Когда я работал в типографии, у нас заказал визитки известный модельер Слава Зайцев. В ходе разработки макета возникли вопросы, и, поскольку гора никак не хотела идти к Магомету, было принято решение выслать одного из Магометов к горе.
Стояла июльская жара, город оплывал под безжалостными потоками ультрафиолета, воздух жег бронхи и каждый звук, казалось, замирал в нем на секунду, прежде чем рассыпаться на мириады полутонов в атмосферу. Сущевка пылала расскаленным асфальтом и выхлопом сотен запертых в границы разметки суетливых железных коней. Пройдя под эстакадой и ловко увернувшись от представителя поколения «жизнь удалась» в чреве дорогостоящего набора из жести, пластика и резины, я шагнул на площадь Савеловского вокзала. Шумные стайки завсегдатаев, кажется, и не замечали жары. Они сновали туда-сюда бормоча на непонятном наречии проклятья в адрес москвичей в стиле «понаехали тут» и сверкали золотыми зубами и волосатой смуглой плотью, лоснящейся от пота.
-дайте мне шаурмы,- сказал я, остановившись возле палаточного оазиса с «пива халодный» и другими необходимыми в жизни колониальными товарами. В конце-концов, нигде ведь не сказано, что Магометы должны идти к горе с пустой утробой. Равномерно двигая челюстями, перемалывая унылый конгломерат из кошки Муськи, пожухлых полуиспорченых овощей с ближайшего рынка и разбавленного водой майонеза, во мне расцветало прекрасное. И низменное тоже расцветало, но прекрасное его заслоняло. Я даже на секунду почувствовал себя участником этого праздника жизни, впрочем, секунду, не более, так как был грубо вырван в действительность гортанными криками пирующих жизнь на так и непонятом мною наречии. Запив свой нехитрый обед безвкусной минералкой и метнув остатки трапезы в всегда-переполненную-урну, я шагнул в подземелье, с тем, что бы вышагнуть из него в точке с совершенно иными географическими координатами. Как ни странно, на проспекте Мира было чуть прохладнее. Возможно, тому причиной конструкции из стекла и бетона, угрюмо нависающие над тобой тенью безысходности.
Свернув к дворцу прекрасного и кузнеце стиля и благополучно миновав охрану, я поднялся на торой этаж. Передо мной была массивная дверь, толкнув которую я обомлел. Моему взору предстала натурально женская попа, едва прикрытая подобием юбки (или это была набедренная повязка?), которая, видимо, и не должна была ничего скрывать, а, наоборот, подчеркивать. Я почувствовал, как в штанах зашевелилось. Вскоре, впрочем, попа обросла и другими пологающимися деталями – высокими каблуками, декальтированным вырезом и блондинистой головой. Все это выплыло будто, вынырнуло из под стола с блеском торжества в глазах и степлером в руках. Заметив мое смущение, из под челки мне промурлыкали скороговоркой «подождите немного, присаживайтесь вон туда, полистайте журналы». Предательское шевеление в штанах не унималось. Я кинулся на диван в поисках спасительной позы, смущаясь еще больше. Пот заливал мне глаза, кровь бешено стучала в висках, и я почти ничего не соображал уже от этого внезапного зова плоти. Блондинка же, казалось, наслаждалась ситуацией, играя в давно знакомую и отточенную до совершенства игру. «Кофе, чай не желаете?» - спросила она, грациозно вспорхнув на стол и игриво покачивая туфлей с высоченным каблуком на ножке, которая длилась от и до. И даже больше того длилась, наверное. Я был близок к обмороку, в штанах все бурлило и кипело, грозясь вырваться наружу. «Что с вами, молодой человек?» О! Смейся, играй мной, богиня! Я на все готов ради одной фразы, одного только слова, только помоги, подскажи мне, я не знаю, как и начать! Я сир и убог перед тобой, богиня!
Шумахером в моем мозгу носилась одна единственная мысль «дай, дай мне, Боже, терпенмя, вынести все это дай мне, Боже, и не введи во искушение!» но предательское напряжение в штанах лишь нарастало… а богиня будто и не замечала моего состояния, близкого уже к коме, кажется я начал уже слюной истекать, а она все свое «чай-кофе, охранник Васька такой дурак, ущипнул меня около туалета». Вот он. Момент истины! Или пан, или пропал! Я ли не мужик! Видишь, Васька ущипнул ее у туалета! Давай, дерзай! И я дерзнул, я устал сдерживать порыва, я открылся ей «Где блядь у вас этот проклятый туалет!» - прокричал я. «там»… я бежал как какой-нибудь сраный эфиоп, сметая все на своем пути. Я проклинал шаурму и по отдельности кошку Муську, проклятого ларечника и всю планету вместе взятую. Я ненавидел решительно всех и вся, во всяком случае, на Савеловском вокзале. Такой Ниагары, такого зова плоти разве же мог я ожидать от простой шаурмы?
