Когда-нибудь я соберусь в этот театр.
http://home.uic.tula.ru/~teatr/press/p_ohota.htm

DerSerpent'у...
DerSerpent'у...
Он лежал на асфальте, под градом звезд - могучий, и беспомощный. Он лежал - нелепо, безнадежно. Умирающий зверь. Он лежал, и его ласково гладил ветер, проводя своими пальцами по металлу искалеченных ребер, по вывернутым рукам, смятому телу. Ветру безумно хотелось, чтобы он снова стал прежним - его другом, его сообщником, и чтобы он смог снова лететь рядом с ним, бок о бок, танцуя между его рук, и весело напевая ему на ушко песню...
О, эта безнадежность. Страшный миг, ломающий судьбы и жизни. Страшный, непредсказуемый, неуловимый. Его невозможно понять, его невозможно поймать. Роковая секунда, смена цифр на таймере. Миг! И выворачивает внутренности боль, и остается только вспоминать, вспоминать, что секунду назад еще было хорошо. Секунда.. Да не секунда даже. Меньше, куда меньше. Просто резкий перелом. Просто разворот...
Миг, вспышка - и суставы разрываются болью, и выгибаются конечности под нелепым углом, и уже не осознаешь себя от боли...
И только лежишь на холодном асфальте, измятый, избитый, искалеченный...
Так и он лежал, глядя в небо. Секунду назад его тело было могучим и сильным, и он летел вперед, и смазывались звезды на небосклоне, и с завистью смотрели вслед фонари. А теперь.. Он был жив, и это было самое ужасное.
Нет страха в смерти. Смерть забирает с собой, топит в объятих.
Но жить, осознавая, что никогда больше ты не будешь тем, кем раньше.. Осознавая, что суровый перелом, жуткий миг отобрал у тебя все, что и было твоей жизнью... Жить не живя... Лучше погибнуть в ослепительной вспышке, чтобы разнесло на многие мили вокруг твои жалкие останки.
Он кричал. Он кричал, избиваемый градом звездных лучей. Он кричал и бился в истерике. Он не хотел. Не хотел вот так вот лежать и глядеть в безжалостное небо, чувствуя под собой теплый еще асфальт, не хотел становиться жалким, беспомощным калекой. Он кричал изо всех сил, но равнодушные стены домов его не слышали. Им было неинтересно. Он кричал, но слышал его только верный ветер...
Так он и лежал, и отражались фонари в его искореженных боках, и, никак не смиряясь тем, что нет под ними горячего асфальта, крутились в иссступлении колеса...

Он отказывался понимать, что происходит. не знал и не хотел знать, куда его везут. Не хотел верить. А только с удивлением смотрел вокруг...
Он был стар, очень стар. Обычно столько не живут, но его удел - жить вечно. История вершилась на его глазах, он менял ее.
Грохот, шум, стук, лязг, неимоверная какофонипя звуков предупреждает заранее огромную толпу, заставляя перглядыватья, волноваться, озираться в рассеянности. Он появлялся в облаке дыма, с рвущимся из пасти пламенем, в снопе искр, и в этом шуме, который перекрывал даже гудеж взволнованной толпы. Эти жалкие людишки смотрели на него, большого и могучего с восхищением, со страхом.
Страх... Он чувстовал его, он им наслаждался. Он заставлял этих маленьких, ничтожных и хрупких тварей поклоняться ему. Он с удовольствием наблюдал, куак раздирают их при его появлении два животных инстинкта - спрятаться подальше от ревущего чудовища и любопытство.
А он представал перед ними, и солнце ярко блестело на его черной броне, отливающей металлом, в воздухе витал запах гари и копоти... Он - огромный и непобедимый, чудовище.
Сейчас все было не так. Сейчас те, что были с ним одной крови, были верными слугами маленьких людишек. А он...
Его боялись. Его уважали. Его боготворили. Перед ним преклонялись. У него были толпы слуг, следящие, чтобы всегда грозно и величественно сверкали его железные бока, чтобы четко работало его сердце, чтобы не знали устали его мыщцы. Его ублажали пахучими маслами, ему приносили жертвы... И только поэтому он снисходил до помощи им.
О, если бы только они посмели не согласиться на его условия... Он был воистину грозен в гневе. Он был великолепен в ярости. Его не даром боялись.
...Он летел по дороге, в облаке дыма и грохота, извещая, предупрежждая все живое, чтобы все убирались с его пути. А это ничтожесто посмело ослушаться! Посмело не убежать в панике куда подальше, а встать прямо перед ним. О, с каким наслаждение он прочитал ужас в его полных растерянности изумления глазах! Да, это был тот самый ужас, что приковывает к месту, не дает сдвинуться...
Напрасно его верные слуги молили его остановиться. Нет, он не прощает тех, кто встал на его пути. Не прощает тех, кто смел его ослущаться. Сладкой музыкой в его ушах раздался хруст хрупких косточек куска мяса, того, что совсем недавно посмело ему перечить... Теперь он лежал, раздавленный Его тяжестью. Он был могуч и грозен. Он был непобедим...
Он стоял, глядя вдаль, рядом со своими соратниками. Он был стар, но он славно пожил. Ему было, чем гордиться. И он до сих пор видел раболепное восхищение жалких людишек, что вились стаей вокруг него. И его броня по-прежнему сверкала на солнце. И вновь он мчался вперед, в облаке грохота и дыма, в своих воспомнинаиях, что вернулись к жизни с касанием мягкой и теплой человеческой ладошки к его стальному боку.

Кончался апрель. Удивительно тихо
Было в классе. И перья скрипели
В так звуку мела, поющего лихо
Под пляс на доске. И звуки свирели
Из окон вдург хлынули.... Шалопая
Рука рисовала в тетради узор
Древнего мира, вновь возрождая
Легенду древнюю. И про позор
Забыть стараясь, на доску смотрел
Он внимательно, но не видел
Ни доски, ни стены, ни мела пострел,
Он в корень зрил и ненавидел
Людей, ведь был он - древний
Эльф, он еще застал то время,
Когда мир его был прежний,
И когда, вдев ногу в стремя,
Мчались светловосые.Свежий
Ветер ласкал их лица, и крылья
Распластав, мчался в небе
Дракон прекрасный, и сильным
Дыханием их защищал. Отребье
Растоптало то время святое
Своим равнодушием. И луки
Опустив, покорился застою
Светловолсый народ. Со скуки
Эльфы славные гибли там,
Где есть всё. Не убило их время
Только съела тоска. По пятам
Шло за ними то тяжкое бремя.

Звон клинков, песнь стрелы, волшебство
Все, что эльфы любили, чем жили...
Неужели все скрылось, ушло?!
Вообще, неужель они были?!!
Мела стук, перьев скрип, тишина...
Но светился узор тот в тетради,
Не хватало ему лишь звена -
Для кого б он воскрес? Чего ради?!!

