- Это кошмар! Как ЭТО можно вообще записывать на пластинки? Вы слышали? И они называют ЭТО музыкой!
- Да-да, я с вами совершенно согласен. А ведь дети слушают ЭТО целыми днями. Я уж и не знаю, куда деться от этих звуков.

   В конце 40-х годов такие или примерно такие разговоры можно было услышать почти в каждом благопристойном американском доме. Взрослые были в растерянности: им казалось, что их дети просто сошли с ума.

   Пожалуй, стоит уточнить, что подобные речи велись в семьях белых американцев. Их подросшие чада, кто втайне от родителей, а кто и в открытую, начали общаться со своими темнокожими сверстниками из «черных» кварталов. Воспитанные и во всех отношениях положительные мальчики и девочки стали – о ужас! – употреблять жаргонные выражения и крепкие словечки. Их манеры стали развязными, они стали одеваться просто вызывающе, а уж эта дикая «музыка джунглей»… Ну что им нужно? Чего им не хватает?

   И в самом деле – чего им, благополучным и сытым, жившим в процветающей стране, не хватало?

   Пожалуй, юных американцев тяготила необходимость идти по пути, проложенному для них взрослыми. Все, что было чрезвычайно ценным в глазах старшего поколения – стабильность, порядок, строгие моральные устои, накопленные культурные достижения – все это воспринималось молодежью как нечто устаревшее, навязываемое извне, и поэтому абсолютно чуждое. Хотелось свободы!

   Парадокс, но в своем стремлении к свободе и независимости белая молодежь приняла за образец музыку, стиль поведения и даже манеру одеваться американцев африканского происхождения, то есть тех членов общества, у которых реальных гражданских прав и свобод было гораздо меньше, чем у белых «бунтовщиков». В итоге традиционное для Америки 50-х противостояние «черные-против-белых» превратилось в противостояние «подростки-против-взрослых».

   Чем темпераментнее и активнее вели себя музыканты на эстраде, тем горячее принимала их молодежная аудитория – и тем резче была реакция со стороны взрослых граждан. Естественно, так было не только в Кливленде. Где бы ни выступал, к примеру, один из самых страстных рок-н-ролльщиков Литл Ричард (он сам называл себя «архитектором рок-н-ролла»), публика разделялась на два лагеря: одни были покорены темпераментом и артистизмом музыканта, у других он вызывал чувство отторжения. Казалось, только необходимость извлекать звуки из рояля удерживает Литла на месте, а иначе он бы в азарте метался по всей сцене!

   Во время исполнения своего суперхита «Long Tall Sally» (запись 1956 года) Литл играет на рояле, то поворачиваясь к нему спиной, то закидывая ногу на крышку инструмента. Впрочем, мастерство негритянского пианиста таково, что он одинаково свободно играет в любом положении, при этом ухитряется еще и петь, заряжая своей энергией и коллег-музыкантов на сцене, и публику.





   Для фанатов рок-н-ролл был отдушиной, символом свободы, а для бизнесменов – очень прибыльным делом. Шоу-бизнес – это серьезно, господа. Подростки готовы выложить любые деньги за возможность побывать на концерте своего кумира, за автограф, за сувенир с его портретом, да что там – за одну блестку с его костюма! Но откуда же у подростков деньги, господа? Конечно, это не секрет: от родителей. А чтобы родители были готовы платить эти деньги, что надо? Естественно, надо, чтобы родители как минимум не падали в обморок от увлечений собственных детей. А лучше, чтобы родители начали разделять эти увлечения!
Рок-н-ролл надо было сделать более «ручным» и управляемым. Надо было найти таких исполнителей, которые смогли бы завоевать симпатии не только подростковой, но и взрослой аудитории.

   Сказано – сделано. Начались поиски белых исполнителей с «положительным» имиджем. Сколько было сделано записей-однодневок! Сколько, казалось бы, перспективных юношей «поломались», не выдержав нервных перегрузок!
Но в итоге все-таки были найдены вполне приличные молодые люди, готовые петь то, что приказано и так, как указано. Они сумели примирить взрослую аудиторию с новомодным звучанием. Как правило, эти музыканты исполняли кавер-версии рок-н-ролльных композиций «черных» авторов. Они несколько сглаживали острые созвучия и подправляли текст. Зачастую такой приглаженный вариант имел даже больший коммерческий успех, нежели оригинальное исполнение.

   Но лидера, яркого, харизматичного, все-таки не было – не было до тех пор, пока в шоу-бизнес не пришел Элвис Пресли.





   Бывший водитель грузовика, музыкант-самоучка, пройдя «школу» в звукозаписывающей студии Сэма Филлипса и «университеты» под руководством личного менеджера Полковника Тома Паркера, Элвис Пресли в считанные месяцы приобрел одновременно титул Короля рок-н-ролла и статус всеобщего секс-символа. От звуков его голоса девочек бросало в дрожь, а юноши нисколько не ревновали – нет, они старательно копировали его прическу, его взгляд и движения губ.

   Он оказался прекрасно обучаемым Королем, но все-таки недостаточно управляемым. Выступая на сцене, Элвис выделывал такие движения бедрами, что вгонял в краску операторов телекамер и редакторов развлекательных программ. Поскольку невозможно было отучить его от этих «непристойных» движений, было принято компромиссное решение: показывать Пресли по телевизору только от макушки и до пояса. Ниже – табу. К счастью, этот запрет не распространялся на кинематограф, и в знаменитой танцевальной сцене из фильма «Jailhouse Rock» («Тюремный рок») Элвис продемонстрировал все свои способности: и вокальные, и танцевальные, и актерские.

Появился даже определенный стиль — рокабилли (примерно в 1954-56 гг — всплеск популярности Элвиса Пресли), поп-культура потеряла невинность: девочки-подростки уже научились сбегать из дома по ночам, плясать рок-н-ролл и буги-вуги, целоваться под луной и обливать слезами плакаты Элвиса Пресли. Это время было наивным и трогательным: еще лет 15 оставалось до знаменитого «лета любви», появления психоделических наркотиков и психоделического рока. Рок-н-ролл танцевали все — от мальчишки-разносчика до английской королевы. Газеты в подробностях сообщали, как Елизавета II с большим увлечением танцевала рок-н-ролл с лордом Дорчестером. В сентябре 1957 в церкви Манчестера рок-н-ролл звучал во время богослужения.