Умей наслаждаться. Каждый день напивайся пьян,
приводи ежемесячно новую девушку из крестьян,
каждый год четвертуй смутьяна, если найдется смутьян.

Раз в пять лет выбирайся к герцогу на турнир,
там герцогиня, сидя под лозунгом «миру – мир!»,
дает для храбрости рыцарям рыбий жир.

Теперь – опускай забрало. Скачи, наставив копье,
сквозь щель любуясь на Даму, ее цветное тряпье.
И если днем победишь, то ночью получишь ее .

Как много тех, с кем можно лечь в постель,

Как мало тех, с кем хочется проснуться...

И утром, расставаясь улыбнуться,

И помахать рукой, и улыбнуться,

И целый день, волнуясь, ждать вестей.

Как много тех, с кем можно просто жить,

Пить утром кофе, говорить и спорить...

С кем можно ездить отдыхать на море,

И, как положено - и в радости, и в горе

Быть рядом... Но при этом не любить...

Как мало тех, с кем хочется мечтать!

Смотреть, как облака роятся в небе,

Писать слова любви на первом снеге,

И думать лишь об этом человеке...
И счастья большего не знать и не желать.

Как мало тех, с кем можно помолчать,

Кто понимает с полуслова, с полу взгляда,

Кому не жалко год за годом отдавать,

И за кого ты сможешь, как награду,

Любую боль, любую казнь принять...

Вот так и вьётся эта канитель -

Легко встречаются, без боли расстаются...

Все потому, что много тех, с кем можно лечь в постель.

Все потому, что мало тех, с кем хочется проснуться.

Нино опаздывает. По мнению Амели, для этого может быть только 3 причины. Первая — он не нашёл снимка. Вторая — не успел его склеить из-за того, что 3 бандита-рецидивиста решили ограбить банк и взяли его в заложники. За ними гналась полиция департамента, но им удалось уйти, а он в это время спровоцировал аварию. Когда он очнулся, то ничего не помнил. Его подобрал на дороге один дальнобойщик, бывший зек. Решив, что Нино в бегах, он спрятал его в контейнере и отвёз в Стамбул. Там Нино подвернулись афганские террористы. Они предложили ему воровать с ними советские боеголовки. Грузовик подорвался на мине на таджикской границе. Он один остался в живых. Его приютили в горной деревне, и он стал боевиком-моджахедом. И зачем тогда Амели так дёргаться из-за парня, который будет до конца своих дней жрать борщ и носить на голове дурацкий горшок?!