Жестоки люди стали - молодежь
Тебя уже за то убить готова,
Что ты не у себя в стране живешь!
Поумайте, как страшно это слово -
"фашизм" - идея различать
Людей по нации, или по цвету кожи
И тех ниже себя считать,
Что на тебя, быть может, непохожи!
"Вон из России!!!" - надпись на стене
Что адресована евреям иль грузинам,
И страшно видеть эту надпись мне!
Сестра моя двоюродная - кузина -
Считает так: коль внешне ты другой
То жить спокойно ты не можешь на планете,
А друг ее вечернею порой
На улице, в фонарном слабом свете
С друзьями ищет жертву своему
Нацистскому мышлению - посмотришь
И содрогнется сердце! Раз ему
Еврей попался - с криком "Портишь
Стране ты жизнь!" взамхнул он кулаком
И сразу трое на мальчишку навалились
(Пятнадцать лет еврею - с пацаном
Три мужика нетрезвые схватились!!)
А мимо кто идет - как будто надо так!
Кто ноги унести быстрей старался,
А кто - еврею показать кулак,
Поиздеваться над мальчишкою остался!
Опомнитесь, о люди!!! Вы разумны!!!
И разум вам не для того был дан,
Чтоб унижать! И без того всем трудно!!
Да здравствует же равенство всех стран!!!!

Ночь кричала. Да, может где-то люди и нежились сейчас в теплой постельке, но явно не здесь.. Здесь этот большой черный зверь был разбужен и катался по асфальту, воя и оставляя за собой кровавые следы... Здесь сцепились две стаи.
Сейчас уже было не понять, кто из них прав, а кто виноват. Потому что никто из этих подростков, на какое-то время превратившихся в хищных волков, не стремился прекратить драку и отступить. Здесь не было понятно, кто защищается, а кто нападает, кто подло напал из-за угла, а кому пришлось доблестно отражать атаку. В их глазах светился одинаковый огонь - огонь ненависти, ненависти и азарта. Но все же что-то сквозило в этих волках, какая-то нить, сплоченность, которая разделяла их на те самые стаи...
Удивительно, но одним из бойцов была девушка. Все друзья звали ее Крылатой. Она приехала в гости к друзьям сразу после ролевой игры, и была благодарна Небу за то, что она оказалась в этих местах в полной экипировке со своим верным клинком за спиной. И сейчас она им умело работала, стараясь хоть как-то помочь друзьям... Увы, здесь был не честный бой...
Самый близкий ее друг из всей троицы слекга вздрогнул, когда девушка вскрикнула от удара тяжелой цепью по шее. Он предпочитал, когда его называют Рихтером, имя свое он не любил. Рихтер был рад, что они решили проводить вечером друга в юбке до метро, несмотря на все ее протесты и ссылки на оружие за спиной... Вон ведь как получилось! Он предчувствоал это,он знал, что все, как их называет Фома, педерасты с Изумрудки активизируются к вечеру, и что им нужен лишь повод, чтобы придраться к тому, кого видели с ними, да и вообще к кому угодно. А с пятью здоровыми мужиками она бы точно не справилась...
Оглянувшись на вопль девушки, он увидел, словно в замедленной съемке, как она падает на колени, пытаясь опереться на меч, и как тот, кто шибанул ее сзади по шее цепью, со всей силы пнул ее ногой в живот со словами "нех лезть было, сука"...
Не было ни боли, не было опустошения, как это любят описывать в бестолковых романах. Просто злость, дикая злость и агрессия.... Он чувствовал, как его натренированное тело уходит от ударов, а рука с зажатым в ней огромным разводным ключом крушит кости без промаха. А еще он чувствовал, что та же самая злость захлестнула всех его друзей, что Нефедов с монтировкой ужэе не проявляет свою хитрость и вдвое увеличил напор, что даже Стрелок с ножом, который не любит драться, вдруг с какой-то жуткой яростью потеснил противника...
Наконец, последний "педераст" скрылся, скуля и зализывая раны, а друзья подошли к лежащей на асфальте Крылатой. Лицо ее было искажено от боли, она не кричала уже, просто слезы катились градом из ее карих глаз.
- Марго, пернатая, ты как? - Рихтер с озабоченным лицом присел рядом с девушкой.
- -Нормально - прошипела Крылатая сквозь зубы и улыбнулась, пытаясь встать, оперевшись на меч. Фома аккуратно поймал ее за подмышки.
- Марго, лежи... - Рихтер опустил ее на руки друга, и посмотрел на нее усталым взглядом. Потом вдруг оглянулся и заорал на растерянного Стрелка:
- Радуха, мать твою, чего стоишь?!! Не видишь, человек пострадал!!! Не тупи, в скорую звони давай!!!
И Стрелок в первый раз никак не отреагировал на оскорбления, молча приложил мобильник к уху и отошел в сторону.
А Рихтер потом вдруг тяжело вздохнул, отвернулся, и начал ходить вокруг... Он не видел ни улицы, ни следов недавней драки, он не замечал ночного воздуха.... Он был не здесь
Он сидел в большой светлой аудитории. До начала лекции еще минут двадцать. Как обычно, перед первой партой толпа народу, и естесственно, там же стоит он с двумя друзьями. И как всегда не может не глумиться над Стрелком. А Стрелок, само-собой, ну никак не может не ответить. А Крылатая сидит и смотрит на них... Переброс подколками между ребятами вдруг переходит в серьезную ссору, Рихтер начинает пропитывать язык диким ядом. Крылатой это в конце-концов надоедает. Она говорит сперва одному, потом другому... Но раззадорившиеся парни только еще сильнее издеваются друг над другом. Тогда Крылатя со всей силы ударяет кулаками по парте и рычащим голосом рявкает: "Так, заткнитесь оба, а то обоим достанется!!!!" Друзья притихают и испуганно смотрят на нее, а он, Рихтер, нахальным голосом спрашивает: "Это от кого, от тебя что ли?" На что получает не менее нахальный ответ: "Именно!" Рихтер тогда лишь ухмыльнулся на это, но он прекрасно знал, что Крылатая может врезать, если захочет. И знал, что она этого делать не будет...
Ночь... Кровавая ночь полоснула по всем его органам чувств, ее тишина заложила уши, а красный цвет ее резал глаза... И тоска, какая-то непонятная тяжесть в груди... Как будто сердце болит и сжалось в маленький комок от ужаса...
Крылатая уже даже не шипела от боли. Она стискивала в своей ладони меч, который все это время не выпускала из рук, и только слезы градом катились по ее искореженному от боли лицу. Рихтер не знал, как ее поддержать или чем помочь.
- Марго, не будь рохлей! Ты же у нас королевских кровей... - неуклюже улыбнувшись, сделал он попытку. И она увенчалась относительным успехом, Крылатая тоже усмехнулась в ответ и со словами "действительно, чего это я!" вытерла слезы. А Рихтер тяжело опустился прямо на асфальт, обхватив голову руками...
Небольшая аудитория, которая находилась в здании с "лиричным названием" Серый корпус. Был перерыв и Крылатая не упускала случая малек вздремнуть. Он сидел рядом и общался с парнишкой, заскочившим к ней на перемене, которого называли Вагнером, а настоящее имя его даже не помнили. Марго ненадолго выпрямилась за партой, чтобы кое-что глянуть в тетради, а когда хотела снова опустить на лежащий на столе учебник голову, Вагнер вдруг накрыл его рукой:
- Хватит спать!
Разозленная Крылатая сперва спокойно сказала:
- Убери руку!
На Вагнера это не подействовало. Не произвели эффекта и следущие две простьбы Марго. Тогда она несколько раз ударила кулаком по его руке, а когда и это не помогло, просто села, положив локти на стол и уперевшись лбом в ладони. Вагнер на это не обратл внимания, а он, Рихтер, позвал тогда:
- Марго!
Девушка не отвечала. И так же игнорировались другие попытки ее расшевелить. Наконец Вагнер не выдержал и спросил у него:
- Почему ты ее Марго зовешь?
На что он ответил:
- А она у нас королевских кровей! А ты ее кулак своими ладонями бил и спать ей не давал!
Услышав это, Вагнер как-то стушевался и быстро свалил, а Крылатая вдруг оторвала руки ото лба и просто стала смотреть вперед. Он сперва подумал, что девушка плачет, но заглянув ей в глаза понял, что это просто была дикая злость и девушка с трудом сдержалась, дабы не прибить Вагенра на месте...
В себя Рихтера привел вой сирены скорой. Ребята суетились, помогали врачам... Фома попытался забрать у девушки меч, но она сжимала мертвой хваткой... Крылатая потеряла сознание, пока ее грузили в машину. Она не видела, как Рихтер орал на врачей, чтобы они шевелились, она не слышала крики Стрелка, пытающегося ее растолкать, не помнила тряски...
Она открыла глаза, когда у нее в рюкзаке зазвонил мобильный. Удивительно даже, как она его услышала, ее вещи лежали рядом с Рихтером, который, поймав ее взгляд, достал играющую какой-то марш машинку.
- Кто там? - спросила девушка уже шепотом... Ей уже трудно было говорить громче.
- Солнце твое... - Рихтер уже ругал себя за то, что сказал это. Он увидел лишь, как болезненно загорелись ее глаза, из которых вновь покатились слезы...
- Скажите ему... Что со мной все в порядке...
Рихтер лишь покачал головой и отдал телефон Фоме. Марго снова провалилась в беспамятство, поэтому она не слышала, что говорил в трубку ее друг... А Рихтер опять не видел ничего...
Аудитория, похожая скорее на большой школьный класс. Как обычно, перерыв, как обычно, они общаются. Вдруг у Крылатой звонит телефон. Она смотрит на дисплей и вдруг пулей вылетает в коридор. Она вернулась через пару минут, с горящими и какими-то добрыми, любящими глазами.
- Солнце звонил - проговорила она извинияющимся тоном.
А он вдруг выдал в адрес этого самого Солнца большую-пребольшую кучу гадостей. Марго с насмешкой парировала подколки, а потом вдруг не менее язвительным тоном спросила:
- Это что, ревность?
В голову не пришло достойного ответа:
- Цыц, Марго!
И тут же получил целую тучу возмущений:
- Что "цыц", что "цыц"?
...и завязалась их вечная перепалка, длящаяся до конца перерыва с переменным успехом. И на паре оба сидели и улыбались...
Тень улыбки скользнула по измученному лицу Рихтера. Он вдруг вспомнил, что Крылатая была одной из тех немногих, кто мог тягаться с ним по ядовитости языка... Он вдруг стиснул руку безжизненно лежащей девушки, не подумайте лишнего, стиснул как руку именно Друга... Слишком многое они пережили за этот год, чтобы не быть друзьями...
Наконец, скорая дала по тормозам, девушку завезли в больницу, а троица друзей в подавленном настроении ушла по домам, молча, инчего не обсуждая, даже не прикалываясь друг над другом...
Ночью Рихтеру снилось, что он стирает ластиком Крылатую... Постепенно, начиная с кончика меча.. Потом тоненькие руки с острыми локтями, покрытые свободной одеждой... Потом тело, кольчуга, рюкзак, длинные волосы... Медленно, взмах за взмахом...
Он проснулся среди ночи в холодном поту. Больше ему уже не спалось. Он не видел суматохи и беспомощных, растерянных глаз врачей, они были далеко... Умывшись холодной водой, он подошел к зеркалу. И ему вдруг почудилась в нем легкая крылатая тень, и прикосновение чего-то на мокрой щеке... А потом он увидел в зеркале еще дну седую прядь. Память о еще одном мертвом друге.

