. Что же это было и зачем все это надо, если этого нет? Точно ли есть Бог? Тот, который поможет, чтобы сейчас не было плохо. А то, что он не видит, то, чего нет, стало картинкой, фотографией. Не все ли просто от неимения возможности пожрать? Все стало фотографией, прямоугольником на стене, на котором дома. Холодно, прозрачно и замерзла земля; прямоугольная картинка на стене, все лишь от невозможности достать, тот Бог, который поможет здесь, чтобы не было плохо, а картинка того, что случилось – на стене, того, что не изменилось, не получилось. Пожалеть, понять, простить, не получилось здесь, помочь, согреть, уже не получилось здесь. Чтобы осталось так подольше. Бог, что сделает, чтобы было так подольше. Просто картинка. Так оставайся все как есть, дольше, подольше, а что не получилось - то просто картинка, фотография на стене.
Встать, да прямо шагнуть в эту проекцию на стене, через стол поставить ногу на снег, сапог на взъерошенный снег, шагнуть и пойти, как ни в чем не бывало, просто и свободно, просто и легко, как есть, пойти по снегу и положить руку на стол, пройти мимо рядов консервов, ведь никто ничего не видит, пройти мимо по гранитному полу, жестяных кругляшек, рядов. Пусть все остается, как есть, серые здания пусть стоят. Серых бетонных зданий мимо. Продавцы и покупатели, железные клетки, контейнеров решетки, продавцы и покупатели, ничего не изменилось с тех времен.
Знакомые здания, потому, как было куда идти. Чернеет то, куда не наступить, не шагнуть. Легкий страх от спрятанного в кармане сырка, уворованного. Восторг, что теперь можешь все, что так могу все. Восторженный страх от спрятанного в кармане сырка, пронесенного мимо кассы, что теперь можешь все, что так могу все, до звездного неба, легкий страх в магазине, страх, что можно все, если сделал это, могу так все, обманчивый восторг реального страха, уворовать, пока никто не видит, оставив белую стену, что теперь можно все. Чернеют предметы на снегу, чернеют стекла пустотой, чернеют решетки металлоломом, как железные вышки и мостики, как черные деревья, как железные… как конструкции из железа, как поезда вкусные и теплые, как фонарные столбы, как уворованный шоколадный сырок на морозе, теплые и вкусные.
Ничего в этом мире нет, то что думалось, что мечталось, то что виделось, то что чувствовалось, то что было, что помнится, ничего в этом мире нет, то что узнавалось, то что сверкало и радовало, то что дозволялось, то что вспоминалось, ничего в этом мире нет, то что теплело, то что грело, заботилось, добрило, ничего в этом мире нет, светинело, ничего в этом мире нет, возвращаться к тому же, всегда возвращаться к одной и той же стене.
Как белый рассвет за окном, как белые лампы за окном, приятное, как белые лампы за окном, как белый рассвет за окном, холодные, как белый рассвет за окном. Чернеет, как белый рассвет за окном.
Черных стен, черных стекол, прозрачных стекол, за прозрачным стеклом белая улица, за стеклом черного окна, проема окна, белая улица.
Умирать от голода, расписывая, как вкусно было бы, как хотелось бы, как сладостно, как приятно. Как вкусно, как здорово было бы поесть, как здорово было бы пожить, как здорово было бы пройтись, как здорово было бы положить в карман, почувствовать запах и тепло, прикоснуться. Как здорово было бы поесть, расписывая то, что так хочется, когда голоден, то, что выглядит таким сладким, выглядит таким живым, желание. Хочется любить, то, что хочется съесть, там, где нет места. То, что манит и приятно сверкает, тянет, и то, чего нет, чего не будет. Умереть с голоду. На самом деле умирать от бесчувствия, то, что сверкает, манит теплым чувством, на самом деле умирать от бесчувствия. О том, как вкусно там, чего нет, как здорово здесь, где нет. Где тепло, как лед, где нет. Как вкусно поесть, то где нет, когда нет, как здорово увидеть, когда нет, потрогать, когда нет, как здорово пройтись, когда нет. Как здорово увидеть, когда нет, прикоснуться, когда не прикоснуться. Как здорово ждать, когда нечего ждать, когда нет. Коммунизм – это еще и лютый голод, ледяная жара. Что было, как возможным, единственный раз.