Тонкие губы — признак чёрствости.
Нервный тик — признак невроза.
— Несушки, в сущности, пустые существа.
— Несушки в сущности... сущие пущества!
Лишённая контактов с другими детьми, Амели мучается от нервозности матери и холодности отца и находит убежище лишь в своём воображаемом мире. В этом мире грампластинки выпекаются, как блины, а жена соседа, уже многие месяцы пребывающая в коме, просто решила как следует отоспаться..
Единственного друга Амели зовут Кашалот. К несчастью, нервозная атмосфера сделала рыбку истеричной, склонной к самоубийству.
Сосед внушает наивной Амели, что стоит нажать на кнопку её фотоаппарата, как случаются катастрофы. Весь день она фотографировала и к вечеру начинает беспокоиться. Перед экраном телевизора она понимает, что должна нести ответственность за гигантский пожар, столкновение двух поездов и падение «Боинга-747». Через пару дней, сообразив, что сосед посмеялся над ней, Амели решает отомстить.
Раз в год Амандина Фуйе с дочерью едут молиться Богородице чтобы она послала Амели братика. Три минуты спустя небо посылает им ответ. Увы, это не долгожданный младенец, а Маргарита Бушар, самоубийца из Канады. Амандина Пулен, в девичестве Фуйе, убита на месте.
Окружающий мир кажется мёртвым, и Амели живёт своими мечтами. Наконец, она покидает родной дом.
29 августа 97 года. Через 48 часов судьба Амели Пулен резко изменится. Но она об этом пока не подозревает.
— Я люблю оборачиваться в темноте и смотреть на лица других зрителей. А ещё мне нравится замечать детали, которые не видят другие.
Зато у неё есть свои мелкие радости: запустить ладонь в мешок с фасолью.., сломать сахарную корочку чайной ложкой... и пускать блинчики по воде канала Сен-Мартен.
Время идёт, и ничего не меняется, Амели по-прежнему одинока. Ей нравится задавать глупые вопросы о мире или об этом городе.
Только первый человек, попавший в гробницу Тутанхамона, смог бы понять волнение Амели, когда она обнаружила этот тайник, спрятанный сорок лет назад неизвестным мальчиком.
— Извините, а какой мальчик жил в моей квартире в пятидесятых годах?
— Какой мальчик?.. Рюмочку портвейна не хотите?
— У неё память как у компьютера. Или как у слона!...
— Не слушайте его, он выжил из ума. Видите, что он с кустами лавра сделал? Раньше он был контролёром в метро, компостировал билеты. И вот уже три месяца каждую ночь он встаёт и компостирует вот эти вот мои лавровые кусты.
— Подумать только, твоему сыну пятьдесят лет, но до сих пор всю его бухгалтерию веду я!
— Да ты ему сама до пятнадцати лет на щётку пасту выдавливала!..
На расстоянии они одновременно мечтали. Один о сестре, а другая о брате, чтобы быть с ними неразлучными.
— Я двадцать лет рисую. По одной картине в год. Самое трудное — это взгляды. Иногда кажется, что стоит мне отвернуться, и они сразу меняют выражение лица.
— Сколько лет я рисую эту картину, и единственный персонаж, который остаётся для меня загадкой, это девушка со стаканом воды. Она в центре, а мысли её где-то витают.
— А может, она просто не такая, как все?
— А какая?
— Кто знает...
— Извините, мне звонит моя микроволновка.
— Забавно, да. В детстве время тянется. Потом бац — а тебе уже пятьдесят.
Амели вдруг охватило чувство удивительной гармонии с самой собой. В этот миг всё было совершенно: и мягкий свет, и лёгкий аромат в воздухе, и негромкий гул города. Она глубоко дышит, жизнь кажется ей такой простой и ясной, что Амели охватывает порыв любви и стремления помочь всему человечеству.
— ...Она совершенно не умеет общаться с людьми. В детстве она была всегда одна...
Подобно Дон Кихоту, она сражалась с неутомимой мельницей человеческого горя. Эта безнадёжная битва безвозвратно поглотила её жизнь.
— Девушка со стаканом воды, она, может быть, думает об одном человеке...
— Это лодочник какой-то?
— Нет, она встретила его не на картине. Ей кажется, что они похожи.
— Иначе говоря, ей легче придумать дружбу с кем-то, кого нет, чем налаживать отношения с окружающими?
— Нет.
— А может, она только и делает, что разбирается с чужими проблемами? А с её собственными проблемами кто разберётся?
— Всё же лучше заботиться о других, чем о гномах.
— Мы следим за погодой, пытаясь уловить ветер времени.
— Да нет же, люди говорят о погоде, чтобы не сказать лишнего.
— Критики — кактусы, у них одни колючки, а писатели — птицы, у них только перья.
— Если бы не ты, мои чувства были бы только бледным отражением чужой любви.
— Как твоя работа?
— Ты уже спрашивал об этом папа.
— Да, да.. И вообще, всё в порядке?
— Вроде, да. Со мной что-то происходит... Мне пришлось сделать аборт, потому что я принимала наркотики, когда была беременна. Ну а так всё в порядке.
— И прекрасно.
— Что-то не так, папа?
— Нет, нет, ничего.
Нормальная девушка взяла бы и тут же позвонила. За пару минут выяснила бы, стоит о нём думать или нет. Это называется взглянуть правде в глаза. Но это как раз не входит в планы Амели.
— Дальше, как велогонка Tour de France. Ждёшь, ждёшь, а промчится – и нет её. Так что не провороньте свой шанс, бегите скорее... за ним!
— Наверное, его девушка с ним никогда не соскучится.
- Да кто же с ним таким согласится жить! Мечтателям сейчас несладко.
- Здравствуйте, я ищу Нино. Он здесь?
— Нино, он работает до семи часов.
— И его никак нельзя увидеть?
— Почему же, можно. За 20 франков.
— Идите по стрелкам, мсье Кенконпуа!
— Мсье, когда палец показывает на небо, дурак смотрит на палец.
— Всё-таки жизнь — прекрасная вещь!
— Любовь, это единственное, чем она ещё не болела.
— Тайна всегда привлекательна.
Как было бы здорово, если бы в каждом подвальном окне сидел суфлёр и подсказывал хлёсткий ответ. Тогда бы и самый робкий человек знал, что сказать.
«Вот вы-то абсолютно точно не фрукт. Потому что даже у яблока есть сердцевина».
— Она влюблена в него?
— Да.
— Мне думается, это тот момент, когда стоит пойти на риск.
— Об этом она и думает. Она придумала одну хитрую комбинацию.
— О, это по её части — хитрые комбинации...
— Ну да...
— А может, она просто трусиха?! Думаю, поэтому мне так трудно уловить её взгляд.
Если Амели решила мечтать и жить в своём замкнутом мире, это её право. Ибо ломать себе жизнь — это неотъемлемое право человека.
— Люблю слово «неудачник». Жизнь идёт от неудачи к неудаче. И от неудачи к неудаче мы привыкли жить начерно, в полсилы. И жизнь — лишь репетиция спектакля, который никогда не состоится.
— Вы верите в чудеса?
— Сегодня нет.
— У Вас кости не стеклянные. Для Вас столкновение с жизнью неопасно, и если вы этот шанс упустите, тогда со временем сердце у Вас станет абсолютно таким же сухим и ломким, как мой скелет. Действуйте! Сейчас, чёрт возьми!
Сегодня 28 сентября 1997 года, 11 часов утра. В парке аттракционов, рядом с Карпатским горным хребтом, машина, производящая тянучку, производит тянучку. В тот же миг Феликс Лербье, сидя в сквере, обнаруживает, что число нервных соединений в человеческом мозгу превышает число атомов во вселенной. В это время у подножья собора Сакре-Кёр монахини отрабатывают удар по мячу. Температура 24 градуса Цельсия, влажность 70%, и атмосферное давление 999 гектопаскалей.

