* * *

Вчера в 5.40 умер Алексей Давыдов. Мы познакомились на Окупай-ЗПЧ, то есть, по сути, в конце прошлого июня. Но сейчас, когда я думаю, что наше знакомство продлились каких-то три месяца, я не могу в это поверить. В это лето уместилась целая война, а значит, мы были знакомы много дольше. Когда информация о смерти Алексея попала в соцсети,  поднялась настоящая буря. Я знаю, что сотни людей вчера плакали перед экранами своих компьютеров. Пока мы были в морге, нам активно помогали со сбором денег, поисками кладбища и прочими насущными вопросами, которые так кстати отвлекают людей в момент первого острого горя. Одновременно в Интернете разворачивалась настоящая вакханалия самого низкого злорадства. Гомофобы, «ватники», религиозные фанатики и люди, ненавидящие всех правозащитников без исключения, бурно радовались его смерти. Они даже не подозревали, что тем самым оказывают нашему другу последние почести. Все дело в том, что к заурядным людям при их жизни никто не питает ни привязанности, доходящей до самопожертвования, ни искренней вражды. Но люди выдающиеся всегда находятся в эпицентре чужой ненависти и любви. У них есть настоящие друзья и настоящие враги. И своей злобой, пережившей даже его смерть, наши противники, пожалуй, лучше нас самих показывают, КАКИМ человеком был Давыдов.

Много лет назад гомофобы напали на Алексея, возвращавшегося домой со своим парнем. Леша после этого попал в больницу, его парень – умер. Другой человек в подобной ситуации либо сломался бы, либо, справившись с горем, снова начал жить обыкновенной жизнью. А для Леши началась война – война за то, чтобы больше никто и никогда не пострадал от чужой тупости и злобы. Я не так уж много знаю о его жизни вне протеста. Нам постоянно не хватало времени, чтобы просто пройтись по городу, не обсуждая новых акций, или посидеть на кухне и поговорить «за жизнь». Всегда казалось, что сейчас самое главное – это решить какие-то насущные вопросы, а для остального еще будет время как-нибудь потом. А потом оказалось, что никакого «потом» уже не будет. И сейчас я, как мозаику, складываю по кусочкам разные воспоминания о нем, чтобы хотя бы так собрать их воедино. Леша был инвалидом первой группы, причем мы, ходившие с ним на протесты, знали только половину его диагнозов. Вместе с Анной Политковской он собирал материалы о чеченской войне, бывал в зоне боевых действий. Но и в «мирной» жизни подвергался преследованиям и пыткам, неоднократно вынужден был менять квартиры, получал угрозы. Во время его работы в ОНК полицейские пообещали отомстить ему за его активную помощь задержанным, поэтому на первой же акции, куда он вышел как частное лицо, его избили и сломали ему руку в двух местах. Травма, которая является большим стрессом даже для вполне здорового человека, окончательно подорвала здоровье Леши. Началась декомпенсация, почки совершенно перестали работать. Последние два года своей жизни он прожил на диализе – три раза в неделю по четыре часа. О событиях, которые ужаснули бы любого другого человека, Леша всегда рассказывал с сарказмом. Например, когда его, с его отказавшими почками, заставили восемь часов стоять в кабинете следователя в Следственном комитете, ноги у Лешки распухли так, что пришлось разрезать ботинки. Но Леша не жаловался, он смеялся. «Представляете, новые итальянские ботинки, только накануне их купил! И разрезать! Вот твари…». Еще до нашего знакомства врачи дважды приговаривали его к смерти, Леша всякий раз делал последние распоряжения, прощался с близкими… и оставался жить. На протяжении последних месяцев я был свидетелем того, что человек способен преодолевать любую боль и слабость и продолжать действовать за двух здоровых. Леша никогда не беспокоился о своем состоянии и никогда не избегал опасностей – словом, жил на пределе собственных возможностей. Если мы пришли в две тысячи десятые, то он был живым свидетелем двухтысячных и девяностых. Многие из тех, кто боролся в то время «за вашу и нашу свободу», сейчас либо умерли, либо – как Анна Политковская – были убиты, либо ужаснулись направлению событий и покинули страну. Леша остался, несмотря на уговоры тех, кто беспокоился за его жизнь и состояние здоровья. Мне все хотелось как-нибудь при случае подробно расспросить его о прошлом нашего протеста, записать истории, которые остались только в памяти их непосредственных участников. Вот еще одна вещь, которую я не успел.