Даше ака Ворона
Сегодня, по лужам прыгая,
Я видела бедный снег.
Весна всюду солнцем брызгала,
А люди забыли совсем
Про то, как его обнимали
И как звали его в декабре,
Его теперь топчут, желая,
Чтоб скорее растаял совсем.
Стало жалко его мне, несчастного,
И, домой поскорее придя,
Пускай к Богу взываю не часто я,
Поняла - без молитвы нельзя.
Не просила я у всемогущего
Счастья - это сама я добьюсь,
А просила убрать вопиющую
Несправедливость. Пусть,
Пусть сейчас под ногами грязный
Снег, пусть растоптан он всмерть!
Пусть мейчас он - бродяга заразный,
Пусть на это мне трудно смотреть,
Только летом, в жару, итомившую
И людей, и животных, и двор,
Я прошу, чтобы я услышала
Удивленный синоптиков хор.
В летний час чтоб зима ломанулась,
Ненадолго - на день или два,
Чтобы в зной вдруг прохлада вернулась
И покрыли кругом всё снега.
Знаю, что черезчур уж уверенно
Я о с силах своих говорю
И напрасно вот так вот намеренно
Я во времени вдаль не смотрю.
Ты уж, Боже, прости, коль обидела
Иль другой совершила я грех,
Сделай только, тоб я увидела
Летом сыплющий на землю снег.

