Чувство вины похоже на обоюдоострый меч. С одной стороны, оно восстанавливает справедливость, подчиняя принципам морали тех, кто ува-жает их. Чувство вины, порожденное совестью, отличает добрую личность от злой… Совесть не всегда подвластна голосу разума. Чувство вины – это бремя, которое накладывает личность сама на себя, и не всегда справедли-во… Разум – слабая защита против бремени вины…

    Дух. Он не может быть сломлен, он не может исчезнуть бесследно. Жертва в муках отчаяния способна поверить в обратное; ее мучитель тоже желал бы верить в это.
Жизненная сила тела не может быть отделена от рассудка и от сердеч-ных переживаний. Она суть одно, некая слиянность их в единой сущности. Именно в гармонии этих трех начал – тела, разума и сердца – мы обретаем то, что зовется духом.
    Сколько было тиранов, пытавшихся сломить его! Сколько правителей жаждало обуздать своих подданных, низведя их до уровня простых, безмозг-лых орудий выгоды и наживы! Они крадут любовь, они крадут веру своего народа, они хотели бы украсть дух.
    В конечном итоге они всегда терпят крах. Я должен верить в это. Если пламя свечи, что зовется духом, погашено, существует только смерть, и ти-рану нечем поживиться в царстве, усеянном трупами.
Но пламя духа – вещь текучая, порывистая и неукротимая. Дух жертвы иногда оказывается более живучим, чем его гонитель.
    Дух – это сила героя, жизнерадостность матери и доспехи бедняка. Это не может быть сломлено, это не может быть отнято.

      Много раз в жизни я ощущал себя беспомощным. Это, пожалуй, самое болезненное состояние, какое может испытывать живое существо. Клинок, задевший руку в бою, не приносит и доли тех страданий, какие испытывает пленник при щелканье бича. Даже если бич пощадит тело, шрам в душе всё равно останется.
      Все мы в тот или иной период нашей жизни оказываемся пленниками, заложниками самих себя или тех, кто в нас поверил. Это бремя, которое не-сут все, которое часто не принимается во внимание и которого лишь немно-гим удается избежать. Я считаю себя счастливым в этом отношении, по-скольку моя жизнь проходила, в известной степени, по прямо бегущей тропе совершенствования.
      В годы упрямой юности я верил, что могу оставаться в одиночестве, поскольку был достаточно сильным, чтобы одолеть своих врагов. Моя занос-чивая самонадеянность убедила меня в том, что истовой решительностью я могу одолеть саму беспомощность. Я был упрямым и глупым юнцом, должен признаться, поскольку теперь, оглядываясь на прошедшее, ясно вижу, что редко бывал одинок и редко обстоятельства обрекали меня на одиночество. Всегда рядом оказывались друзья – настоящие и преданные, оказывавшие мне поддержку, даже когда я считал, что не желаю ее, и даже когда я не по-нимал, что они помогают мне… Это были друзья, которые подарили мне мою жизнь…
         / Дзирт До’Урден /

Под огненной луной крутились вихрем тучи,
Как дым пожарища. Пред нами бор дремучий
По краю неба встал зубчатою стеной.
Храня молчание, мы по траве лесной,
По мелколесью шли в клубящемся тумане,
И вдруг под ельником, на небольшой поляне,
Когда в разрывы туч пробился лунный свет,
Увидели в песке когтей могучих след.
Мы замерли, и слух и зренье напрягая,
Стараясь не дышать. Чернела ночь глухая.
Кусты, равнины, бор, молчали в мертвом сне.
Лишь флюгер где-то ныл и плакал в вышине,
Когда ночной зефир бродил под облаками
И башни задевал воздушными шагами,
И даже старый дуб в тени нависших скал,
Казалось, оперся на локоть и дремал.
Ни шороха. Тогда руководивший нами
Старейший из ловцов нагнулся над следами,
Почти припав к земле. И этот человек,
Не знавший промаха во весь свой долгий век,
Сказал, что узнает знакомую повадку:
По глубине следов, их форме и порядку
Признал он двух волков и двух больших волчат,
Прошедших только что, быть может, час назад.
Мы ружья спрятали, чтоб дула не блестели,
Мы вынули ножи и, раздвигая ели,
Пошли гуськом, но вдруг отпрянули: на нас
Глядели в темноте огни горящих глаз.
Во мгле, пронизанной потоком зыбким света,
Играя, прыгали два легких силуэта,
Как пес, когда визжит и вертится волчком
Вокруг хозяина, вернувшегося в дом.
Мог выдать волчью кровь лишь облик их тревожный.
И каждый их прыжок, бесшумный, осторожный,
Так ясно говорил, что их пугает мрак,
Где скрылся человек, непримиримый враг.
Отец стоял, а мать сидела в отдаленье,
Как та, чью память Рим почтил в благоговенье
И чьи сосцы в лесной хранительной сени
Питали Ромула и Рема в оны дни.
Но волк шагнул и сел. Передних лап когтями
Уперся он в песок. Он поводил ноздрями
И словно размышлял: бежать или напасть?
Потом оскалил вдруг пылающую пасть,
И, свору жадных псов лицом к лицу встречая,
Он в горло первому, охрипшее от лая,
Свои вонзил клыки, готовый дать отпор,
Хоть выстрелы его дырявили в упор
И хоть со всех сторон ножи остервенело
Ему наперекрест распарывали тело, -
Разжаться он не дал своим тискам,
Покуда мертвый враг не пал к его ногам.
Тогда он, кинув пса, обвел нас мутным оком.
По шерсти вздыбленной бежала кровь потоком,
И, пригвожден к земле безжалостным клинком,
Он видел только сталь холодную кругом.
Язык его висел, покрыт багровой пеной,
И, судорогой вдруг пронизанный мгновенной,
Не думая о том, за что и кем сражен,
Упал, закрыл глаза и молча умер он.

