Я еще не дожил до того возраста, чтобы с упоением рассказывать про свое детство.

Самый счастливый день в моей жизни — это когда родилась моя дочь. А может, тот день, когда вместе с женой, братом и его приятелем Эрлом мы поехали рыбачить на реку Колорадо.

Не завидую рыбам. Что может быть хуже, чем твой труп, выставленный на полку супермаркета в какой-то гребаной жестянке.

«Да» всегда стоит говорить как можно медленнее, а «нет» — как можно быстрее. Вот что я знаю наверняка.

Обязательно найдется кто-то, кто сыграет меня после смерти.

Мы тратим слишком много энергии, потому что почти все мы живем, опережая время. Мы думаем о том, что случится на следующей неделе, совершенно забывая, что уже завтра утром можем просто не проснуться.

Очень важно чувствовать, с какой скоростью меняется мир.

Мне нравится прошлое, потому что в прошлом не существовало вещей, которые отвлекали тебя. Не было телефонов, не было компьютеров, и не было даже электричества. Ты был окружен особым сортом тишины, а если кто-то из твоих друзей хотел поболтать с тобой по какому-нибудь идиотскому поводу, ему приходилось отрывать свою задницу от стула и тащить ее к тебе.

Забудьте про религиозные и этнические распри. Нефть и прочие ресурсы — вот что стоит за большинством современных конфликтов.

Главная мысль «Переписывая Бетховена» (фильм 2006 года, в котором Эд Харрис исполнил роль Бетховена. — Esquire) заключается в том, что этой музыке уже 180 лет, а она звучит так, будто создана сегодня. Сценаристы просто хотели сказать: «Зацените это дерьмо, чуваки». Но никто почему-то не заценил.

Жадность и глупость — самая страшная комбинация на Земле.

Проблема большинства современных фильмов заключается в том, что они выходят на экран до того, как их успевают закончить.

Многим кажется, что профессия актера — это непрекращающееся соревнование людей друг с другом. Но для себя я давно понял, что единственный человек, которого ты должен попытаться превзойти, — это ты сам.

Больше всего в моем внешнем виде меня раздражает мой мизинец — вон тот, на левой ноге.

Признание — это не самая плохая часть моей профессии. Но оно не должно слишком глубоко проникать в нервную систему.

Я никогда толком не умел объяснять, зачем делаю то, что делаю.

Сон — мое самое любимое развлечение.

Я пробовал брать уроки игры на скрипке, но быстро прекратил, когда увидел, как моя собака несколько раз подряд в ужасе забивалась в угол — подальше от моей игры. Это было очень честно, и я оценил это. Люди ведь никогда тебе ничего не скажут.

Думаю, если мне придется когда-нибудь перед кем-нибудь извиняться, то это будет Дик Чейни. Я действительно ненавижу этого человека — самого деструктивного человека на планете Земля.

Я не политический активист, но я точно не тот человек, которого можно обвинить в наивности.

Если бы я не стал актером, я стал бы учителем истории.

Мне жаль того времени, когда все о человеке можно было сказать по его шляпе.

Я всегда знал про ГУЛАГ и сталинский режим, но о тысячах американцев, которые в поисках работы приехали в СССР в годы великой депрессии, я узнал случайно — после того, как в 2008 году вышла прекрасная книга «Забытые» (книга Тима Цулиадиса The Forsaken: An American Tragedy in Stalin’s Russia. — Esquire). Если честно, я уже не помню названия того агентства, которое рекламировало условия работы в России, но в начале тридцатых в США даже вышла книга, рассказывающая о преимуществе сталинских пятилеток, и это был бестселлер. За первые восемь месяцев 1931 года более ста тысяч американцев подали заявления, чтобы отправиться в СССР, и десять тысяч из них сделали это. Когда они прибывали в СССР, у них отбирали паспорта, и потом уже никто не мог получить свой паспорт обратно. Они шли в американское посольство, но там им говорили: «Простите, но мы ничем не можем вам помочь, потому что у вас нет паспорта». Мы просто бросили их там.