Веселым детским смехом лилась на улицы осень. Жизнерадостным рыжим котненком прыгала она по асфальту, резвясь и уморительно пытаясь поймать свой собственный хвост. Забавный Солнечный Котенок, спрыгнувший со страниц Лукъяненовской сказки, он веселился, разбрызгивая вокруг искры радости, беспричинной радости и любви к жизни, которя бывает только у детей... И солнце не могло не смеяться, глядя, как пятилетняя девочка играется с его детищем. Она то пыталась поймать и посадить котенка из света себе на колени, то дергала его за хвост, несерьезно, просто шутя, и котенок на нее не обижался. Он мурлыкал и ласково терся о нее, о маленькую девчушку, которая была мудрее всех на Земле...
Деревья, опаленные искрами радости и света трясли своими рыжими шевелюрами и заливались смехом, глядя на эту картину. Да что деревья, что солнце.... Казалось, весь мир улыбался, ну не мог он не улыбнуться, глядя на эту веселую игру, на счастливого Солнечного Котенка, в шкурке которого искрилась радость, который, наконец, нашел того, кто его поймет.
Как часто он оказывался в нежданным и нежеланным гостем в сердцах людей, как часто его брали за шкирку и выкидывали прочь, даже не обжигаясь о его шерсть. Как часто на него косились, неодобрительно, со страхом и недоумением, как косятся люди на любое чудо, на все, что не вписывается в рамки Нормы. Таковы уж люди...
И даже в сердцах детей Котенок не мог теперь найти себе пристанища. Ибо дети теперь слишком быстро взрослеют....
Эта девочка нашла Котенка, когда тот умирал. Он приполз в ее душу тусклым, слабым и издыхающим, но он был все же Солнечным... Был котенком, в шкурке которого искрилась радость... Пускай, очень слабо. Это было неважно. Ведь даже луч фонаря, у которого садятся батарейки, кажется ослепительным людям, которые всю жизнь провели зажмурившись в темной комнате. Ведь даже лампочка этого фонаря кажется знойной тем, кто не чувствовал ничего, кроме вечного мороза...
И сегодня эта девочка впервые почуствовала тепло на душе, сегодня она возвращалась из школы, бережно неся в себе слабый комок счастья, комок, который согревал ее. Сегодня у нее появился Друг. Месяц назад она пришла в огромный мир, мир, где в детях убивают свет, в мир, где дети взрослеют. В мир, именуемый школой. И этот мир ей не понравился. Так же, как и она ему. Да и не могла понравиться миру шакалов и волков хрустальная девочка. Да все мы привыкли думать, что дети добры по природе своей. Самое большое заблуждение взрослых... Не может быть добрым мальчик, дразнящий девчонку за то, что она некрасива. Но не могут быть добрыми и те, кто ее не защищает, боясь гнева его или учителей,или родителей... Никода, наверное, взрослые не поймут, что добро просто обязанно быть с кулаками. А сегодня... Девочка сначала даже не обратила внимание на маленкого щуплого мальчика, новенького в их классе. На волка он не тянул, и ладно. А шакалов девочка старалась не замечать. Но она не знала, что в мире,помимо волков и шакалов существуют еще и львы. И сегодня этот маленький хрупкий львенок осмелился сказать слово в ее защиту, осмелился пшодраться с Вожаком... Подраться из-за нее... А потом случилось то, что не происходило уже целый месяц - он сел с ней за одну парту и сказал, серьезно, почти по-взрослому:"Не обращай внимания"....
Девочка сидела и играла с котенком, а мимо шли трое взрослых. Взрослые, вообще, не могут наблюдать, как дети веселятся.
- Девочка, хватит мучить животных. - произнес один из них строгим голосом. А второй решил изобразить из себя добренького
- Девочка, этот кот бездомный, ты подхватишь заразу.
- Девочка, убери руки от этого ужасного кота, не трогай его, ты же обожжешься!!! - закричал третий. И взрослые пошли дальше, довольные своими наставлениями. Как толька у ребенка появляется радость, взрослые стараются ее отобрать...
А девочка сидела потерянно и грустно, и вся радость ее куда-то испарлась...
- Не обращай внимания - прошептал Котенок ей на ухо голосом львеныша и лизнул ее в щеку. И девочка радостно засмеялась. Ведь когда у тебя в душе живет Солнечный Котенок с шерсткой, искрящейся радостью, грустить нельзя ни в коем случае. Иначе он умрет.

Птицу можно убить
Только обрезав ей крылья
Птица не сможет жить
По небу в тоске непосильной.
По ветру и по свободе
Она залачет надрывно
Так не бывает в природе,
Чтоб птица жила без крыльев.
Птица вынесет все -
И бурю - она ей подруга,
И холод - тепло принесет
Хотя бы полет по кругу.
Но жить взаперти, где-то там,
Где с небом нельзя целоваться,
От радости петь по утрам
И и к ветру крылом прикасаться,
Где переломают ей то,
Чем птицы живут доныне,
Она от жажды умрет
Словно она в пустыне,
От жажды полета и от
Жажды свободы погибнет.
Напоит ее лишь полет
И ветер водою дивной.

У птичьей моей души
Прошу, не ломай ты крыльев
Оставить меня не спеши
Рядом с собой - отныне
Сама я к тебе прилечу,
Коль будешь ты добр со мною
И коль на свободу мою
Ты не замахнешься рукою.
Буду рядом с тобой до конца
В клюве принесу напиться
И руку отведу стрельца,
Улечу, коль захочешь проститься.
Взамен об одном прошу -
Крыльев моих не трогай
А все остальное прощу -
Лететь мне твоей дорогой!

Жил на свете один юноша. Однажды солнце там, где он жил, скрылось за тучами, и стало очень холодно. Юноша очень замерз, и с нетерпением ждал, когда же солнце выглянет и согреет его своими жаркими лучами. И однажды один злоумышленник, видя, что паренек хочет согреться, принял облик его друга сказал:
- Пошли, я приведу тебя к костру, там и согреешься.
А юноша знал, что сли сидеть очень близко к огню, то можно обжечься Но он очень сильно замерз, и был согласен даже на очень слабое тепло. "Ничего не будет, если я сяду вдали от костра" Он щедро заплатил подонку, и тот повел его к огню. Они остановились очень далеко от пламени, но и даже на таком огромном расстоянии юноше показалось, что огонь очень теплый. Он согрелся, и, довольный и счастливый пошел домой.
А на следующий день он снова проснулся замерзшим, и снова пошел к оню, чтобы согреться. Но, когда он пришел на то место, где он вчера был с тем человеком, он понял, что языки пламени уже так не согревают его. "Пересяду поближе!" - подумал парнишка и сел на пару шагов ближе.
И так он каждый день он приходил к костру, и с каждым разом садился все ближе и ближе, и там, где он сидел вчера, огонь его уже не грел. А потом он перестал даже уходить от костра и ночевал рядом с ним.
Однажды юноша увидел, что солнце выглянуло из-за туч и радует землю своим теплом. Он подумал: "Солнце выглянуло, уйду-ка я от огня и буду греться под солнцем". Но едва он сделал несколько шагов от костра, как почувствовал, что солнечное тепло слишком слабо для него и уже не может согреть его слишком привыкшее к жару тело. И ему уже ничего не оставалось, как с каждым днем все ближе садиться к огню. Его тело истязал жар, вся кожа его покрылась страшными ожогами, воласы опалились, и юноше было очень и очень больно. Но когда он пытался уйти от огня, он жестоко замерзал, ожоги начинали покрываться тонким ледком, и он со вздохом пересаживался поближе к огню и, согреваясь, засыпал.
И в один день юноша вплотную подошел к огню. Он оченб боялся этой огромной ревущей и пышущей жаром стены и попытался было отойти, но жуткий холод тут же взялся за свое дело, и припорошил инеем его ставшие белыми ресницы. А на следующий день даже эта огненная стена не смогла согреть его, а он ведь спал вплотную к ней! И ему уже ничего не оставалось, как шагнуть в пламя и сгореть дотла. Ведь если идешь к костру, то обратной дороги не будет.
А стена чуть колыхнулась, поглотив свою первую жертву и стала ждать, когда злоумышленник приведет ей новую...