Я на ружье поник, охваченный волненьем.
Погоню продолжать казалось преступленьем.
Сначала медлила вдали его семья,
И будь они вдвоем – в том клятву дал бы я, -
Великолепная и мрачная подруга
В беде не бросила б отважного супруга,
Но, помня долг другой, с детьми бежала мать,
Чтоб выучить сынов таиться, голодать,
И враждовать с людьми, и презирать породу
Четвероногих слуг, продавших нам свободу,
Чтобы для нас травить за пищу и за кров
Былых владетелей утесов и лесов.

И скорбно думал я: «О царь всего земного,
О гордый человек, сам его сумел попрать!
Учись у хищников прекрасно умирать!
Увидев и познав убожество земное,
Молчаньем будь велик, оставь глупцам иное.
Да, я постиг тебя, мой хищный, дикий брат.
Как много рассказал мне твой последний взгляд!
Он говорил: усвой в дороге одинокой
Веленья мудрости суровой и глубокой
И тот стоический и гордый строй души,
С которым я рожден и жил в лесной глуши.
Лишь трус и молится и хнычет безрассудно.
Исполнись мужества, когда боренье трудно,
Желанья затаи в сердечной глубине
И, молча отстрадав, умри, подобно мне».
/ Альфред де Виньи /

...мда...никогда бы не сказала,  что принадлежу к клубу любителей футбола....как-то всё равнодушные отношения складывались у меня с этим видом спорта. Но наступил переломный момент. И это была наша победа, и наш Кубок УЕФА.....и вот пошло, поехало.....но до вчерашней феерической ночи всё как-то обходилось без телевизора: просто ложилась спать, желала от всей души нашим победы, а потом либо болельщики извещали о победе ликованием на улицах, либо с утречка бежала к телевизору или радио и узнавала всё в новостях....но вот с неумолимой скоростью приблизился этот решающий для нас матч и я решила, что даже если не удастся посмотреть по телевизору, всё равно буду слушать радио, уже и приемник рядом с кроватью поставить успела...но, вот и первый сюрприз за вечер: папа принял мою сторону и теперь желающих посмотреть этот матч стало уже двое (это при том, что в голосовании принимало участие всего три человека)....вот на ТВЦ закончился Граф Монте-Кристо, и переключили мы на ОРТ....там как раз уже обе команды выходили на поле....наш город притих.....только свет в окнах говорил о том, что многие жители нашего городка в эту ночь решили пожертвовать своим сном ради ТАКОГО =) ...зазвучал наш гимн......и тут всё началось....ну и что, что наших болельщиков на стадионе было во много раз меньше, чем голландцев?! Всё равно большую часть времени было слышно только их: это называется "знай наших!" =) ...не люблю я, когда меняются воротами....только к одним превыкнешь, а тут уже поменялись, хоть телевизор переворачивай....а наши-то какие соколики! летали по полю, выматывали этих канареек (перья бы им повыдергивать за их чересчур жесткую игру и за их же безнаказанность в ряде моментов!)......и сколько этот С / Шнайдер (за весь матч как только не произнесли эту фамилию) не пытался, не пыжился, а ничего у него не вышло! Ха! ведь к мастерству, которое дал нашим спортсменам Гус Хиддинг (слава ему и почет за это), прибавилось еще и жгучее желание, надежда и вера всей страны, а она уж у нас не такая и маленькая! =) Три гола были просто восхитительны!!! Но на всю жизнь мне запомнится именно тот, когда мяч пролетел меж ног голландской канарейки-вратаря.....какая прелесть....ну разводил он рученками потом в разные стороны, а делу-то уже не поможешь....=))))) не будет в следующий раз так широко ножки свои расставлять.....воть....вобщем, теперь полуфинальный матч наших дорогих ребят с кем бы там ни было буду смотреть обязательно....и какие бы щас прогнозы не делали всякие там "доброжелатели", а я всё равно верю, что наша сборная войдет в финал, обыграв в полуфинале соперника хотя бы с перевесом в один лишний гол в стан врага.....буду теперь ждать, затаив дыхание, и верить....и я не одна такая, нас - вся страна....вот объединим наше желание и ПОБЕДИМ, на зло нашим завистникам и на радость всем тем, кто за нас искренне болеет !!! =)))))