Вызов.

Немножко борьбы — это то, что нужно. Вы станете только богаче через бурю, молнию, гром — так же, как через радость и счастье.
Это древняя притча, должно быть очень древняя, потому что Бог ещёжил на земле в те дни. Однажды пришел человек, старый фермер, и сказал:
— Послушай, Ты, может быть, и Бог и, может, Ты и создал мир, ноодно я должен Тебе сказать: Ты не земледелец. Ты не знаешь даже азовфермерства. Тебе необходимо поучиться немного.
— Что ты предлагаешь? — спросил Бог.
— Дай мне один год и пусть всё происходит, как я хочу, и увидишь, что получится. Бедности не станет.
Бог согласился и дал фермеру один год.
Естественно, фермер просил самого лучшего, он думал только о лучшем:ни буря, ни гром, ничего опасного для урожая. Фермер получал всёнужное, всё благоприятное и был счастлив. Пшеница росла очень высокой!Если он хотел солнца — было солнце, когда он хотел дождь — шёл дождь, ировно столько, сколько он хотел. В этом году всё было правильно, всёбыло математически точно. Пшеница выросла такой высокой!
И вот фермер пришел к Богу и сказал:
— Смотри, в этот раз урожай будет такой, что даже если в течение 10 лет люди не будут работать, то еды хватит.
Но когда урожай был убран, зёрен в пшенице не оказалось.
Фермер был несказанно удивлён. Он спросил Бога:
— Почему так случилось? Что я делал неправильно?
Бог сказал:
— Потому что не было возражения, не было конфликта, не былотрения, потому что ты устранил всё плохое, твоя пшеница осталасьпустой. Немножко борьбы было бы в самый раз. Бури необходимы, гром имолния нужны. Они пробудили бы душу пшеницы.
Эта притча имеет огромный смысл. Если ты только счастлив, исчастлив, и счастлив, счастье теряет своё значение. Это так, словнонекто пишет белым мелом на белой стене: никто не сможет прочестьнаписанное. Ночь также необходима, как день. И дни отчаяния такжеважны, как дни радости. Это я называю осознанием. И медленно,постепенно, когда ты заметишь ритм жизни, ощутишь ритм двойственности,ритм противоположностей — ты перестанешь спрашивать. Ты обретёшь тайну!Живи в этой тайне, и однажды ты будешь удивлён — какое великоеблагословение жизни! Как много существования, бытия прольётся на тебя вкаждый миг! Даже отчаяние, печаль очистятся. Не то, чтобы печаль непришла, она придёт, но она уже не будет твоим врагом. Ты с нейподружишься, потому что будешь видеть её пользу. Ты сможешь увидеть еёкрасоту, ты сможешь понять, почему она есть и почему порой онанеобходима.