Она бежала по городу. Серый город, серые бездушные улицы, равнодушные глаза разбитых фонарей, в которых отражалось серое небо… Во всем этом городе чувствовалась пустота и равнодушие, которое бывает в душе… Когда нет сил уже на безнадежную борьбу, на крики и отчаяние, на сопротивление… Когда просто ждешь своей судьбы, когда душа уже не способна реагировать ни на что, она пуста, в ней уже не осталось ни сил, ни эмоций… Просто сидишь и ждешь… Серый город, серые бездушные улицы…Она бежала, из-под ее сапог летели брызги, ее не застегнутое пальто колыхалось за ее спиной в такт шагам, тяжелые длинные волосы ритмично подпрыгивали и били ее по плечам… В глазах ее был страх и отчаяние, и в них теплился еще крошечный огонек надежды, что вдруг она успеет убежать, скрыться… Дико выглядела в этом пустом, сером, равнодушном городе она, которая еще сопротивлялась…
Он бежал за ней. Он – солдат. Он был победителем. Его армия захватила этот некогда живой город… И сейчас он был охотником… И он усердно, неумолимо гнался за своей жертвой, несчастной, беспомощной жертвой…
Она забежала за угол… А за углом был тупик… Жертва попалась в силки. Охота кончилась. Она прислонилась спиной к стене… В глазах ее были только ужас и отчаяние… Не было уже того огонька надежды… Она стала частью города… А он приближался… Охотник, желающий добить, наконец, свою жертву.
Серый город, серые, равнодушные улицы… Она подняла глаза и увидела, наконец, своего преследователя в лицо. Она видела его впервые… Она наблюдала все, как в замедленной съемке… Все так мучительно долго… Он медленно, очень медленно поднял пистолет, потом его палец так же медленно нажал на курок… Она видела, как из черного дула страшного куска металла, изрыгающего смерть, появился свинцовый шарик, как он оторвался от своей тюрьмы и приближался к ней… “За что?!” – успела она крикнуть, прежде чем этот шарик, безобидный, страшный шарик вошел в ее грудь и остановил ее сердце… Серый город, серые равнодушные улицы…
Она лежала в грязи, она стала частью этого города, такая же равнодушная ко всему… Она уже не могла сопротивляться…
А он стоял над ней, удерживая в опущенной дрожащей руке пистолет. “За что?!!” – спросила она у него перед смертью. И он не мог ей ответить на этот вопрос… Он видел ее впервые и ему было жаль, что знакомство оказалось недолгим… “За что?!”… Он и сам не знал, за что. Она не сделала ему ничего дурного. Но он был лишь солдатом, и ему приказали. Страшная сила, которая сталкивает людей, которые сами не понимают, почему они убивают друг друга…
Серый город, серые равнодушные улицы…

В запахах утра - свежести ночи,
Что будоражат закрытые очи.
В запахах утра - птичее пенье,
Что возвещает: "Кругом воскресенье!"

Все еще спят, и город пустует,
Но вставший пораньше - на миг не забудет
Этого утра и птичьего пенья,
Ликующего воскресенье.

Воскреснет сегодня мертвый Спаситель,
За веру великую добрый воитель,
И счастьем струится птичее пенье -
Святое сегодня пришло Воскресенье!

убить, чтобы спасти
Словно марачная стена нависла над городом - грозного мрачно-серого цвета, похожая на асфальт, что взбунтовался вдруг и воспарил над миром, решив стать дорогой в небеса, дорогой в никуда. Так на море кажется, что две одинаковые лазурно-капризные поверхности, по воле капризной судьбы разделенные ничтожной полоской воздуха, соприкасаются слабо-различимым швом где-то вдалеке, и если не присмотришься - не поймешь, где что и вдруг по ошибке нырнешь в небо или взлетишь в море...
Как срачен асфальт в жаркий серй день, давимый сотнями колес и тысячами тонн железных колесниц-гробов, так же мрачна была та нависшая над городом дорога неба, истоптанна и заезженная равнодушием и эгоизмом, дерзостью и жестокостью, выжженная сотней предательств и тысяччами тонн обид. Словно все человеческие пороки и грехи равнодушно закрыли собой яркое светило. Словно все человеческие проки и грехи равнодушно закрыли собой яркое светило у Него в сердце, оставив под собой жалкие, пригибающие головы под тяжестью этой стены инстинкты и чувства, и грозно усмехающийся разум.
Сегодня. Сейчас. Он так решил. Его последнее и самое сладкое свидание. Последняя и самая желанная встреча. Он мог управлять Той, что вселяет ужас в трепыхающие сердчишки легких людишек. Одним движением пальцев, одним взмахом руки Он мог направить Ее к кому угодно, к тому, кто когда-то чем-то Ему не угодил ему...
Эти людишки сами не понимали своих преступлений. Жалкая бледно-серая масса, похожая на желе, которое чуть колышится от встряски, но снова и снова становится прежним, сумела своими жадными руками отнять у Него Все. У Него, казалось бы, было все то, чего эта серость так добивается, к чему так тянет свои мерзкие щупальца, но Он был нищий, и Он прекрасно понимал это.
Нет, Он не злился на них. Злоба - это для них, для серой массы, для жалких муравьишек, что копошились сейчас под Его ногами и даже не понимали того, что нависло над ними в немой угрозе. Его тренированный характер, Его железный каленый разум не подчинялся подобным эмоциям. Злоба - зачем? Чтобы в ярости сжимать кулаки, смотреть, как походят мимо ничтожества, озабоченные лишь чрево- и сексоугодием, видеть, как на заплывших отупением мордах, похожих одна на другую, как болванки, расцветают дебильные, но, тем не менее, счастливые улыбки, как плесень на трупе прекрасного некогда животного, и снова и снова сбивать в кровь костяшки пальцев о равнодушные стены?Нет. Ему это не нужно. Он спокоен. Ему плевать на то, чего хотят и чего добиваются сотни насекомых, неотличимых друг от друга на первый взгляд. Он не злился, не обижался, а значит - Его усеянное шрамами сердце не знало страданий. Он всего лишь презирал этих людишек. Ему было противно и мерзко от того, что Он соприкасался с ними всю свою жизнь. Они этого недостойны.
Он всего лишь ненавидел себя. Скорее даже не ненавидел, а презирал. Так же, как и бесплодную и бесполезную серую массу. Презирал за то, что позволил ей отнять у себя самое ценное и дорогое, что было у Него. Он стал таким же? Нет, Он не хотел этого. Он искал и призывал то, без чего жить и дышать - не имеет смысла. Искал среди россыпей звезд Млечного пути - а друг Оно затерялось там во время очередного полета сквозь безмерное пространство на могучих некогда крыльях? Искал на земле, искал даже в бездне серой массы - а вдруг сверкнет, загорится... И позволит снова жить, и яррче заиграют краски, и слаще станет запах солнца, и громче и нежнее запоют розы...
Искал и не находил. Нигде и никак не мог найти потерянное, отданное однажды без боя, повинуясь всего лишь слову... Тупому слову тупого отростка серой массы.
Сейчас или никогда. Он найдет и спросит Ее, мудрую. Она все знает. Она поможет найти, Она знает, где искать.
Он не боялся. Зачем Ее бояться - такую манящую, ласковую, нежную. Зачем Ее бояться, если знаешь, что она придет и навсегда утопит тебя в своих объятиях, прижмет к себе и не отпустит, не откажется от тебя, жестоко рассмеявшись прямо в испуганные, полные боли и слез глаза.
Нет, Он не любил Ее. Не хотел. Но и не боялся. А сейчас понял вдруг - хочет. понял, что лишь Она может прервать бесполезное дыхание, бесплодные поиски, бесцельное существование. Она знает, Она поможет, Она найдет.
Он крепко держал Ее в своих руках, чувствуя, как бегут искорки нетерпения к кончикам пальцев. Легкое движение руки - и Она предстанет перед Ним, появится со звоном битого стекла, так желанно и нежданно одновременно, как джинн из волшебной лампы. Она ласково коснется его и унесет с собой - а заобно и ту часть серого однообразного желе, что разлилась сейчас под ним и даже не догадывается о самом сладком в их жизни свидании.
Пора!
Как он и думал - со звоном битого стекла, жданно и неожиданно одновременно. Просто перехватило дыхание от Ее величия, просто замерло, так сладко замерло бесполезное сердце в груди.
Как Он и ждал, Она ласкова и так прекрасна... Безумно красива и безумно желанна. Не чувствуя под ногами пола - он просто ушел из-под ног, осыпался вниз бесполезной бетонной крошкой, не слыша испуганных криков и безумных, полных боли стонов, Он шагнул к Ней, страстно обнял, прижал к себе и утонул в Ее ласковых объятиях.
Они всегда будут вместе.
Он наслаждался Ей. Наслаждался посреди хаоса иразрушения, среди грома и стонов. Он чувствовал, как трепещет каждая клетка его... Нет, у Него не было тела.