I’m not a writer and not a poet
But I would like to try
To write a beautiful story
About my dream in a midwinter night.

But first, I think, it will be mentioned
What «dream» as a word means:
It’s a world of tears, of hopes and fears.
There is so much that we share
That it’s time we’re aware.

So, my dream – it was fantastic!
It was a summer evening, the shadows
Were everywhere and the moon
Was shining like a silver balloon.

A fresh wind was playing with the stars,
The moths were flying like golden lights,
And a dew on an emerald grass
Was like a spring rainbow, bright.

The nightingales were warbling here,
The world was full of life.
And the flowers of different colours
Were dancing in the night.

And as for me, I’d like to say
That flying is a normal thing
For me in dream, but in such way!
It was unforgettable in this dream!

I had a magic turquoise scarf
And one had only to throw it
That I flew up as bird of paradise
To live in clouds, to swim in the air,
To see the wonderful sights.

But every happy moment in dream
Has always a sudden ending.
I heard my alarm clock, the time is over,
I know, I should get the loss over…

And, perhaps, one night again
Such a dream would come and then
I’d see this blissful magic world
And we, my dear child, would go
And try to fly like butterfly!

Под дуб, отведать желудей.
Сбежалось множество свиней.
Похрюкивая, с хрустом ели:
В избытке жёлуди поспели.

Когда же ушла ненасытная рать,
Единственный жёлудь остался лежать.
Летел мимо Ворон, невесел он был:
По слухам, он ведьме Печали служил.
Был Ворон чернее, чем сажи комок,
Летел под дождём, но ничуть не промок.
Он жёлудь унёс и в земле закопал,
В долине, где мощный поток протекал.

Куда потом он путь держал?
Низко, высоко летал,
Над холмами, над лугами чёрный Ворон путь держал.
Не одну весну и осень
Ворона по свету носит;
Много лет и много зим –
Мне ли уследить за ним.

И вот он с Подругой назад воротился,
А жёлудь в развесистый дуб превратился.
Построили гнёздышко в ветках повыше
И счастливо жили, растили детишек.
Но вскоре в долину пришёл Лесоруб,
Взглянул исподлобья на воронов дуб,
Блеснули глаза под насупленным лбом.
Без слов Лесоруб застучал топором,
И рухнуло дерево вместе с гнездом.
Разбились птенцы, не умея летать,
Затем умерла безутешная мать.

Срубил Лесоруб все сучки на дубке,
Доставить бревно предоставил реке.
Наделали досок, зачистили ствол,
И дуб на добротный корабль пошёл.
Вот вышел он в море, но так уж случилось,
Что страшная буря в тот день разразилась,
И судно разбилось о выступы скал.
Над ним чёрный Ворон кругами летал,
Он слышал предсмертные крики людей,
Он видел, как мачта исчезла в воде.