Любовь измеряется мерой прощенья
Привязанность - болью прощанья,
А ненависть - силой того отвращенья
C которым мы помним свои обещанья

спасибо, достаточно, закройте рот. свободны.
в ленте друзей, новостей, сводной
на страницах интернет-ресурсов
мне опротивело добиваться правды
и спорить о вкусах.

коалиция друзей, верных, преданных
останется раздробленной навечно. и наверное,
хорошо что мне хватило совести и памяти
не мешать ваше красивое имя с грязью,
когда за спиной моей вы меня торжественно
именуете мразью.

тепла и процветания и света новым подругам,
пусть с голодом исподлобья стреляют look;ом,
и в вечном поиске своем не покорежат вашу светлость.
а я непробиваема. и мне уже не больно, если честно.

хорошо что мне хватило совести и памяти
не мешать ваше красивое имя с грязью,
когда за спиной моей вы меня торжественно
именуете мразью

Когда я стану старой теткой
И стервой злой наверняка,
В кошмарных спущенных колготках,
К тому же чокнутой слегка,
Когда ходить я буду с палкой,
Чесать свой крючковатый нос,
Со старой выцветшей мочалкой
На голове вместо волос,
Ко мне негаданно нагрянет,
По злой иронии судьбы,
Мой долгожданный прЫнц-засранец,
Мой гений чистой красоты.
Лишь глянет на меня вполглаза
И пропадет любовный пыл…
Ему прошамкаю:"Зараза!
Подонок! Где ж ты раньше был?!"

Я знаю мир - он стар и полон дряни,
Я знаю птиц, летящих на манок,
Я знаю, как звенит экю в кармане
И как звенит отточенный клинок.
Я знаю, как поют на эшафоте,
Я знаю, как целуют, не любя,
Я знаю тех, кто "за" и тех, кто "против".
Я знаю всё, но только не себя...

I am happy to join with you today in what will go down in history as the greatest demonstration for freedom in the history of our nation.

Five score years ago, a great American, in whose symbolic shadow we stand today, signed the Emancipation Proclamation. This momentous decree came as a great beacon light of hope to millions of Negro slaves who had been seared in the flames of withering injustice. It came as a joyous daybreak to end the long night of their captivity.

But one hundred years later, the Negro still is not free. One hundred years later, the life of the Negro is still sadly crippled by the manacles of segregation and the chains of discrimination. One hundred years later, the Negro lives on a lonely island of poverty in the midst of a vast ocean of material prosperity. One hundred years later, the Negro is still languished in the corners of American society and finds himself an exile in his own land. And so we've come here today to dramatize a shameful condition.

In a sense we've come to our nation's capital to cash a check. When the architects of our republic wrote the magnificent words of the Constitution and the Declaration of Independence, they were signing a promissory note to which every American was to fall heir. This note was a promise that all men, yes, black men as well as white men, would be guaranteed the "unalienable Rights" of "Life, Liberty and the pursuit of Happiness." It is obvious today that America has defaulted on this promissory note, insofar as her citizens of color are concerned. Instead of honoring this sacred obligation, America has given the Negro people a bad check, a check which has come back marked "insufficient funds."