Мы снимали «Путь домой» (фильм Питера Уира о группе советских заключенных, бежавших в 1940 году из сибирского лагеря. — Esquire) в Марокко и Болгарии. В Марокко было неплохо, хоть и жарко, но вот Болгария — настоящий ад. Этим странным местом управляет какая-то мерзкая шайка, кругом кучи мусора, а по улицам носятся своры одичавших собак. И это в Софии, в столице. Провинция немного чище, но нищета там ужасающая, и ты вечно мерзнешь. Холод там страшный, а если чуть потеплеет, так сразу начинает дуть ветер, причем как бы ты ни повернулся, он дует тебе прямо в рожу.

Проблемы страны начинаются со школы. Когда я учился в третьем, четвертом и пятом классе, у нас был самый настоящий школьный оркестр, и ты мог научиться играть на любом инструменте. Это было нормой, и я, например, играл на трубе. А сегодня в школах нет ни черта — кажется, там даже не произносят слово «искусство».

Мое любимое слово — «свобода». Особенно, когда его выкрикивают.

Вестерн жив. Люди с удовольствием будут смотреть больше вестернов, если Голливуд будет снимать больше вестернов. Но то, что происходит с вестерном, происходит сегодня и со многими другими вещами. «Это никому не нужно», — говорит какой-нибудь продюсер, но на самом деле его слова надо понимать так: это не нужно мне.

Я не тот, с кем можно подружиться за один вечер.

Идеальная вечеринка — это та, куда придут Боб Дилан, Билл Клинтон, Ванесса Редгрейв, Билл Мюррей, Михаил Барышников, Мухаммед Али, Барак Обама, Джейн Фонда, Билл Мар (стендап-комик. — Esquire), Питер О’Тул, Карим Абдул-Джаббар, Йо-Йо Ма (виолончелист. — Esquire), «Дикси Чикс» (кантри-трио. — Esquire), моя жена и, конечно, Дик Чейни.

Если ты предаешь себя слишком часто, в конце концов ты перестаешь быть собой.

Смерть не так страшна — до тех пор, пока она является для тебя неожиданностью. Жить со смертельной болезнью — вот что страшно.

Алкоголь не способен ответить ни на один вопрос.

Иногда так хочется, чтобы кто-то сказал «снято», но все молчат.

В вестерне нет места женщинам.

Когда я вижу себя на обложке журнала, я понимаю, что мир сошел с ума.

Я не верю в Бога, но я верю в Аль Пачино. Если когда-нибудь зазвонит телефон и на том конце меня спросят, не хотел бы я вместе с ним сыграть, я, кажется, просто сойду с ума.

Я понял, что мечты сбываются, когда режиссер Джулиан Шнабель показал Аль Пачино мой фильм «Пока не наступит ночь». Но ничего особенного не случилось. Просто около трех утра по испанскому времени Пачино позвонил мне из Нью-Йорка и сказал, что ему понравилась моя работа.

Ни одна премия не способна сделать тебя по-настоящему хорошим актером. «Оскар» нужен лишь для того, чтобы заставить зрителя прийти в кино.

За последние несколько лет я стал неплохо говорить по-английски — достаточно неплохо для того, чтобы понять, что этот язык никогда не станет для меня родным. Когда я говорю «я люблю» или «я ненавижу» на испанском, так много всего приходит мне на ум, но когда я говорю то же самое по-английски, в моей голове пустота.

Я не вожу машину, и всем вокруг это кажется чем-то экстраординарным. Всем, но не мне.

Когда Коэны позвали меня в «Старикам тут не место», я им сказал: «Послушайте, я точно не тот актер, который вам нужен: я не вожу тачку, почти не говорю по-английски и ненавижу насилие в любом его проявлении». А они засмеялись и говорят: «Поэтому мы тебе и позвонили».