И он ликовал над пучиной бурлящей,
А Смерти, с крушенья на тучке летящей,
Твердил он спасибо за пир настоящий:
Пусть всё потерял, но ОТМЩЕНЬЯ НЕТ СЛАЩЕ!
/ С.Т. Кольридж /

 … Не знаю, случалось ли вам смотреть только на зеленый стол, в середине которого, как пьяный, мечется шарик рулетки, и на квадратики полей, которые словно густыми всходами покрываются бумажками, золотыми и серебряным монетами, и видеть, как крупье одним взмахом своей лопатки сгребает весь урожай или часть его пододвигает счастливому игроку. Под таким углом зрения единственно живое за зеленым столом - это руки, множество рук, светлых, подвижных, настороженных рук, словно из нор выглядывающих из рукавов; каждая - точно хищник, готовый к прыжку, каждая иной формы и окраски: одни - голые, другие - взнузданные кольцами и позвякивающие цепочками, некоторые косматые, как дикие звери, иные влажные и вертлявые, как угри, но все напряженные и трепещущие от чудовищного нетерпения Мне всякий раз невольно приходило в голову сравнение с ипподромом, где у старта с трудом сдерживают разгоряченных лошадей, чтобы они не ринулись раньше срока; они так же дрожат, рвутся вперед, становятся на дыбы. 
      Все можно узнать по этим рукам, по тому, как они ждут, как они хватают, медлят: корыстолюбца - по скрюченным пальцам, расточителя - по небрежному жесту, расчетливого - по спокойным движениям кисти, отчаявшегося - по дрожащим пальцам; сотни характеров молниеносно выдают себя манерой, с какой берут в руки деньги: комкают их, нервно теребят или в изнеможении, устало разжав пальцы, оставляют на столе, пропуская игру. Человек выдает себя в игре - это прописная истина, я знаю. Но еще больше выдает его собственная рука. Потому что все или почти все игроки умеют управлять своим лицом, - над белым воротничком виднеется только холодная маска impassibilite, они разглаживают складки у рта, стискивают зубы, глаза их скрывают тревогу; они укрощают дергающиеся мускулы лица и придают ему притворное выражение равнодушия. Но именно потому, что они изо всех сил стараются управлять своим лицом, которое прежде всего бросается в глаза, они забывают о руках, забывают о том, что есть люди, которые, наблюдая за их руками, угадывают по ним все то, что хотят скрыть наигранная улыбка и напускное спокойствие. А между тем руки бесстыдно выдают самое сокровенное, ибо неизбежно наступает момент, когда с трудом усмиренные, словно дремлющие пальцы теряют власть над собой: в тот краткий миг, когда шарик рулетки падает в ячейку и крупье выкрикивает номер, каждая из сотни или даже сотен рук невольно делает свое особое, одной ей присущее инстинктивное движение. И если научиться наблюдать это зрелище, как довелось мне благодаря пристрастию моего мужа, то такое многообразное проявление самых различных темпераментов захватывает сильнее, чем театр или музыка, я даже не могу вам описать, какие разные бывают руки у игроков: дикие звери с волосатыми скрюченными пальцами, по-паучьи загребающими золото, и нервные, дрожащие, с бледными ногтями, едва осмеливающиеся дотронуться до денег, благородные и низкие, грубые и робкие,
хитрые и вместе с тем нерешительные - но каждая в своем роде, каждая пара живет своей жизнью, кроме четырех-пяти пар рук, принадлежащих крупье. Эти - настоящие автоматы, они действуют как стальные щелкающие затворы счетчика, они одни безучастны и деловиты; но даже эти трезвые руки производят удивительное впечатление именно по контрасту с их алчными и азартными собратьями; я бы сказала, что они, как полицейские, затянутые в мундир, стоят среди шумной, возбужденной толпы.
      Особенное удовольствие доставляло мне узнавать привычки и повадки этих рук; через два-три дня у меня уже оказывались среди них знакомые, и я делила их, как людей, на симпатичных и неприятных, некоторые были мне так противны своей суетливостью и жадностью, что я отводила взгляд, как от чего-то непристойного. Всякая новая рука на столе означала для меня новое интересное переживание; иной раз, наблюдая за предательскими пальцами, я даже забывала взглянуть на лицо, которое холодной светской маской маячило над крахмальной грудью смокинга или сверкающим бриллиантами бюстом …

/ Стефан Цвейг, "Двадцать четыре часа из жизни женщины" /

Оскорбления в стиле поэта Владимира Вишневского:

-Так это вы в кино играли Шрэка? 

-Да, красотою мир вы не спасёте...

-Разделись вы, а мне почти не страшно!

-А с полом бы пора определиться...

-Родители ведь гении, признайтесь?

-Как вам к лицу боксёрская перчатка!

-Вы ум и честь эпохи - неолита.

-Я с вами стал сторонником абортов.

-Эх, зря перевели сперматозоид...

-О, как чудно многообразье видов.

-О, что за дивное лекало для Пикассо!

-Под суд таких пластических хирургов.

-А в школе вы... ах, да, какая школа.

-А вам идет мэйк-ап а-ля Валуев.