But we refuse to believe that the bank of justice is bankrupt. We refuse to believe that there are insufficient funds in the great vaults of opportunity of this nation. And so, we've come to cash this check, a check that will give us upon demand the riches of freedom and the security of justice.

We have also come to this hallowed spot to remind America of the fierce urgency of Now. This is no time to engage in the luxury of cooling off or to take the tranquilizing drug of gradualism. Now is the time to make real the promises of democracy. Now is the time to rise from the dark and desolate valley of segregation to the sunlit path of racial justice. Now is the time to lift our nation from the quicksands of racial injustice to the solid rock of brotherhood. Now is the time to make justice a reality for all of God's children.

It would be fatal for the nation to overlook the urgency of the moment. This sweltering summer of the Negro's legitimate discontent will not pass until there is an invigorating autumn of freedom and equality. Nineteen sixty-three is not an end, but a beginning. And those who hope that the Negro needed to blow off steam and will now be content will have a rude awakening if the nation returns to business as usual. And there will be neither rest nor tranquility in America until the Negro is granted his citizenship rights. The whirlwinds of revolt will continue to shake the foundations of our nation until the bright day of justice emerges.

But there is something that I must say to my people, who stand on the warm threshold which leads into the palace of justice: In the process of gaining our rightful place, we must not be guilty of wrongful deeds. Let us not seek to satisfy our thirst for freedom by drinking from the cup of bitterness and hatred. We must forever conduct our struggle on the high plane of dignity and discipline. We must not allow our creative protest to degenerate into physical violence. Again and again, we must rise to the majestic heights of meeting physical force with soul force.

The marvelous new militancy which has engulfed the Negro community must not lead us to a distrust of all white people, for many of our white brothers, as evidenced by their presence here today, have come to realize that their destiny is tied up with our destiny. And they have come to realize that their freedom is inextricably bound to our freedom.

We cannot walk alone.

And as we walk, we must make the pledge that we shall always march ahead.

We cannot turn back.

There are those who are asking the devotees of civil rights, "When will you be satisfied?" We can never be satisfied as long as the Negro is the victim of the unspeakable horrors of police brutality. We can never be satisfied as long as our bodies, heavy with the fatigue of travel, cannot gain lodging in the motels of the highways and the hotels of the cities. We cannot be satisfied as long as the negro's basic mobility is from a smaller ghetto to a larger one. We can never be satisfied as long as our children are stripped of their self-hood and robbed of their dignity by signs stating: "For Whites Only." We cannot be satisfied as long as a Negro in Mississippi cannot vote and a Negro in New York believes he has nothing for which to vote. No, no, we are not satisfied, and we will not be satisfied until "justice rolls down like waters, and righteousness like a mighty stream."

I am not unmindful that some of you have come here out of great trials and tribulations. Some of you have come fresh from narrow jail cells. And some of you have come from areas where your quest -- quest for freedom left you battered by the storms of persecution and staggered by the winds of police brutality. You have been the veterans of creative suffering. Continue to work with the faith that unearned suffering is redemptive. Go back to Mississippi, go back to Alabama, go back to South Carolina, go back to Georgia, go back to Louisiana, go back to the slums and ghettos of our northern cities, knowing that somehow this situation can and will be changed.

Let us not wallow in the valley of despair, I say to you today, my friends.

And so even though we face the difficulties of today and tomorrow, I still have a dream. It is a dream deeply rooted in the American dream.

I have a dream that one day this nation will rise up and live out the true meaning of its creed: "We hold these truths to be self-evident, that all men are created equal."

I have a dream that one day on the red hills of Georgia, the sons of former slaves and the sons of former slave owners will be able to sit down together at the table of brotherhood.

I have a dream that one day even the state of Mississippi, a state sweltering with the heat of injustice, sweltering with the heat of oppression, will be transformed into an oasis of freedom and justice.

I have a dream that my four little children will one day live in a nation where they will not be judged by the color of their skin but by the content of their character.

