Мой не то, чтобы друг, но, пожалуй, приятель, а по совместительству бывший вице-премьер правительства, бывший практически приемник, бывший депутат и теперь уже, кажется, бывший либерал, будучи лет пять назад, в таком же гнусном дождливом сентябре выгнан из власти прочь, грустно пошутил, что о работе своей в Белом доме напишет книжку мемуаров. И назовет книжку, как школьник – «Как я провел осень». Книжку приятель, конечно, потом написал, но назвал ее как-то по-другому, неудачно и громоздко. И был снова пущен во власть. И снова потом выгнан. И опять пущен. И по новой отстранен. А все почему? Осень не проведешь!
Осень – как молодая и одинокая женщина. Смахнув за плечи роскошные рыжие волосы, посмотрев искоса, мрачно выкурив сигарету, осень уходит ненадолго, а возвращается навсегда. Осень смотрит на нас насмешливо, осень звенит легким похмельем в голове, осень путается под ногами гнилью нападавших листьев, осень звонит по телефону знакомыми вроде голосами, и за гулом будничных и никому не нужных дел в трубке аппарата только один до боли знакомый и безусловно повелительный месседж: здравствуй, детка, я пришла. Сопротивление бесполезно.
И как только ни крутимся мы, апологеты осени, как ни вихляемся, лишь бы обмануть ее – строим ли вертикаль власти, закрываем ли банки, сажаем ли олигархов в тюрьму, хороним ли матросов, освобождаем ли заложников – у осени всегда своя внутренняя логика, собственный угол зрения, личная мера побед и поражений. И всегда она, осень, права. И всегда своевременна. И всегда беспощадна. Только она, осень, знает твердые ответы на предсказуемые вопросы, не дающие нам, грешникам и мздоимцам, спокойно спать. Но бесполезно спрашивать у осени, не сгорят ли вклады, и отдаст ли тесть долг, и не лопнет ли банк вместе со всей своей кредитной программной, и не изменяет ли жена, и не курит ли дочь – молчалива осень, величественна и бескорыстна. Ей ни к чему мятежная наша слава, пластмассовые наши достижения, разбитые наши сердца и липкие руки: гордость осени управляет миром, и нет никому от нее спасения – ни иудею, ни эллину.
Запахнувшись в черное до пят пальто, осень летит мимо нас и вокруг нас, срывает и без того немногочисленные листки календаря, шуршит шинами, скрипит старой, рассохшейся половицей, заглядывает в окно желтым до омерзения светом ночного фонаря, интересуется: есть ли еще живой кто? А кто? Верен ли мне? Веришь в меня? А ну смотри в глаза! – и холодеет все внутри от неожиданного, простого, прямого, бесконечного этого взгляда, упирающегося в каждого из нас ближе к многообещающей середине жизни. Отметив нас негаснущей своей печатью, осень всегда с нами – поверх тяжелой зимний шапки, через обманчивые весенние оттепели, мимо скоротечных летних иллюзий смотрит она на нас – надеющихся, но увядающих, отважных, но стучащих коленями, спешивших – но опоздавших. И тех, кого осень забирает с собой, не стоит жалеть и звать обратно: царство ее – торжество прозрачности и ясности, твердости и уверенности, однозначности и молчания. Чтобы быть понятым, там не нужно говорить; чтобы быть признанным – не нужно лукавить; чтобы знать меру, ни к чему законы и цифры. Осень – сама по себе закон, сама по себе смысл и сама по себе бесконечность. И осень – не проведешь!
Дунув теплым еще ветром, постучав по ссохнувшейся монолитной столешнице первым градом, с хохотом сорвав с голых уже деревьев старенький дачный гамак и насквозь промочив забытые на веранде тапочки, осень вдруг прощает лишь некоторых из нас -- и только однажды – открывая для остальных очередной неизбежный сезон.