-Да вам в кунсткамеру бы можно и при жизни!

-Ваш ум затмить способен свет торшера.

-Сказал бы вам..., но очень жалко бисер!

-Вам отдалась бы я, да лупу позабыла

-Уходите? Зачем же так неспешно?!

-Лишь встречу Вас - растёт самооценка...

-Да, черноват порой у Бога юмор...

-Промчись быстрей мгновенье, ты ужасно...

-Любовь конечно зла, но не настолько.

-Умом широк, да черепом не вышел...

-Как старший брат, ты, видимо - блин комом.

- Семь резетов на ваши сервера!

- Я гитарист, но критикам бью в бубен.

-Да, ваш смартфон - умнее,чем хозяйка

-А были ли в роду у вас блондинки?

-Давно ли вы проветривали череп?

-Родителям респект за эту шутку.

-Ну да, страшна, зато какая шерсть!

-Вас Homo Sapiens из жалости назвали.

-Да, вас Чужой куснуть бы не решился.

-На вас смотреть боялся Чикатило.

-Вас даже Яндекс не стерпел, забанил.

-Вон падает кирпич. Вам так к лицу...

-Вы так смеётесь или рядом кони?

-Своим лицом вы, кажется, сидите?

-На ужин с вами? Лучше я в макдональдс

-Ваш стих порвал - со стен текут ошметки!

- Моё почтенье смелости супруга.

-Страдал по Вам паталогоанатом...

-Ронял вас, видно, аист по дороге... 

-Ох, тяжело морганье крашеной твоей рисницы

-Вас моя печень выдержать не сможет.

-Не раздевайтесь, я и так уйду.

-О, облик ваш - предохраненья лучше нет!

-Но сидя, подберите грудь с колен.

- Фигура ваша идеальна - сфера!

-Я вас любил. Вот счет для перевода.

-Не оскорбить бы тлю сравненьем с вами...

-Вы ржете так, что все цветы повяли!

-Люблю кошмары, но всему же есть предел!

-Зря в зоопарк повел Тебя я, звери в шоке!

-О голос Ваш, что в пыль алмазы крошит

-От вас я пьян, похмелье вдруг подкралось незаметно

-Вы Крюгера из сна прогоните легко.

-При виде вас душа поет. Рамштайна.

-Какие ножки!.. Мшистые коряжки!.

-Живое Вы опроверженье дарвинизма!

-В вас умер гений. Даже прах растаял..

-Кошмар исчез, уйди, воспоминанье...

-Вы славное лекарство для заики!

- В противогазе вы б смотрелись лучше..

- Не надо притворяться человеком.

...Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла. Не радуется неправде, а сорадуется истине, всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестает, хотя и пророчества прекратятся, и языки смолкнут, и знание упразднится, ибо мы отчасти знаем и отчасти пророчествуем. А теперь пребывают сии три: Вера, Надежда, Любовь, но Любовь из них больше...

/ Библия /

Вино сообщает каждому, кто пьет его, четыре качества: в начале человек становится похожим на павлина, он пыжится, его движения плавны и величавы; затем он приобретает характер обезьяны и начинает со всеми шутить и заигрывать; потом он уподобляется льву, становится самонадеянным, гордым и уверенным в своей силе; но в заключении он превращается в свинью и подобно ей валяется в грязи.

                                          / Абу-Аль Фарадж /

(может, конечно, немного и вычурное получилось, но уж такое настроение было тогда у моего муза...уж не судите строго)

***

Любовь – она бывает разной.

Бывает отблеском на льду.

Бывает болью неотвязной.

Бывает яблоней в цвету.

Бывает вихрем и полетом.

Бывает цепью и тюрьмой…

Мы ей покоем, и работой,

И жизнью жертвуем самой!

Но есть еще любовь такая,

Что незаметно подойдет

И, поднимая, помогая,

Тебя сквозь годы поведет,

И будет до последних дней

Душой и совестью твоей.

                   / Ольга Выготская /

***

Жизнь – повторение вечное

Прежде начертанных строк.

Жизнь – торжество быстротечное,

Встреча безвестных дорог.

Жизнь – поношенье избранников,

Камень, влекущий на дно.

Жизнь – одиночество странников,

Цепи великой звено.

Жизнь – упованье незнающих,

Ключ в заповеданный сад.

Жизнь – испытанье страдающих,

Скорбь несказанных утрат.

Жизнь – это книга священная,

Путь в голубые края,

Тайна, во мгле сокровенная.

Жизнь – это сон бытия.

               / Мирра Лохвицкая /

ВСЁ