I have a dream today!

I have a dream that one day, down in Alabama, with its vicious racists, with its governor having his lips dripping with the words of "interposition" and "nullification" -- one day right there in Alabama little black boys and black girls will be able to join hands with little white boys and white girls as sisters and brothers.

I have a dream today!

I have a dream that one day every valley shall be exalted, and every hill and mountain shall be made low, the rough places will be made plain, and the crooked places will be made straight; "and the glory of the Lord shall be revealed and all flesh shall see it together."

This is our hope, and this is the faith that I go back to the South with.

With this faith, we will be able to hew out of the mountain of despair a stone of hope. With this faith, we will be able to transform the jangling discords of our nation into a beautiful symphony of brotherhood. With this faith, we will be able to work together, to pray together, to struggle together, to go to jail together, to stand up for freedom together, knowing that we will be free one day.

And this will be the day -- this will be the day when all of God's children will be able to sing with new meaning:

My country 'tis of thee, sweet land of liberty, of thee I sing.

Land where my fathers died, land of the Pilgrim's pride,

From every mountainside, let freedom ring!

And if America is to be a great nation, this must become true.

And so let freedom ring from the prodigious hilltops of New Hampshire.

Let freedom ring from the mighty mountains of New York.

Let freedom ring from the heightening Alleghenies of Pennsylvania.

Let freedom ring from the snow-capped Rockies of Colorado.

Let freedom ring from the curvaceous slopes of California.

But not only that:

Let freedom ring from Stone Mountain of Georgia.

Let freedom ring from Lookout Mountain of Tennessee.

Let freedom ring from every hill and molehill of Mississippi.

From every mountainside, let freedom ring.

And when this happens, when we allow freedom ring, when we let it ring from every village and every hamlet, from every state and every city, we will be able to speed up that day when all of God's children, black men and white men, Jews and Gentiles, Protestants and Catholics, will be able to join hands and sing in the words of the old Negro spiritual:

Free at last! Free at last!

Thank God Almighty, we are free at last!

Не становится ли событие тем значительнее и исключительнее, чем большее число случайностей приводит к нему? Лишь случайность может предстать перед нами как послание. Все, что происходит по необходимости, что ожидаемо, что повторяется всякий день, то немо. Лишь случайность о чем-то говорит нам

А давай наперегонки до горки? – предложил он ей, предвкушая победу.
- Неа. – отказалась она – Воспитательница сказала не бегать. Попадет потом.
- Струсила? Сдаешься? – подначил он ее и засмеялся обидно.
- Вот еще. – фыркнула она и рванула с места к горке.
Потом они сидели в группе, наказанные, под присмотром нянечки, смотрели в окно как гуляют другие и дулись друг на друга и на воспитательницу.
- Говорила тебе – попадет. – бурчала она.
- Я бы тебя перегнал обязательно – дулся он – Ты нечестно побежала. Я не приготовился…

- А спорим я быстрей тебя читаю? – предложил он ей.
- Хахаха. – приняла она пари – Вот будут проверять технику чтения и посмотрим. Если я быстрее – будешь мой портфель до дому и до школы таскать всю неделю.
- А если я – отдаешь мне свои яблоки всю неделю! – согласился он.
Потом он пыхтел по дороге с двумя ранцами и бурчал:
- Ну и что! Зато ты не запоминаешь что читаешь и пишешь медленнее. Спорим?…

- А давай поиграем. – предложил он – Как будто бы я рыцарь, а ты как будто бы дама сердца.
- Дурак. – почему-то обиделась она.
- Слабо? – засмеялся он – Слабо смущаться при виде меня? И дураком не обзываться тоже слабо.
- И ничего не слабо. – повелась она – Тогда вот чего. Ты меня тоже дурой не обзываешь и защищаешь.
- Само собой – кивнул он – А ты мне алгебру решаешь. Не рыцарское это дело.
- А ты мне сочинения пишешь. – хихикнула она – Врать и сочинять – как раз рыцарское дело.
А потом он оправдывался в телефон:
- А не надо было себя как дура вести. Тогда никто бы дурой и не назвал. Я, кстати, и извинился сразу…