Леша в любое время суток и в любом районе города открыто носил радужную символику. Он не боялся держать за руку своего парня или обнимать его в метро. И это было не пустой бравадой человека, еще не смотревшего в лицо опасности, а зрелым мужеством того, кто уже испытал самое страшное и устоялся в ощущении собственной правоты. Но вместе с тем, с Лешиным хладнокровием, практичностью и опытом каким-то чудом уживались совершенно противоположные черты. Ему было тридцать шесть, но в нем осталось что-то подростковое. А именно – контрастность всех переживаемых эмоций, склонность к фантазированию и та предельная серьезность в восприятии своих привязанностей, которая обычно свойственна первой любви и первой настоящей дружбе. И, конечно же, к таким же юношеским качествам относится непримиримая готовность продолжать борьбу против любой превосходящей силы – даже в атмосфере полной изоляции и равнодушия, когда все остальные опускали руки и мало-помалу погружались в равнодушную сонную одурь. Чем больше я об этом думаю, тем глубже понимаю, как много удивительного и парадоксального было в этом человеке. Он одинаково искренне восхищался Жанной д’Арк, Екатериной Медичи и Марией Антуанеттой. Был верующим и желал, чтобы его похоронили с нательным крестом, привезенным с Афона, но при этом отличался циничным юмором, который легко распространял на религиозные вопросы. Любил хорошую литературу и старые исторические фильмы, но при этом показал Роме «Сумерки» и пресерьезно рассуждал об Эдварде. Он не любил распространяться о своем прошлом и о своей частной жизни, и, однако, у его друзей осталась масса неожиданных, подчас взаимоисключающих сведений о Леше. Две вещи не вызывают никаких сомнений – во-первых, в его жизни было очень много сложного и страшного, а во-вторых, он обладал редкой способностью внушать любовь к себе. Хотя он никогда не отличался какой-то особой внешней красотой, люди влюблялись в него вне зависимости от своего пола и ориентации (что подтверждает мою мысль, что всякая влюбленность сродни восхищению).

Вчерашний день был долгим, словно целая неделя. Оказалось, что страдание не однотонно – оно состоит из чередующихся состояний острой боли, неестественного возбуждения, болезненной апатии и тех моментов, когда тебе кажется, что ты хлопочешь о делах еще живого человека и заботишься о том, чтобы он был доволен результатом. Ненадолго отпустило нас только на митинге, стихийно превратившемся в акцию памяти. Взбешенные недавней акцией в поддержку увольняемых учителей-ЛГБТ, фанатики и гомофобы создали вокруг вчерашнего мероприятия такую атмосферу страха, что многие не рискнули выйти на Девичье поле. И мы поехали туда не только для того, чтобы по предложению Ольгерты сказать несколько слов в память о Леше, но и потому, что знали – именно теперь, когда «ликующая гопота» так радуется его гибели, самое меньшее, что мы можем сделать для нашего друга – это показать всему этому быдлу, что их радость, мягко скажем, преждевременна. Для Леши его дело всегда было важнее, чем его здоровье или даже жизнь. Он был негласным лидером нашей рабочей группы, но это отнюдь не значит, что с его смертью она прекратит свое существование. Напротив, я не сомневаюсь, что все еще только начинается.

Ну а по-человечески… с одной стороны, после такой нелегкой жизни человек заслуживает толику покоя. С другой стороны, хотя он временами говорил о том, как сильно он устал, каждый его поступок говорил о том, что Леша и покой – понятия несовместимые. Если бессмертие души и вправду существует, пусть он будет счастлив. Леша знал, что мы – его друзья – очень его любили. Пусть знает, что мы любим его до сих пор и будем любить всегда, даже и через много лет, когда это уже не будет отзываться в нас таким страданием, как отзывается сегодня.