Здесь так счастливо, а там так темно и холодно, здесь так темно и холодно. Здесь так страшно, а там так счастливо, так счастливо, а здесь так неприятно, так далеко, так темно. Там все знаешь, там тепло, там неизменно, там радостно, на фотографиях. Там просто, там знакомо, там рядом. Здесь так далеко. Там так красиво, так тепло, счастливо, там так живо, там так близко, там так вкусно, там так можно потрогать, там дыхание, волосы, там ко всему мог прикоснуться, там никого нет, а здесь так страшно, здесь так страшно, ушел туда, где страшно, а могло бы быть так радостно, а там так страшно, там так пусто, как покинутое место, где еще осталось тепло от «прикасался», где еще осталось то, на что глядел, проходил, прикасался, то, где проходил, как только что покинутое место, как только что стеклянная дверь, ушел туда, где так холодно и страшно, как только что покинутое место со следами того, как радостно. Там как больше не будет, как все осталось, а могло быть так радостно. Над головой витают воспоминания, не принадлежащие земле. Здесь так страшно, столько всего произошло с тех пор, как был на этой улице.
Мокрое, сырое за окном. Мокро за окном, сыро за окном. Ничего не могу сделать, ничего не могу изменить, ничего не могу сделать, потому что ничего, сырой снег за окном.
Окна домов очень красивы ночью, в полной темноте, так интересно на них смотреть.
Белые лампы на автостоянке, как давно покинутое место, как страх смерти. Белые лампы одинокие, как покинутое место.
Сегодня на работе смотрел из окна коридора на дорогу, когда пойдут люди на проходную. В пять часов уже темно. Смотрел на дорогу. А дальше видны окна, горящие желтые, теплые окна девятиэтажки. Большие окна совсем рядом, а далеко светятся теплые. И цех горит белым светом, белые лампы освещают окна цеха. А в окнах теплых, свет переливается от теплых труб, от теплого воздуха переливаются окна, манящие. Все тяжелее верить, что в них что-то может быть такое. Что-то, во что верить можно, что там все по-другому, что там радостно, что в них все по-другому, за ними, за этими окнами. Все труднее верить, что в этих окнах что-то есть, все труднее видеть это окна. Горит завод белыми лампами, в окнах цеха белые лампы высоко, над потолком, донизу освещают станки и людей. После белых ламп придти бы этим людям в те далекие теплые окна, где согреют и полюбят. Придти бы им после этих белых ламп цеха, работы без жизни, придти бы им в тепло и отогреться. Ведь так холодно, так морозно за пределами этих окон.
Все меньше веры, что в белом свете фонаря кто-то, кому плохо, кто ждет. Все меньше веры, что в белом свете фонаря ходит кто-то, кому плохо. Кому очень холодно, все меньше веры в то, что в этом белом фонаре находится кто-то, кто страдает, кто одинок. Кто один, в белом дневном, среди плоскостей стен, стола и полосок дневных ламп, не верится, что есть кто-то в этом свете. Белый фонарь, как будто кто-то там есть, как будто кто-то там ждет. Белый стон, как будто там что-то живое только что было. Все меньше веры. Как будто там кто-то зовет, что-то живое зовет, кричит и зовет в белом свете.
Не стоит жить, если идешь мимо горящих окон и не можешь зайти в любое из них. Не стоит жить, если идешь мимо теплых окон, а внутри никто не согреет. Никто не захочет и не сможет согреть в этих теплых окнах. Не стоит жить, на холодной улице, если устроено так холодно в теплых окнах, все устроено так плохо.
Кроме всего прочего видел я, что происходит за окнами, горящими так красиво. …Горел белым светом… А ничего там нет, ходят там сумасшедшие люди. Сумасшедший человек занят работой, занятый каким-то делом, ходит в белом свете, как сумасшедший, чем-то занят и что-то делает - вот что в этих окнах. Ходят люди, сумасшедшие люди и делают это. Оказался я там и долго смотрел в ожидании и разочаровании, как два сумасшедших что-то делают за верстаком. Стоял я в состоянии совершенной ненужности здесь, неуместности здесь, неприкасаемости ко всему. Видел, что происходит за этими окнами…