- Ты сможешь сыграть влюбленного в меня человека? – спросила она
- С трудом. – ехидно ответил он – Я тебя слишком хорошо знаю. А что случилось?
- На вечеринку пригласили. А одной идти не хочется. Будут предлагать всякое.
- Нуу.. Я даже не знаю.- протянул он.
- Слабо? – подначила она.
- И ничего не слабо. – принял он предложение – С тебя пачка сигар, кстати.
- За что? – не поняла она.
- Эскорт нынче дорог. – развел руками он.
А по дороге домой он бурчал:
- Сыграй влюбленного, сыграй влюбленного. А сама по роже лупит ни за что… Влюбленные между прочим целоваться лезут обычно…

- Что это? – спросила она.
- Кольцо. Не очевидно разве? – промямлил он.
- Нибелунгов? Власти? Какая-то новая игра затевается?
- Угу. Давай в мужа и жену поиграем. – выпалил он
- Надо подумать. – кивнула она.
- Слабо? – подначил он.
- И ничего не слабо. – протянула она - А мы не заигрываемся?
- Да разведемся если что. Делов-то. – хмыкнул он.
А потом он оправдывался:
- А откуда мне знать как предложения делаются? Я ж в первый раз предлагаю. Ну хочешь еще раз попробую? Мне не слабо.

- Сыграем в родителей? – предложила она.
- Давай. В моих или в твоих? – согласился он.
- Дурак. В родителей собственного ребенка. Слабо?
- Ого как. – задумался он – Не слабо, конечно, но трудно небось..
- Сдаешься? – огорчилась она
- Не,не. Когда эт я тебе сдавался? Играю, конечно. – решился он.

- Усложняем игру. Ты теперь играешь в бабушку.
- Правда? – не поверила она.
- 3900. – кивнул он – Пацан. Слабо тебе в бабушку сыграть?
- А ты в данном случае во что играешь?
- В мужа бабушки. – засмеялся он – Глупо мне в бабушку играть.
- В де-душ-ку. Как бы ты тут не молодился. – засмеялась она – Или слабо?
- Куда я денусь-то…

Она сидела у его кровати и плакала:
- Сдаешься? Ты сдаешься что ли? Выходишь из игры? Слабо еще поиграть?
- Угу. Похоже что так. – ответил он – Неплохо поиграли, да?
- Ты проиграл раз сдаешься. Понял? Проиграл.

Как-то в одно селение пришёл и остался жить старый мудрый человек. Он любил детей и проводил с ними много времени. Ещё он любил делать им подарки, но дарил только хрупкие вещи. Как ни старались дети быть аккуратными, их новые игрушки часто ломались. Дети расстраивались и горько плакали. Проходило какое-то время, мудрец снова дарил им игрушки, но ещё более хрупкие.

Однажды родители не выдержали и пришли к нему:

— Ты мудр и желаешь нашим детям только добра. Но зачем ты делаешь им такие подарки? Они стараются, как могут, но игрушки всё равно ломаются, и дети плачут. А ведь игрушки так прекрасны, что не играть с ними невозможно.

— Пройдёт совсем немного лет, — улыбнулся старец, — и кто-то подарит им своё сердце.

у тебя ко мне странное чувство собственности,
у меня к тебе - необходимости.
ты куришь терпкие, не ментоловые,
все, кроме меня, разглядели влюбленности
на дне твоих серо-голубых.