И Он подошел к Ней и попросил - покажи! И Она развернула Его мягко за плечи и подтолкнула к зеркалу. И Он увидел. Вот та, что он искал - ярко светится внутри, и ослепительный яркий свет складывается сзади в могучие крылья... Он нашел. Нашел то, что никогда не терял.

А вокруг осыпалась бетонными блоками, с криками боли и отчаяния, на головы незадачливых людишек Его жизнь...

Основано на реальных событиях
Как все это странно... Странно и непонятно. Темная ночь, полутьма комнаты и пустота... Лишь только обагряет темную футболку кровь из разбитого сердца... Руки, уже окровавленные в тщетной попытке зажать огромную, смертельную рану в душе... Выскальзывающий из них телефон. Рядом - бутылка, тщетная попытка уйти...
Не вышло. Не вышло убежать от воспоминаний.
В ушах еще звенит ледяной голос, из него складываются обрывки фраз: "Пожалуйста, не звони." "Я не могу с тобой общаться"... Страшные разрывные пули - эти слова. И нет ни слез в глазах, ни комка в горле. Есть лишь дрожь, противная дрожь в ногах. И пустота в душе, там, куда летели ледяные иглы. И еще - непонятная злость.
Набор номера, гудки... Где-то там, в далекой квартире зазвонил телефон, зазвонил обычным, стандартным звонком, привычной и приевшейся всем мелодией... Как фальшиво она звучала!
- Да! - сказала убийственно ровным и ледяным голосомв трубку его обладательница.
- Я не могу так больше. Ты нужна мне.
- Зачем?
- Пожалуйста... - c другого конца провода, в динамик, заляпанный кровью с рук, тоже говорили удивительно глухо и ровно. Уже ровно и глухо...
- Зачем? - все тот же ледяной голос.
- Ты - моя лучшая подруга.
- Хм, вот как. Интересно! - голос был беспощаден. Это действительное спококйствие все-таки выбило из колеи кажущееся равновесие. В трубке раздался полный боли стон. Мысли и язык перепутались, смешались...
- Блин... Пожалуйста... Ты же знаешь!...
- Прощай! - просто сказал ледяной голос, а его обладательница нажала на красную кнопку, прерывая бессмысленную путаницу слов. "Слышать его больше не могу!" - пронеслась мысль в голове. Она знала, что сейчас в другой кваритре он со злости и отчаяния, наверное, разбил бутылку о стену...
А в полутемной комнате кто-то встал с пропитанного кровью дивана и медленно, на предательски дрожащих, негнущихся ногах подошел к окну и раскрыл его настежь.
В голове не было ни мыслей, ни эмоций - ее залила пустота... Та пустота, которую чувствуешь, когда тело отупело от боли, когда уже нет больше сил кататься по остывшему асфальту, елозя переломанными руками в поисках хоть какого-нибудь спасения от игл пронзающих насквозь, и кричать проклятия в спины уходящих с монтировками в руках, когда уже даже не хочется плакать, звать на помощь, когда даже стонать не хочется... Просто лежишь и смотришь в небо...
Ветер, такой ласковый и манящий... В голове ничего... Лишь все еще сочится из порванного сердца кровь, капля за каплей...
Со звоном откололась часть от сердца ледяной девушки и посыпалась снежной крошкой на книгу. Но девушка даже не заметила этого. Пусть лежит сейчас на асфальте тело того, кому она еще была нужна... Пусть... Частичка ее сердца, жегшего внутренности приятным холодком, откололась, а не растаяла. Да и не могла та частичка растаять и причинить боль той, которя уже не страдала который век.... Той, что заморозила себя. Той, кому было все равно. Той, чье имя было - смерть.

Тебе, Иешуа.
Распушив свой шикарный хвост, белой мягкой кошкой разлеглась повсюду зима. Огромной горой нежнейшего пуха она стерла всю грязь, выбелила души людей. Ей, капризному животному уже надоело прыгать, крутиться и задорно ловить свой хвост, блестя морозными синими очами чистейших небес. Сегодня она лениво разлеглась, утомленно поглядывая на мир из-под прикрытых век. Она засыпала…
Белыми и пушистыми маленькими птенцами парил в воздухе крупный и частый медленный снег. Он ложился на грязь и слякоть земли, заглушая все звуки мягкой периной. Все молчало. Даже оживленная железнодорожная станция, на которой сегодня, как и всегда, было полно людей, этих шумных созданий и их не менее громких творений, сегодня притихла. Люди как будто почувствовали ту теплоту, которая парила в воздухе белой совой, накрывающей всех своими огромными крыльями.
Она стояла на платформе, просто стояла и ждала чего-то. Мимо с диким шумом и грохотом проносились электрички, вбирая в себя и выпуская толпы людей разумных и не очень. А она все стояла.… Стояла и смотрела в розовое небо, в котором кружился снег. Как же она хотела оказаться там…. На улице было очень холодно, но она не замечала этого. Люди спешили домой, и лишь ей некуда было спешить. Она всегда была одинока. Ведь она была белой и мягкой, как снег, но так и не научилась быть холодной…. Всегда было одно и тоже. Она не умела ни заморозить, ни сжечь тех, кто пытался расцарапать ей душу, хоть было в ней и от снега, и от солнца. Увы, других таких же не было. Она уже не верила никому.
Когда-то она верила людям. Но люди лишь называют себя разумными. На самом деле они живут так, как скажет им кто-то другой. А кто-то сказал: «Белого не бывает. Это неправильно, а значит, это плохо». И с тех пор люди стремятся испачкать все, что попадается на их пути. Грязными руками они заляпали ее снежную душу. И тогда она стала верить снегу. Она завидовала ему, мягкому, легкому…и холодному. Ей казалось, что ничто не нарушит той чистоты, что сияет вокруг. Она пришла к снегу и сказала: «Снег, я твоя». Но снег ничего не ответил и лишь холодно пожал своими белоснежными плечами. И тогда она увидела, что у снега тоже грязные руки. Они испачкались от рукопожатий людей. И теперь она уже не верила никому. Если ей становилось больно, она лишь уходила. Уходила тихо и спокойно, ибо она уже не верила, а значит, и не разочаровывалась. И не хотела хоть чуть-чуть поверить в пламя. Она разучилась верить.
Но сегодня… Сегодня был необычный день. Она не знала об этом, да и откуда ей было это знать? Она чувствовала лишь тишину. И смотрела на снег, который был такой теплый…

«Тихо падает снег на ладони и тает…
Ты сейчас далеко. Мне тебя не хватает» -

донеслось вдруг до ее чуткого слуха. А в воздухе вдруг задрожала Музыка. Задрожала, нервно и звонко, и вдруг лопнула, натянутой струной, и мягко полилась на землю, обволакивая все вокруг… Люди ее не слышали.

