невероятно
я разглядываю твои новые фото
где ты обнимаешь кого-то
точно так же как и меня год назад
и не могу поверить
что из «я никогда тебя не оставлю»
мы так быстро превратились
в «привет, ну как ты там?»
а мы ведь когда-то спали в обнимку
представляешь?
подумать только.
-пальца о палец не ударил
чтобы оправдать мою любовь
-разве ты меня любишь?
-разве ты не замечаешь какая я злая
злюсь на себя
что не могу отказать
ни в чем
зависимость
вредная как привычка
я приросла к тебе
розовыми поцелуями
(с).
Что, если мы родные души? — спросил я себя мысленно, пока она плакала. — Что, если мы всю жизнь искали именно друг друга? Мы соприкоснулись, ощутили на момент, какой может быть земная любовь, и что, теперь из-за моих страхов мы расстанемся и никогда больше не увидим друг друга? И мне придется до конца дней своих искать ту, что я уже однажды нашел, но испугался и не сумел полюбить?
я напишу об этой любви три тома
в каждом слове – соль, в каждой точке – кома
в интервалах абсолютная нежность невесомая
мою любовь примут в каком-нибудь издательском доме
и потом девчонка юная, счастливая и смешная
будет читать это, забравшись в кресло с ногами
поздним вечером что-то под нос себе причитая
моргая глазами влажными, не веря себе самой
«как же знакомо мне все, боже мой»
или та. у которой книжка моя торчит из сумки
заменяя все алые и белые паруса
где невозможно найти ни телефон. ни таблетки
когда нужно позвонить маме и когда болит и кружится голова
девушка быстрым шагом идет сквозь снег
губы и щеки обветрены
плакала часа два назад, целовалась в обед
она пьет кофе одна в кафе, глаза совсем красные,
вспоминается летний зной, еле внятно шепчет
«как все знакомо, боже мой»
а та другая, которая сильная и стальная
как она смотрит, как она врет всем подряд
что камень внутри навсегда останется камнем
и острым как ножики, в спину вросшие, сросшиеся
даже она, закрывшись в своем кабинете
будет реветь и губы кусать до боли
чтобы ничего не услышала секретарша
потому что все что написано в этой книжке
словно списано с нее самой, повторяет
«почему мне так все знакомо, боже мой»
мама, мое сердце окрашено в ярко-красный
но для своей любви я не могу решиться на цвет и звук
кому-то еще чужая, кому-то уже родная
с каждым восходом зимнего солнца
я замыкаю круг
у меня внутри живет огромное соленое море
которое бесшумно периодически выходит из берегов
почему когда я хочу кричать – зашиваю рот
когда хочу убежать – остаюсь на месте
мама, ты всегда говорила мне
что любить кого-то – значит жертвовать
а оплакивать все беды как мертвых – грех
я боюсь говорить о тебе и боюсь говорить с тобой
из зимы так непросто вырасти
моя любовь родилась зимой
К женщине как-то пришло настоящее счастье.
Оно, как и люди, имело глаза и уши.
Назвало мужское имя, сказало: “Здрасте!” —
И вдруг оказалось, что больше никто не нужен.
И то, что казалось сложным, вдруг стало просто.
И все, что не нравилось, вдруг оказалось нормой.
А разве бывает счастье чуть выше ростом,
Без глаз с прищуром и с носом не этой формы?
И женщина бросила в счастье душу и тело.
Ведь страсть безрассудна, покуда она живая.
Но счастье, наверно, чего-то еще хотело,
О чем-то другом мечтало, — и так бывает…
Теперь она бродит по паркам и магазинам,
Пытаясь к поломанной жизни найти запчасти.
Не редкость мужчины. Повсюду сейчас мужчины.
При чем тут мужчины? Огромная редкость — счастье.
когда терпение истончается до натянутой паутины,
и к безнадежности не подобрать подходящего антидота,
автор пишет про то, как реки весной разламывают льдины,
и это значит "я так хочу изменить во вселенной хоть что-то".
страх обнажаться - слова означают не то, что они означают,
внутри не то, что снаружи - и это может быть непонятным.
автор пишет про посиделки за кружкой горячего чая,
что переводится как "я люблю тебя жарко и необъятно",
и добавляет строчку про облепиховое варенье,
что означает "прошу, скажи, что ты меня любишь тоже".
меланхолия может скрываться среди лепестков сирени,
а в птичьих перьях - крики отчаянные и истошные.
ты раскладываешь ключи на самых видных местах и веришь,
что их заметят, найдут тот смысл, который действительно дорог.
но никто никогда не заходит даже в открытые настежь двери,
максимум - пробегутся по коридорам.
твоя дочь ещё станет женой отличного парня
если он не утопится спьяну в горячей ванной
если он не умрёт под дверью в одной из парадных
если он доживёт и потерпит хотя бы до завтра
твоя дочь ещё станет последней стервой и шлюхой
если он ей покажет судьбу тополиного пуха
если он ей расскажет одну из своих историй
если он её свозит в Питер, потом на море
твоя дочь ещё станет святой, почти Магдалиной
если он обнажит для выстрела сердце и спину
если с ней засыпая, хотя бы раз с ней проснётся
если он убежит под утро и не вернётся
можешь плачущий серый тлен
отпустить на ветер
твоя дочь не станет никем
если его не встретит
Тебя я вчера увидел. Окаменел и отжил.
Ты стала такой красивой, веселой и озорной.
Все тело мое пронзило безудержной острой дрожью,
Но я же теперь не смею к тебе прикоснуться рукой!
Ты весело хохотала и мялась на тонких ножках,
Держала его за плечи и нежно смотрела вверх.
Меня же всего пронзило безудержной острой дрожью,
Когда я стоял и слушал твой радостный этот смех.
Меня ты не замечала. А, впрочем, оно и славно;
Я тихо стоял в сторонке и слова не смел сказать.
Так странно, смешно и грустно, и, Боже, совсем недавно
Я был к тебе равнодушен, а ты не могла дышать.
Теперь ты стоишь чужая. Чем дальше, тем мне дороже,
И видишься мне чудесной. Немыслимой. Дорогой.
Все тело мое пронзило безудержной острой дрожью.
_
Но я же теперь не смею к тебе прикоснуться рукой.