Frag (00:08:04 19/08/2010)
мне ОЧЕНЬ нравится кататься на роликах. это моя религия ) так лучше проникаешь в Город. несешься сквозь толпу его жителей, взметаешь листья его парков, любуешься на его огни в его же реке. в ушах звучит громкая музыка. не всегда веселая, но всегда под настроение. ты стараешься заблудиться, но с каждым разом все меньше шансов. и постепенно ты начинаешь чувствовать, что это не просто улицы, дома, перекрестки, машины и люди. это загадочное нечто, и ты безмерно счастлив этому пониманию. все происходящее вокруг становится клипом. под твою музыку. и это чертовски здорово.

n\y (00:08:48 19/08/2010)


Frag (00:09:01 19/08/2010)
так вот ледовые коньки мне не так нравятся. это совсем не то. у них нет свободы. постоянная ограниченность. сноуборд тоже не дает свободы. но с ним ты можешь взлететь. а ради полета я готов на все

n\y (00:10:00 19/08/2010)
я даже и писать ничего не буду. звучит.

n\y (00:10:34 19/08/2010)
как это все восторженно. очень

n\y (00:10:40 19/08/2010)
ту мач

Frag (00:10:56 19/08/2010)
а еще запах из кухонь. и обрывки фраз. влюбленные парочки, которых ты вспугнешь. голуби и собаки )

я не знаю что ты любишь:
цветы или книги
портвейн или театр
боно или бритни.
термосы из стали
или чашки в горошек.
псов-великанов или
карликового роста.
молоко или брют
joint на гаити.
я хочу что-нибудь подарить тебе!!!!!!!!!
я не знаю что ты любишь:
зоопарк или джунгли
дайвинг на сто метров
или джомолунгму.
буковски или кафку
помидоры или суши
только говорить или только слушать.
ван гога или репина
магний или литий
может что-нибудь другое подарить тебе??!!!!!
байки или ролики
кеды или сланцы
мальчиков-чистюль
девочек-засранцев.
трахаться в подъезде
петь в церковном хоре
пилюли от кашля или в вену уколы.
дергать стоп-кран
или следовать политике
я просто не представляю что подарить тебе!!!!!!
что скажешь если я подарю тебе город?
сбежим туда порознь встретимся в полночь
в портовом перчёном районе ла бока
под боком у смерти
под оком у бога? что скажешь?
врожденным охрипшим гортанным вокалом
вспорота ночь. я всему потакала.
и мозг изумлённо трогал на ощупь
ответ на вопрос: кто из нас проще?
я знаю что ты любишь:
континенты и глину
курить подождем
абсент и малину.
газеты в кафе
бортовые журналы
я знаю что ты любишь
больше папу чем маму.
в саду рвать сирень
плавать рядом с манати
грызть косточки сливы
рвать чёрные платья
ходить по земле
улыбаться открытиям
я хочу все это подарить тебе!!

Построенье сюжета странно,
Цель трагически неясна:
У нас не совпадают столицы, страны,
Интересы, режимы сна.

Идем, под тяжелым веком несем пески
И медленными сердцами тихонько стынем мы;
Горбы маскируем скромно под рюкзаки –
Нас ждут в оазисах, далеки,
Круглосуточные ларьки

За асфальтовыми пустынями.

Еще нам, верблюдам, требуется матрас,
Кофеин и – ушко игольное.
Кстати, солнце, когда мы в последний раз
Пили что-то безалкогольное?

Надо было поостеречься.
Надо было предвидеть сбой.
Просто Отче хотел развлечься
И проверить меня тобой.

Я ждала от Него подвоха –
Он решил не терять ни дня.
Что же - бинго! Мне правда плохо.
Он опять обыграл меня.

От тебя так тепло и тесно…
Так усмешка твоя горька…
Бог играет всегда нечестно.
Бог играет наверняка.

Он блефует. Он не смеется.
Он продумывает ходы.
Вот поэтому медью солнце
Заливает твои следы,

Вот поэтому взгляд твой жаден
И дыхание – как прибой.
Ты же знаешь, Он беспощаден.
Он расплавит меня тобой.

Он разъест меня черной сажей
Злых волос твоих, злых ресниц.
Он, наверно, заставит даже
Умолять Его, падать ниц –

И распнет ведь. Не на Голгофе.
Ты – быстрее меня убьешь.
Я зайду к тебе выпить кофе.
И умру
У твоих
Подошв.

Она лежала на кровати,
Губу от страсти закусив,
А я стоял над ней в халате,
Ошеломительно красив.

Она мою пыталась шею
Руками жадными обнять,
Ей так хотелось быть моею.
И здесь я мог ее понять.