Тихо падает снег на ладони и тает…

Она вдруг развернулась и пошла туда, откуда до ее ушей доносилась музыка. И увидела человека. Он сидел на платформе, прислонившись спиной к забору. Ему было плевать на то, что волосы его практически занесло снегом, руки замерзли и покраснели, а стоявший рядом рюкзак насквозь промок. Ему было плевать на все…. Ему казалось, что он сегодня умер. Раньше он думал, что бросится под электричку. Но вышло все по-другому. Оказалось, что сил у него хватит лишь на то, чтобы вот так сидеть и бессильно повторять:
«Как хотелось бы мне в этот снег превратиться,
На ладони твои потихоньку ложиться…»
Слова, бесполезные теперь слова… Он видел лишь розовое небо и пушистый снег.
Она подошла к нему и вдруг снова поверила, поверила, когда он бессильно протянул руку и погладил ее по мягкой белой голове, не переставая смотреть в небо. Вдруг она подобралась поближе, слизала слезы с его лица, слегка щекоча его глаза усами, и тихо промяукала ему на ухо:

Тихо падает снег на ладони и тает…
Ты сейчас далеко. Мне тебя не хватает.

Он усмехнулся и прижал ее к себе. А она почувствовала себя счастливой. Ведь счастье – это когда тебе есть, кому сказать такие слова. Даже если ты всего лишь кошка.

Он лежал и смотрел в небо. Он делал это тысячи раз, но никогда прежде не видел неба в таком настроении. Оно не было счастливым ярко-синим, и не было мрачным, нахмурившимся, с низко нависшими темно фиолетовыми облаками, вид которых давит и угнетает. Сегодня небо мечтало. Оно было бледно-голубым, слегка затянутым бледной пленкой, мягкое, доброе, милое, как только что уснувший ребенок. Облака были белыми и пушистыми, они были похожи на горы мягкого пуха, которые словно просили, чтобы в них кто-то упал, но были они настолько воздушными, что этот кто-то точно провалился до самого дна....
А в небе парил гордый сокол, имя которому было Ветер. Он то гонялся за облаками, то вдруг, начинал сдувать всех людей с берегов, то гордо проносился над кустиками, ласково требя их своим крылом по голове. Кустики, маленькие безбашенные детишки, они с восторгом наблюдали за гордым, стремительным и целеустремленным полетом прекрасного сокола, иногда они подпрыгивали, словно желая вцепиться Ветру в перья и улететь куда-нибудь, испытать то щемящее чувство полета, свободы, огромной скорости, когда знаешь, что все три измерения свободны для тебя... Но их заботливо хватала за ноги мать Земля. Всех нас она держит за ноги...
Он лежал и смотрел на все эти игры с восхищением и завистью. Как ему хотелось расправить крылья и полететь... Но он не мог, увы, не мог воспарить птицей над этим грешным миром.... Единственной радостью в этом мире у него была вода. Она всегда старалась утешить его своим ласковым прикосновепнием, иногда она, веселая, игриво ластилась к нему, а иногда просто мечтала в месте с ним, задумчиво и неподвижно... Как ему хотелось иногда провести рукой по ее роскошным волосам, приобнять ее... Раньше вокруг него часто затевали свои игры веселые мальки, ведь для них он был таааааким большим, старым и мудрым... Но мальки скоро выросли, превратились в больших степенных рыб и, наверное, попались на крючок редким рыбольвам.. А он провожал их тоскливым взглядом и мечтал...
А иногда на его плечо садились чайки, и он рассказывал им свои истори... Вот уже десять лет он тут жил...
Да он помнил, как он впервые увидел этот мир. Как ему резко ослепил глаза яркий багровый свет крадущегося за горизонт светила, а в уши блаженной музыкой ворвалась колокольная служба в церкви, которая была где-то недалеко... Весь мир тогда казался ему удивительно новым и интересным... Сперва он просто часами наблюдал за небом... Оно было удивительным, и каждый день - все новым. Но потом он понял, что изучил его до малейшей морщинки, он, как хороший друг, научился угадывать его настроение... И все это сильно приелось... Но и тогда он думал, что мир и без того полон удивительных открытий. Чайки, лес, ветер - теперь он знал их всех...
А на берегу сидели редкие люди.... Он помнил, как они поразили его тогда. Особенно их песни... Но сейчас он знал, что даже песни людей не всегда бывают новыми...
Как он хотел покинуть всю эту разнообразную рутину!!! Сорваться с места и, разбрызгивая во все стороны испугавшуюся воду, улететь, как чайки...
А люди на берегу веселились. И даже небо развеселилось глядя на них... Но Ветру это не нравилось. Ветер не любил людей. Он сдул с их лица улыбки, и они поспешили убежать подальше от злой хищной птицы...
А он все лежал, хлестаемы крыльями разъяренного сокола... Он смотрел людям вдаль, пытаясь понять, что там, за небольшим далеким забором.... Или за лесом... Он ощутил вдруг тоску, одиночество со страшной силой навалилось на него и сжало его сердце... Он хотел заплакать. Но не мог даже этого. Ибо он был проклят

Солнечному зайчику, чтобы светил вечно
Как прекрасен ночной город! Нет, я не говорю о тех маленьких, забытых богом городишках, потерянных на кряю дремучего леса, которые ночью скорее пугают, чем манят. Но не говорю я и о больших столичны городах, с неумолкающим шумом и постоянным запахом то ли выхлопных газов, то ли канализации. Нет, откиньте в сторону песни подростков, вечно орущих что-то под гитару, говор людей, пьяных и не очень, забудьте про вечный гул и лязг машин. Оставьте в воображении лишь тишину и свет.... И вам откроется новое.
Вы услышите, как тихими шажками крадется солнце за горизонт - дарить надежды и радость другим людям, оставив город подумать над тем, что преподнесло оно им. А в алом небе - темно-синие, с легким розовым оттенком, зактаные горы... А кругом - море, огромное море наивных мечтаний и надежд, детских переживаний и обид, которые мы никогда не замечаем, и которых так много в этом грешном мире... Слышен даже легий шум прибоя, с которым эти надежды ударяются о скалы и разлетаются брызгами разочарования...
Вы услышите, как с тихим серебряным звоном льется на листву фонарный свет, делая их того самого волшебного оранжевого света, который согревает и дарет веру. Веру в лучшее, во что-то светлое... А в листве тихо шепчутся с ветром птицы - наверно просят своего любимца, чтобы он принес завтра небольшой дождик - было жарко и очень душно, деревья истосковались по влаге и птицы это знали.
А еще вы усоышите потрясающую, ни с чем не сравнимую мелодию, с которой светят, переливаясь, неоновые рекламы - они ведущие в этой потрясающей симфонии...
Да, люди могут убить все - но они никогда, никогда не смогут убить Красоту. Она всегда будет жить, будет жить в небе, в ветре, в деревьях, а если люди истребят и их - то в их же творениях все равно поселится Красота. Она будет скрываться и прятаться но каждую ночь будет сливаться в неповторимую симфонию звука света, симфонию, которую невозможно услышать. Ее лишь можно почувствовать. Сердцем.