Длинный пост о коротком отдыхе

Помню, попалась мне как-то в руки книжка «Автостопом по Галактике». Там были «Правила Межгалактического стопщика». Самое первое – возьми с собой полотенце. Второе правило – ни в коем случае не паникуй. Для земного автостопа тоже вполне справедливо. Каждый, кто имеет опыт автостопа, согласится: никакое невезение на трассе не может длиться вечно. Если не сдаваться и продолжать стопить, рано или поздно рядом с вами остановится роскошная машина с кожаными сиденьями цвета «кофе со сливками», и по странному стечению обстоятельств окажется, что ваш водитель тоже собирается в Москву. И будете вы ехать целый день, как короли, хотя еще совсем недавно спали на обочине, как два замызганных бродяги. Впрочем, это, так сказать, конец истории. А следует начать с начала. Десять дней в Гурзуфе прошли просто потрясающе. В один из первых дней мы отправились в Артек, нашли безлюдный каменистый пляж и полезли купаться, пока Никс охотился на крабов. Вылезаем, одеваемся - и слышим странный грохот. Учитывая, что прямо над нами нависает бок Медведь-горы, становится не по себе. Обвал?! Мне очень живо представляется, как с отвесной кручи на наши головы обрушивается лавина из камней. Впрочем, после второго залпа мы осознаем, что это не обвал, а гром. Со стороны залива прямо на нас движется стена дождя. Мы прыгаем по мокрым валунам, спотыкаясь и бессильно матерясь, а молнии бьют так близко, что кажутся не белыми, а розовыми. К счастью, Рома замечает небольшое углубление в скале, и мы прячемся там. Поем песни Сургановой и курим. На юге темнеет быстро, и когда мы выбираемся из своего укрытия, снаружи уже ночь. Блуждаем по Артеку, еле-еле выбираемся на трассу. Усталые, но довольные, пешком идем в Гурзуф. Довольно скоро выясняется, что Никс и Рома – совы, причем в терминальной стадии. Я же, напротив, жаворонок. Поэтому день проходит так: утром я вскакиваю и спускаюсь в город, иногда с компьютером, но чаще без. Там я качаюсь на качелях, плаваю, заглядываю в книжный магазин (единственный приличный на весь город). Возвращаясь, покупаю в супермаркете что-нибудь к завтраку. Потом читаю, сидя на веранде, пока эти двое не проснутся, а встают они, как правило, к полудню. Или даже позже. Потом мы неторопливо завтракаем, там же, на веранде, рвем хозяйский виноград и курим. А потом идем фланировать по городу. Занятия у нас довольно примитивные, но, тем не менее, очень приятные. Скажем, купить арбуз и съесть его на пирсе (для чего пришлось украсть – точнее, позаимствовать – в местной харчевне нож). Прогуляться по окрестностям. Нарвать бесхозной алычи и ежевики. Выпить крымского вина, закусывая его мидиями. Словом, отдыхать, бездельничать и морально разлагаться. Денег у нас не особо много, и мы нищебродствуем по полной. Кроме собирательства в садах и огородах мы поджираемся в кафе – доедаем то, что бросили другие посетители. Ромыч в подобных рейдах не участвует – то ли брезгует, то ли стесняется – а вот мы с Никсом развлекаемся вовсю. После ночи, проведенной нами на холмах недалеко от города (лежали на асфальтовой дороге и смотрели на висящие прямо у нас над головами звезды, а ближе к рассвету развели костер), мы даже забираемся в фонтан, куда приезжие кидают мелочь. Собранного там как раз хватает на три кофе и на пачку сигарет. Мы возвращаемся в нашу каморку и ложимся спать, и самое последнее, о чем я вспоминаю, отключаясь – как часа в три ночи, когда мы купались в море, от черной воды дразняще-остро пахло йодом. В общем, дни были похожи друг на друга и выгодно отличались от нашей сумбурной жизни дома. В местном пабе был wi-fi, и мы качали фильмы – «Шепот сердца», «Побег из Шоушенка», «Принцессу Мононоки» и «Облачный атлас», а по вечерам показывали их друг другу. Хозяйка, у которой мы сняли комнату, сразу нас невзлюбила. Этой вечно недовольной и чрезмерно религиозной зануде явно хотелось считать наши отношения с Никсом неприличными, а уж тот факт, что с нами на одной кровати спал еще и Рома, вообще превращал происходящее в чудовищное непотребство. Домовладелица всячески третировала нас и под конец порядком нам поднадоела, так что я даже начал подумывать о способах достойного возмездия. Но тут произошло событие, которое все изменило. Рядом с нами жили два приятеля-украинца. Один из них все время пытался поговорить со мной, когда мы сталкивались в кухне или на терассе. Временами начинал рассказывать про Симеиз. Я ничего не понимал. В конце концов однажды речь зашла о моих спутниках. «А этот парень, который с тобой, он гей?» - «Ромка? Да, гей, - ответил я. Потом подумал и спросил – А вы с приятелем не геи?..» Оказалось, один гей, второй – бисексуал, приехали вдвоем и