Старший читал книжку, младший возился с Лего, папа чинил кран, я щелкала клавишами, собака грызла резинового гуся.
Нормальный и тихий семейный вечер.
Вдруг у левого локтя я услышала осторожный вздох.
Темка, бросив недостроенную железную дорогу, стоял у моего стола и смотрел на меня сквозь слезы.
Ссор не было, крика не было, никто не обидел, ты не упал, не ударился... — что случилось, отчего ты плачешь, а?
— Мама, — сказал сын, еле удерживая дрожащую губу, — я не могу так. Я все время думаю о смерти.
* * *
Я тоже о ней думаю. Не все время, нет. Все время, наверное, думаешь, когда впервые сталкиваешься с тем, что мы будем жить не всегда, или когда смерть почему-то подходит близко.
И потому, когда твой пятилетний сын плачет из-за мыслей о смерти, тебе страшно: суеверно кажется: а вдруг она где-то рядом?
В прошлый заход он плакал по конкретному поводу: «Я боюсь, что ты умрешь».
Ну, умру. Но очень вероятно, что не скоро. По крайней мере, не кривя душой, можно положиться на эту вероятность и пообещать, что это будет так не скоро, что для тебя означает — практически никогда.
А теперь его слезы о глобальном. О смерти вообще.
Что и как сказать ему, если ты и сама не разобралась с этим? Если у тебя нет предписанных религией обнадеживающих гарантий, если ты тоже трусливо думаешь: «Не скоро — значит никогда».
Однако если нет однозначного ответа, то это не значит, что нечего сказать вообще.
— ...А некоторые верят, что на том свете будет зеленый сад... И яблоки, и груши, и птицы, и цветы. Качели. Бабочки. И все, кто раньше умер, там с нами встретятся, и мы будем разговаривать о чем-то хорошем...
— И дедушка?
— И дедушка... Но некоторые думают, что после смерти душа рождается еще раз. Если ты был очень плохой, грабитель, например, то ты родишься каким-нибудь пауком...
А некоторые думают, что мы попадаем на другую планету, путешествуем среди звезд, превращаемся в свет, можем приходить к тем, кого любили на земле, во сне...
— А как на самом деле?
— А на самом деле — никто не знает. Мы же живые, и оттуда никто не возвращался.
— Я хочу поскорее попасть на тот свет, — говорит вдруг сын с просветленным лицом.
Я вздрагиваю, очнувшись от грез.
— Нет, не надо! Самому туда стремиться не надо!
— Почему?
...И я говорю почему.
— Потому что с тобой случится то, во что ты веришь. Веришь в сад — попадешь в сад. Веришь в звезды — попадешь на звезды. И только те, кто торопились умереть и убили себя сами, — не попадут никуда. Они повиснут в серой пустоте. В киселе таком сером. Без звуков, без других людей. Одни. Бесконечно серо и бесконечно скучно.
Я не хочу, чтобы он боялся, что смерть — это больно. И не хочу, чтобы он думал, что на том свете лучше.
Мы с ним оба боимся пустоты и скуки.
Я договариваю и понимаю, что я на самом деле верю в этот серый кисель для самоубийц.
— А как можно убить себя?
... А вот тут я отступлю от правила говорить правду. Я знаю, знаю. Но не скажу.
Слезы его давно высохли. Он напряженно перебирает варианты:
— Но если, например, я хочу встретиться с дедушкой... Мне, что ли, ждать, когда я состарюсь и умру? А если я хочу прямо сейчас?
— А прямо сейчас он радуется, что ты проживешь длинную жизнь. И прямо сейчас он может тебе присниться, если вы одновременно этого захотите. Не забудь передать ему во сне, что я по нему скучаю. Пусть скорее приснится и мне тоже.
И он перестал плакать. Хотя о смерти думать — не перестал. Кажется, лично для себя он выбрал вариант с зеленым садом и качелями.
Потому что теперь его интересует, будет ли на том свете Лего.