Шел мелкий, тоскливый дождь, и все вокруг было серо. Дождь не был сильным проливным дождем, или ливнем с грозой и молниями, который, как злой гений, хлещет и держит в страхе все вокруг, он не был ласковым грибным дождиком, под который так приятно попасть. Это была скучная, серая морось, которая все вокруг окрашивала в такие же унылые серые тона – и асфальт, и лежащий еще местами зернистый грязный снег, и дома… Ничто, ничто не могло сопротивляться его нашествию, все поддавалось этому унынию… Деревья, они еще не успели одеться в яркую, буйную листву, они стояли, с какой-то отчаянной покорностью под этим дождем, как смертники перед палачом – в серых робах, даже казалось, что у них связаны руки, без слез на глазах, с каким-то тупым и отсутствующим взглядом – будь что будет, исправить уже ничего нельзя, да и нет сил плакать и страдать, и толку от этого никакого нет… Дождь не хлестал их незащищенные тела, он просто шел…. Не было ни единого порыва ветра, не было ничего, что могло бы их пошевелить… Дома, такие разные и яркие под солнцем тоже стали серым, одинаковыми, унылыми, они тоже уже ничему не сопротивлялись и смотрели на мир пустыми взглядами окон. И ни в одном окне не горел свет, не бросал синие отсветы телевизор – все покорялось общей серости и тоске… Да и сами небеса, породившие этот ужасный дождь не были тяжелыми и фиолетово-свинцовыми, они были такими же серыми и скучными, как все вокруг, их ровня пленка нигде не разрывалась ни одним лучиком солнца, не было даже видно его диска, среди этой тоскливой пелены. Даже собаки, которые пробегали иногда, почти разрывая носом смесь льда, земли и воды под ногами, были одинаково серыми, их шерсть была грязной, промокшей и свалявшейся. Окна, пустые окна, по которым монотонно барабанил мелкий дождик, они завершали эту картину всеобщей тоски и уныния... С лица случайного прохожего, идущего куда-то с цветами этот моментально стер улыбку, и ему захотелось поскорее дойти до нужного дома, который внешне был таким же скучным, как и все остальные, поскорее окунуться в веселую атмосферу праздника, где ему были рады... Но кругом были лишь скучающие дома...
А в одном из таких домов лежала собака. Она почти ничем не отличалась от тех бродяг, которые время от времени пробегали под дождем, поджав хвосты, низко опустив головы к земле и чуть ли не волоча носом по каше из земли и не до конца растаявшего еще льда, только шерсть ее, хотя и серая, была вымыта и расчесана, а не свисала колтунами. Она лежала на балконе, несмотря на дождь, который ывмочил ее уже до нитки и грустными, тоскующими глазами смотрела улицу. Хозяин ее был на работе, и собака знала, что он скоро должен вернуться, но тем невыносимее было ее и без того мучительное ожидание. В душе у нее была тоска, страшная, глубокая тоска, которую, кажется. ничто не может прогнать, дикая, ужасная тоска, когда хочешь биться головой о стену, но даже не можешь шевельнуться... У собаки была огромная душа, в которой умещалось очень многое и сейчас все это пространство было заполнено скуой, она скучала без хозяина, и любовью к нему, но только сейчас эта любовь была не элексиром, который придает сил и заставляет жить, сейчас это был яд, кислота, которая мучительно травит сердце... Это состояние и порождало невыносимую, мучительную тоску... В огромных карих глазах у собаки стояли слезы...
Когда на лестнице раздавались шаги, собака поворачивала голову и замирала, ее мышцы напрягались, она ждала, что раздастся тот самый скрежет ключа, отпирающего замок, и она со всех своих четырех лап кинется в прихожую встречать того, кого она так ждала... Но звука этого не раздавалось, и собака снова с разочарованием клала голову на вытянутые передние лапы и смотрела на улицу... А на улице шел тоскливый серый дождь, он и не думал прекращаться...
Вдруг собака увидела прохожего. Она подумала, что это ее хозяин, и, не в силах больше сдерживаться, она в порыве радости вскочила сразу на все четыре лапы и залаяла.... Но прохожий, спешивший куда-то даже не оглянулся...
Тоскливый серый дождь, который монотонно барабанил по пустым окнам, звучал в унисон с отчаянным воем плачущей собаки...

И лично тебе, Назгул.
Когда-то демонов кляли, и небеса
Молили люди всё об их исчезновеньи,
Их проклинали и сжигали на кострах -
Для них то было величайшим наслажденьем.

Когда-то демоны, огня и сил полны,
На род людской навеивали страхи
И были счастливы, свободны и горды.
И с ужасом рассказывали пряхи,

Как ровно в полночь жуткий грянул гром -
То Твари Ада выходили на охоту,
Средь молний реяли, смеялись над добром,
И псы брехали, лаяли до рвоты.

А что теперь? Они среди людей
И прятать крылья вынуждены вечно.
Лишь в полночь, в полнолунье, средь полей,
Увидеть можно их полет беспечный.

И гордому скольженю не чета
Теперь уж трепетанье жалких крыльев.
В сердцах людей уж слишком много зла.
Заклятья демонов, увы, покрылись пылью.

Вот темнеет за окном, и наступает вечер... Последние огненные краски гаснут, и свечи окрашивают комнату в уютно-желтый цвет... Черные драпировки на окна... Тихая приятная музыка льется из мощных колонок... Каждый вечер одно и то же. Но это не может надоесть. Это всегда разное... Музыку надо сделать погромче... Ноги уже сами заплетаются в позу лотоса. Это трудно только в первое время. Положить ступни на колени, выпрямить спину, закрыть глаза... Больно. Очень больно. Но боль надо терпеть. Положить руки на перекрестие ног и расслабиться... Сделать музыку еще громче... А теперь почувствовать себя. Это состояниее называется "имаго" - образ. Услышать свое сердце, найти самое теплое и самое холодное место на теле... И вдруг чувствуешь, чувствуешь всей своей шкурой, как по тебе сочится приятная энергия. Почти физически ощущаешь, как она стекает с кончиков пальцев. Соединить их в кольцо, чтобы не прролилось ни капли. Отлично. Теперь музыка. Войти в ее ритм, слиться с ней воедино. Стать ей, ощутить, как она пронизывает насквозь кааждую клеточку твоего тела, ка она уносит за собой, и открыыть для себя новое, уввидеть ее. Перед глазами - различные какртины. Другим кажется, что ты видишь лишь цвета, но нет, нет, это сюжеты, непонятные сюжеты, окрашенные каждый в свой цвет. Светло-лиловый "Фантазер", солнечно желтый "Salute", темно-зеленое "Равновесие", коричневая "Гравитация", светло-голубая "Свобода", целый калейдоскоп - "Имаго"... Песни Арии почти все огненные, Катарсис - цвета индиго.... Розовая "Кукла колдуна", синий "Pacific ocean"... Почувствовать, понять, увидеть, ощутить, почувствовать, понять... Жаль, что это не может длиться долго. Поток энергии слабеет, связь с музыкой рвется... Возвращаешься на землю, в комнату, залитую светом от свеч. Опять боль, ужасная боль в ногах... Но главное - это общее состояние, какая-то одухотворенность, кристальная ясность ума. Сейчас ты можешь изобрести элексир бессмертия, догазать теорему Ферма, понять атомы и Вселенную... Но все это кажется мелочным, приземленным, сиюминутным... Тебя же зовет вечность. И вместо решения мировых задач ты хватаешься за стилус и кпк... Указать человечеству на ошиби, столь очевидные тебе, показать неправильное.... И можно спокойно умирать. Ведь что есть жизнь? Это эпиграф, за которым следует Книга. Но прежде, чем прочесть ее, закрыть и больше никогда не открыыть, надо вписать в эпиграф пару своих строк.