развлекаются на полную катушку. Тут я чуть не умер. Говорю – прикинь, хозяйка знать не знает, что у нее тут целый гей-клуб!.. Расхохотались. Я сгонял на кухню за вином. Разбудил Никса. Просыпайся, новость дня: два парня из соседней комнаты – свои! Потом мы выпили вина и рассказали новым знакомым про наши акции в Москве. А они нам – про отдых и свои поездки. С тех пор мы стали часто сидеть вместе, делиться едой, вином и колой и о чем-нибудь болтать. А заодно – высмеивать хозяйку. Ну а злиться на нее, конечно, перестали – невозможно злиться на того, кто кажется смешным. За день до отъезда мы сели на катер и поплыли в Ялту. Это был один из самых лучших дней за лето. Любовались морем, развлекались и транжирили. Нашли какую-то заброшку и сидели на самой вершине, глядя на раскинувшийся внизу город. Бродили по набережной, где шатаются толпы туристов и растут мохнатые смешные пальмы. Если Гурзуф с его скалами, кипарисами и виноградниками похож на Грецию – что-то из детства, из любимых мифов про Геракла и Ясона с аргонавтами, то Ялта – это уже Турция или Египет. А потом настало время уезжать. Мы сели на троллейбус до Симферополя, и я всю дорогу простоял возле окна, глядя на уплывающее вдаль заливы, виноградники и горы. День был солнечным, я и не мог понять, где кончается море и начинается небо. Все же Крым – совсем особенное место. Край волшебства и кипарисов. Даже если ты соскучился по шуму города, московскому метро и собственной квартире, проезжая по этой дороге, всякий раз со всей отчетливостью понимаешь, что тебе захочется вернуться. Может быть, через неделю. Или через месяц. Или уже завтра. Но захочется наверняка. От Симферополя до Харькова поехали автобусом. Самая отвратительная часть дороги. Рейсовый автобус вообще-то мог бы быть вполне удобным транспортом, если бы люди не были такими извращенцами и не снабдили его телевизорами. Водитель включил какой-то русский сериал (что само по себе жутко), и врубил звук на полную мощность. Никсу от этого стало дурно, да и я с трудом держал себя в руках. Думаю, телевизоры в автобусах (как и почти все русские сериалы) должны быть запрещены конвенциями против пыток. К счастью, рейс у нас был ночью, так что мучились мы только часа три, потом настало время спать. Никс с Ромой наглотались данармила и действительно заснули, а я провел ночь где-то на грани сна и бодрствования. Заснул только после Днепропетровска, когда вышло больше половины пассажиров, и я растянулся, как король, на четырех сиденьях. Кажется, мне даже что-то снилось. В Харькове мы обошли пешком весь город, посидели в уже знакомом нам МакДаке на вокзале и решили пересечь границу электричкой. Потому что стоимость билета – 25 рублей. Я все больше убеждаюсь, что в своих поездках люди платят деньги не за путешествие как таковое, а за свое право отключить мозги и ни о чем не думать. Как иначе объяснить тот факт, что кто-то едет из Харькова в Белгород маршруткой, хотя электричка в десять раз дешевле? Ну, правда, многие люди помешаны на своем комфорте. Они никогда не поедут не то что общим вагоном, а даже плацкартом – фи, там же повсюду люди, они шумные и суетливые! Там временами не работают кондиционеры… Таким людям подайте мягкий вагон, чистые туалеты и минимум неудобств, а за какую цену – это не суть важно. По большому счету, я могу понять их чувства. Другое дело, что я сам – за максимальную демократичность. То, что в момент самого события воспринимается как трудности и неудобства, после вспоминается как приключения, а приключения в нашей размеренной и разграфленной жизни слишком ценны, чтобы ими пренебречь. Словом, приехали мы в Белгород. Хотели посадить Ромку в автобус до Москвы, но там мест уже не было. А следующий рейс – сутки спустя. Выпили кофе – как-никак, сутки в дороге – и купили Ромчику билет на поезд, отходящий в 6 утра. Ночь провели без сна. В Белгороде удивительно красивые скверы и парки. Но больше ничего хорошего там нет. Даже в сравнении с Воронежем (не говоря уже о Петербурге и Москве) это обычная деревня. Ночью город вымирает, чуть ли не единственное круглосуточное кафе находится на территории вокзала. Там мы под конец и оказались. А на следующее утро, на рассвете, прямо на платформе возле поезда, Ромка вступил в Орден. Мы обнялись, договорились встретиться в Москве и попрощались. Прошагав пешком полгорода, мы с Никсом выбрались на трассу и застопили попутку до Курской дуги. Потом – до Верхопенья. Там удача изменила нам, да и бессонная ночь все заметнее давала о себе знать, так что мы сошли с трассы, улеглись на травке и заснули. Проспав где-то полтора часа, вернулись на автозаправку выпить кофе и перекусить. Какой-то водитель, направляющийся в