Над моей прической в «Старикам тут не место» смеялись все, а некоторые даже спрашивали, как я не устал носить этот парик. Но вообще-то это были мои собст­венные волосы.

Существует только два фильма, где я держу в руках оружие. В первом, «Пердита Дуранго», я снялся в 1996-м, и это было очень жестокое кино, после которого я зарекся делать что-то подобное. Поэтому, когда 11 лет спустя Коэны пригласили меня сыграть в «Старикам тут не место», я долго пытался сдержаться и не сказать «да», хотя Коэны всегда были моими любимыми режиссерами.

Я никогда не воспринимал Коэнов как двух человек. Когда они работают, они становятся одним целым — монстром с двумя головами. И эти головы рассыпаются в комплиментах друг другу и никогда не спорят. А когда они говорят с тобой, то говорят, как один человек.

Я заметил, что те люди, которых я считаю талантливыми — такие, как Милош Форман, Алехандро Аменабар, Коэны и Вуди Аллен, — работают по одному принципу: я не знаю, что я делаю, я не знаю, как я это делаю, я просто пытаюсь делать это — вот и все.

Главное в кино — это история. Так считают все. А мне кажется, что главное — как ты ее рассказываешь.

В моем детстве было слишком много разговоров о политике и насилии, а мой дядя провел долгие годы в тюрьме, потому что был яростным противником режима Франко. Но мне нравится жить с этим знанием.

В какие-то моменты ты должен наконец определиться со своим мнением. Нельзя всю жизнь прожить посередине.

Когда в возрасте шести лет я появился с крошечной ролью в «Мерзавце» Фернандо Фернана-Гомеса (знаменитый испанский режиссер. — Esquire), там была сцена, где один парень в шутку грозил мне пистолетом. По сценарию я должен был засмеяться, но я заплакал. И тогда режиссер сказал: «Это, конечно, не то, чего я хотел, но мне все равно нравится». В этот день я понял, что с этого момента всегда буду спорить с режиссерами.

Я начал играть в регби, когда мне было девять, и играл до двадцати трех. С тех пор многое изменилось. В мои времена в регби играли маленькие тонкие люди, которые практически ходили по полю с мячом. Сейчас они носятся, как газели, и все это больше напоминает состязание машин. Но регби стало интереснее.

Играть в регби в Испании — это как быть тореадором в Японии.

Иногда я спрашиваю себя, почему я выбрал эту абсурдную профессию и почему не отправился в Африку — спасать чьи-то жизни. Но ответ очень прост: я ипохондрик, а из ипохондриков выходят плохие спасители.

Как и многие застенчивые люди, которые никому не кажутся застенчивыми, я очень застенчив.

Я верю в то, что когда-то люди действительно были маленькими обезьянками. По крайней мере, каждое утро, когда я заглядываю в зеркало, я передаю Дарвину привет. В такие моменты его правота особенно очевидна.

Истинная красота таится в уродстве — вот что я говорю себе каждый день.

Я не сторонник роскоши. Черная икра для меня — это два жареных яйца, картошка и хамон. И все это — на большой тарелке.

Когда-то я был королем вечеринок, а теперь я старик. Пара коктейлей, и больше мне ничего не нужно.

В двадцать лет все мы жалеем о том, что делали в четырнадцать, в тридцать три жалеем о том, что делали в двадцать пять, а ближе к пятидесяти, кажется, начинаем жалеть обо всем подряд. Но вот что я понял: к черту все эти сожаления.

В каждом человеке идет постоянная борьба между тем, кто он есть, и тем, кем ему следовало бы стать. Правда, не все эту борьбу способны заметить.

Наша планета была бы лучшим из миров, если бы все люди были честны в том, что делают. Если я актер, я должен быть честным актером. Но если бы я был водопроводчиком, я, надеюсь, был бы честным водопроводчиком.

Я снимаюсь в кино только потому, что больше ничего не умею.

