Григорий Дмитриевич – мой отец – был суровым, немногословным и очень «в себе» мужиком.
Словно в броне.
А под этими слоями защиты, вот такие истории:
Как-то я сбежал из школы, залёг в огороде, сделал себе самокрутку из табака - лежал, курил, и тут хлыстом по пяткам - бабушка, оказывается, заметила вражину.
Как однажды чуть с цыганами не ушёл, видишь на фотографии в ухе кольцо, это уже они вставили.
Как в армии, на границе служил, привалился затылком к перекладине и спал уже, да что-то толкнуло – открыл глаза и вижу тень, я, защищаясь, схватил рукой, а это лезвие ножа, видишь кожа в гармошку на ладони.
Как зубы гнить начали, а папашка – папа так называл деда Митю - прислал посылку чеснока, одного чеснока, и я его ел, вместо хлеба, с хлебом – и так уберёгся от цинги.
Как однажды пошёл к колодцу, наклонился воды пить, а там икона. Спрашиваю – кто-то ещё видит её. Нет. Один я вижу – отчетливо вижу, и была операция.
Как однажды раздался звонок, и мне сказали - матушка заболела, я после работы, срываюсь на ближайший автобус, тогда машины у нас ещё не было. Автобус не до нашего села, а до соседнего, а там километров 12 по полю. Постоял, я постоял в остановке, чего ждать, ночь, ни души вокруг, прикурил и помаленечку пошёл. Метель. Вдруг огонёк слева. Я иду. Второй, третий… как пронзило - волки. Спасибо спичек по карманам завалялись коробки, шёл и бросал в их сторону. Не бросились. Богородица уберегла.
Как отвез мать в роддом, ты у бабушки, сам на линию - работать, круг сделал, места не нахожу, заезжаю в депо, спросить может известно что, а диспетчер наша – баба необъятных размеров кричит: «Сын, Сын у тебя», я схватил её и, как пушинку на руках крутил.
Как конь застрял в колее, а я телегу взял и перенёс. Да, где ж тут здоровье будет, с молоду ворочал.
Как бабушка дала 6-ти летнему Гришеньке, рублик и послала его на село в магазин –купить синьки, на побелку сенцев. А Гришенька купил цветные карандаши. И бабуля рогачем загнала его за эту проделку на печку.
Как первое знакомство с мамой. Папа в ударе, он шутит, беспрерывно рассказывает истории, хохот, искры летят. Мама очарована. Она потом говорила: «Позвал бы он меня в тот же вечер замуж - я бы не задумываясь». А на первом свидании папа купил маме килограмм шоколадных конфет «Весна», сладкой обещала быть жизнь…
Как после армии, вернулся домой, а тут и настала очередь нашего двора пасти деревенское стадо коров. Весна, после стойла в хлеву всю зиму, ещё не привыкшие к погонам на поля коровы бежали домой. Отец за одно такой беглянкой утро пробегал, а днём, когда она развернула оглобли и выпучив глаза мчала в сторону села, догнал её и схватив за хвост. Дёрнул так, что буренка остановилась, как вкопанная. И больше даже в сторону не смела смотреть, может зад болел?
Когда отец ушёл, я потеряла запахи: от отца так приятно пахло, брала его под руку, ныряла в складки одежды и чувствовала табак, бензин, одеколон, свежесть.
Теперь этого нет, и уже никогда не будет.
Я потеряла вкус: папа так вкусно готовил, и мы и дети могли определить, кто варил борщ – мама или отец, а ещё он делал свое коронное блюдо – омичку, только ему известный рецепт – яйца, масло, специи, всё взбивалось, в миску и на огонь. Можно было кушать, макая блины, оладьи, можно и корку хлеба. Божественный вкус.
Теперь этого нет, и никогда не будет.
Я потеряла ощущение: у папы была жёсткая щетина на лице, и такие густые волосы, запускаешь в них руку, и её нет, она исчезла в шевелюре.
У папы были сильные руки – я чувствовала стальные пальцы, когда он сжимал мою руку при расставании.
У папы было больное сердце, и он старался меньше курить в последнее время, всё равно пол пачки выкуривал. И пальцы, как у школьника след от ручки, у папы был жёлтый след от сигареты.
У папы были удивительно красивые, большие круглые ногти – идеальная поверхность для маникюра.
Я потеряла звук: голос у отца был уникальным, ему веришь, сразу, без сомнений – веришь. Из него получился бы идеальный диктор. Когда папа вечером рассказывал истории, замирали все и, открыв рты, не мигая, ждали финала. А ещё он очень красиво пел, правда, очень редко… Его любимая песня: «При лужке, да при лужке, при широком поле, при знакомом табуне. Конь гулял на воле. Эх, ты гуляй, гуляй, мой конь, Пока не споймают»… и ты слушаешь, как папа поёт и понимаешь, что это он – споймал и зануздал, это он казак, остановился у крыльца. Ты представляешь: спрыгнул с коня, ослепительно улыбнулся чернобровой казачке и поцеловал… Всё это видишь, как на экране. Потому что энергии и силы голоса ему хватает, чтобы показать тебе этот фильм.
Папа особенно смеялся, не заразительно или легко, а так откуда-то из глубины, но если смеялся, то вокруг все лежали под столами и утирали слёзы.
Теперь этого нет, и никогда не будет.
Когда говорят, что со смертью человека исчезает целый мир – я теперь знаю, как это.
Целый мир.
После похорон отца, стала ловить себя на мысли, что смотрю на лица мимо идущих людей и задаю вопрос - этот человек успел исполнить свою мечту?
Он успел воплотить в жизнь свои планы?
Он вообще успел что-нибудь сделать?
Папе было всего 64 года - 64 года...так мало.
На фотографии Папа со мной на руках, ему 26 лет.
Григорий Дмитриевич, папуль, я люблю тебя. Скучаю и люблю. Печально любить тех, кто ушёл. Царствие небесное. ЛЮБЛЮ