Белгород, услышав, что мы стопим на Москву, сунул Никсу четыреста рублей «на пропитание». Кормить меня уже кормили, и неоднократно, а вот деньги дали в первый раз. По логике, в подобной ситуации ты должен чувствовать себя неловко. Но не чувствуешь. Вместо неловкости испытываешь удивительное чувство общности с людьми и торжествующую мысль – вот так! В действительности, если посмотреть, люди такие. Не задерганные, занятые собой и вечно чем-то недовольные, а такие, как на трассе. Безоглядно щедрые, великодушные, плюющие на всякие условности. Иногда автостопщики описывают свои путешествия в хвастливом тоне, словно это их заслуга, что они сумели пересечь страну за сутки. Кое-какие навыки для автостопа действительно необходимы, чтобы не голосовать на таком месте, где никто наверняка не остановится, но все-таки самое главное – не опыт и не техника. Когда ты отправляешься в такое путешествие, ты доверяешься судьбе и полагаешься на человеческую доброту. Тем и прекрасен автостоп, что каждый пройденный по трассе километр – это везение, помноженное на сочувствие. Мы простояли под палящим солнцем больше часа, уже начиная думать, что опять никто не остановится. И тут затормозил тот BMW. Нерусский драйвер и его подруга, как позднее выяснилось, ехали как раз в Москву. Первую часть дороги наш водитель, политолог по образованию, распространялся о тех «дураках», которые ходят на митинги, о том, что Путин восстанавливает государство, а Навальный нанят США. Он даже вопроса о сталинских репрессиях успел коснуться, заявив, что невиновных не сажали, а если сажали, значит, «что-то было». Набор, так сказать, стандартный. В принципе меня от таких глупостей всегда тошнит, и к людям, заявляющим такие вещи, я обычно отношусь с презрением. Но есть один нюанс. Пока мы торчали на трассе, мимо нас проехало несколько сотен легковых машин. В многих из них сидели люди, куда более близкие нам по своим убеждениям и взглядам. Тем не менее, никто из них не остановился. А остановился этот человек, на полном серьезе думающий, что Путин не имеет отношения к фальсификации думских выборов, а оппозиция «нужна Америке, чтобы разваливать Россию». И хотя мы сказали ему, что участвуем в этих самых митингах и принадлежим к нелюбимой им оппозиции, он вез нас всю дорогу, угощал обедом на заправке и очень старался, чтобы мы успели на метро. И это заставляет меня думать, что не все так просто. В накале любой борьбы, религиозной или политической, всегда очень легко и соблазнительно начать делить людей на тех, кто разделяет твои взгляды, и на тех, кто их не разделяет. Первым хочется автоматически приписывать великодушие и бескорыстие, вторым – мелочность, равнодушие и эгоизм. Но в настоящей жизни нам гораздо ближе тот, кто действует, как мы, а не тот, кто декларирует те же идеи. Наш водитель говорил черт знает что о сталинских репрессиях, но он же сообщил, что он всегда берет попутчиков – «они же не на шее у меня едут, а в машине, жалко, что ли?..» И второе, безусловно, значит больше первого. Потому что именно второе говорит о его человеческих качествах, тогда как первое – всего лишь об идеях, которые ему вложили в голову и которые он, может быть, воспринял даже некритично, не имея информации о противоположной точке зрения. Не факт, что, прочитай он Солженицына и Гинзбург, он продолжал бы отстаивать свое первоначальное суждение. И уж тем более не факт, что, знай он о судьбе нынешних политзаключенных, он бы смог так же благожелательно судить о путинском режиме. Или смог бы?.. Знаете, все это очень сложно. Временами даже слишком сложно. А водил он изумительно. Написано – ограничение по скорости, 60 км. Но нашему водителю плевать, он выжимает 100-120. А там, где нет ограничений, гонит на какой-то уже совершенно запредельной скорости. И мы летим по трассе, так что каждый спуск или подъем превращается в аттрацкион вроде американских горок. Мы делаем солидный крюк и заезжаем в городок Белев, чтобы взглянуть на старинный монастырь, но все же доезжаем до Москвы пол-первого. Прощаемся с водителем и сразу отправляемся в Новогиреево, к Леше и Роме (впрочем, новоиспеченный рыцарь, слезший с поезда около четырех, к тому моменту уже спит). Мы ужинаем и падаем спать. А утром, едва разлепив глаза, я слышу, как Леша диктует расшифровку с очередного суда по Болотному делу: «С новой строки… судья Никишина: Вопрос в данной формулировке снимается». Едва позавтракав, я сам сажусь за комп печатать под диктовку протокол допроса. Адвокат Макаров упорно выспрашивает омоновца Моисеева об обстоятельствах событий на Болотной. Мне не верится, что где-то там, на теплом полуострове, загорелые до бронзового цвета люди в плавках прыгают с причала. Я вернулся.