Кто-то сказал: разница между актером и сумасшедшим в том, что у актера билет в оба конца, а у сумасшедшего только в один. И я с этим согласен.

Самое сложное — это сыграть того, кто еще жив. Это та степень ответственности, которая может запросто свести с ума.

Актеры — как помидоры на рынке, потому что у каждого есть своя цена. И я такой же помидор. Но я тот помидор, которому наплевать, сколько он стоит.

Не хотел бы слишком часто показывать докторам свой пенис.

Я бы предпочел умереть в тишине. Все остальные обстоятельства смерти меня волнуют значительно меньше.

Лучше всего я помню тот день, когда умер мой отец.

Отец ушел из семьи, когда я был совсем маленьким, и меня воспитали мать и сестра. Так что, можно сказать, я получил женское образование.

Люди считают, что если на экране два актера любят друг друга, это означает, что и в жизни они друг друга любят. Никто даже не задумывается, что нам просто платят за это деньги, а на съемочной площадке кто-то обязательно твердит: «Играйте старательнее, ублюдки, я вам не верю».

Кино — это просто кино, до тех пор, пока ты не сделаешь такое кино, про которое все скажут: вот это да!

Быть знаменитым — это такая чушь. Слава богу, в шляпе и очках я по-прежнему могу бродить неузнанным где угодно.

Мне нравится, когда жизнь указывает на малозначительность того, что я делаю.

Я неплохо пою — наверное, потому, что у меня длинная шея.

Иногда я ловлю себя на том, что был бы не прочь иметь тело Брэда Питта.

Хочу, чтобы меня запомнили смеющимся.

Нет, я не Брэд Питт.

Cантана ты или Cмит, мексиканец или еврей, католик или буддист, Богу наплевать на это.

Мой отец был потрясающим человеком, но, как все мексиканцы, он был мачо, и ему пришлось проделать очень длинный путь, чтобы узнать, что такое интуиция, сострадание и нежность.

Музыка — это баланс мужского и женского начал. Женщина — это мелодия, мужчина — это ритм. Моя задача — отправить их в постель, где все, чем они станут заниматься, будет естественным и нормальным.

Когда несколько лет назад умер мой отец, я не включал никакой музыки четыре дня. Для меня это очень много.

Глядя на людей, ангелы плачут, потому что им недоступно то, что доступно нам: ощущение момента. Ангелы существуют в бесконечности и не знают, каково это — открыть утром свежую газету, а потом заметить типографскую краску на пальцах, или снять под столом ботинки и размять пальцы.

Человек, которому от рождения дана свободная воля, гораздо сильнее демонов или ангелов, потому что демоны способны лишь бунтовать, а ангелы способны лишь повиноваться.

Необязательно побеждать всех своих демонов. Главное — бороться с ними.

Твои морщины могут означать, что ты очень злой, очень капризный, очень старый или что ты просто много улыбаешься.

Быть счастливым — это не цель и не приобретенное благо. Это решение.

Большинство людей проводят жизнь в плену, потому что живут лишь будущим или прошлым. Они отрицают настоящее, хотя настоящее — это то, с чего все начинается.

Жизнь — это ожидание. Ты жив, пока ты чего-то ждешь.

Если бы у меня был собственный телевизионный канал, первое, что я показал бы — это рождение ребенка.

Микрофон, гитару, карандаш и все, что у меня есть, я использую для того, чтобы заставить людей поверить в то, что божест­венный свет есть даже в ДНК.

Духовность — это вода, в которой нет никаких примесей, а религии — это пепси-кола, кока-кола, вино или просто пиво.

Религия не поможет тебе в пустыне.

У меня постоянно возникают проблемы с прессой и телевидением. Особенно когда я говорю, что хочу жить без трех «п»: политиков, проституток и папы римского.

Пиво, грузовики и религия продаются сегодня в мире по одной и той же схеме.

Я не знаю, каково это — подставить другую щеку. Я не верю в насилие, но я верю в ответное действие.

Мир никогда не наступает от падающих бомб.

Иногда мне кажется, что для того, чтобы человечество почувствовало единство, нас должны захватить пришельцы.

Надеюсь, у нас больше не будет ни одного Буша.

Сэр Пол Маккартни, сэр Мик Джаггер и сэр Элтон Джон были возведены в рыцари королевой Елизаветой. А я был возведен в рыцари Майлзом Дэвисом, Бобом Диланом и Уэйном Шортером (знаменитый американский саксофонист. — Esquire). Так что о титулах, раздаваемых Елизаветой, я не беспокоюсь вовсе.

Хорошая музыка — как татуировка, нанесенная прямо на мозг. После того как ты услышал ее, тебе от нее уже не избавиться.

Совершенство достижимо. Посмотрите на Штеффи Граф. Турнир Большого шлема она выиграла 22 раза, а все остальные — не больше восьми.

Если ты можешь тронуть сердца в Африке или Японии, ты уже никогда не будешь в этих странах простым туристом.

Сердце можно понять только сердцем.

Музыка режет глубже, чем нож.

Я до сих пор не осознал, что физика в моей жизни — это серьезно.

Мне повезло: в учителя мне достались добрые, терпеливые и интересные люди. Студентам, которые посещают мои занятия, повезло гораздо меньше.

Обучение в СССР дает тебе беспрецедентную глубину знаний, но при этом ты даже не успеваешь задуматься, что из этой глубины иногда нужно выпрыгивать, чтобы осмотреться по сторонам.

На русские письма я отвечаю по-английски — просто потому, что обменял русскую клавиатуру на британский паспорт.

Я на сто процентов чувствую себя тем самым «рожденным в СССР». Но, судя по тому, как развиваются дела в России, в СССР я и умру.

Со своей женой я познакомился уже за границей. Для меня очень важно, что мы оба русские: я не понимаю ее только в 50 процентах случаев.

Я поддерживаю отношения с другими русскими в Манчестере. А также с британцами, голландцами, украинцами, бразильцами, французами, итальянцами, пакистанцами, индийцами, шведами, тайцами, китайцами и еще с дюжиной других национальностей.

Не так уж важно, где ты работаешь. Запад, восток — это просто стороны света. Но есть, конечно, региональные особенности: в Британии, например, никто не вмешивается в твои дела.

Спрашивать меня, при какой ситуации я мог бы теоретически работать в России — некорректно. Теоретически — ни при какой. Я все-таки экспериментатор.

Я спокойно отношусь к тому, что российские журналисты называют меня «русским ученым», хотя работаю я в Англии. Хорошо уже то, что не забывают слово «ученый».

Когда я получил Нобелевскую премию, мои родители, кажется, даже не удивились. Ведь все родители думают, что их ребенок самый-самый. Насчет своих дочек я точно не удивлюсь.

Из того, чему меня научили родители, самое важное, что вилка всегда в левой руке, а нож — в правой.

Я бы хотел научиться играть на пианино. То есть я играю, но я хотел бы играть так, чтобы меня можно было слушать.

Не надо концентрироваться на неудачах.

Никогда нельзя доводить отношения до того, чтобы тебе приходилось разрывать их. Нужно подвести к тому, чтобы люди разрывали отношения с тобой сами.

Я готов тратить любые деньги на то, чтобы купить немного свободного времени, но сегодня его можно лишь взять взаймы. Потом все равно придется отдавать.

Мой идеальный день — это когда к вечеру сделано нечто, чего до тебя никому не удавалось. Например, ты научил своего ребенка считать до двадцати семи или сделал самый маленький в мире транзистор.

Не так уж и важно, кем именно работать, лишь бы начальников поменьше.

Я не делю жизнь на работу и отдых. Дома я всегда про физику думаю, а на работе вообще душой отдыхаю.

Человек смертен, и к этому я отношусь с надеждой на лучшее.