Новая ссылка в коллекции:

фотоальбом

хобби

Ключи: фото [Сохранить ссылку себе]

Пролог: Если в самом начале по дороге на рыбалку вас постигла непредвиденная беда, - немедленно возвращайтесь домой и не насилуйте свою судьбу.

Эту историю, свидетелем которой был сам, я обычно рассказываю только под вечернюю стопку на рыбацком ночлеге. Смех сквозь слезы. И так, шел март 1974 года. Я был еще безлошадный, и зимние поездки на дальнюю рыбалку начинались на площади Белорусского вокзала, где можно было подсесть в какой-нибудь рыбацкий автобус с несколькими свободными сидячими местами.
Обычно ездили на Рену, Себлу, Сутку, Ламь, Суховетка и другие реки Рыбинского моря. Площадь Белорусского вокзала была забита толпами рыбаков, которые брали на абордаж каждый останавливающийся автобус, пытаясь попасть в число счастливчиков- пассажиров. Мы с другом трезво оценили наши возможности и поняли, что здесь нам, без риска сломать свои ребра, - в автобус не пролезть. Решили уйти метров на 300 по примыкающей к площади улочке, где народа было значительно меньше, и где автобус с несколькими свободными местами мог спокойнее остановиться, без риска лишится всех дверей. Сидим, ждем. Через некоторое время к нам присоединились еще два рыбака, - главные действующие лица в этом повествовании.
Первый - Бугай. Это прозвище напросилось само по себе, т. к. он был два метра ростом, весом не менее 140кг, с огромным алюминиевым ящиком и таким же огромным самодельным коловоротом, диаметром шнека не менее 180см. Второй - Плешивик. Это прозвище так же напросилось само по себе, т. к. ростом он был метр с кепкой, с большой плешью на потылице, с маленьким фанерным ящичком и старым разболтанным, допотопным коловоротом.

Через час возле нас остановился Львовский автобус и его страшОй в открывшуюся дверь сказал, что есть всего четыре места. Мы все вспорхнули со своих ящиков и кинулись к двери. Будучи молодыми и шустрыми мы с другом первыми влезли в автобус, но пройти дальше к самым задним и свободным сидениям мешали наставленные в проходе ящики. Третьим влезал бугай, держа на плече огромный ящик и таща за собой свою буровую установку. Он стоял на первой ступеньке и держался за поручни, но дальше пройти не мог, т. к. мы с другом загородили ему дорогу. Плешивик никак не мог поднятья на первую ступеньку, к тому же со всех сторон уже бежали другие страждущие рыбаки и он рисковал быть просто отпихнутым от долгожданного автобуса. Видя такую опасность, он попытался просклизнуть между ног бугая, но его, трахнутая молью ушанка, соскользнула с лысины и упала на землю. Плешивик нагибается, чтобы поднять шапку, а в это время Бугай, уставший висеть на поручнях, выгнул свою грудь и просто вдавил нас с другом почти до конца автобуса. К несчастью лямка его огромного ящика соскальзнула с плеча и он летит углом вниз прямо на лысину нагнувшегося Плешивика. Удар был такой, что Плешивик даже не охнув распластался на земле под дверью автобуса. Подбежавшие другие рыбаки подняли лежащего Плешивика и усадили на его ящичек, а Бугай даже не понял, что произошло. Народ попался душевный и уже никто больше не претендовал на оставшееся свободное место в автобусе. Плешивика подняли на руки и так же на руках внесли в автобус, доставив прямо на последнее заднее сидение. Львовский автобус имеет последний задний ряд сидений прямо над мотором, которые выше, чем все остальные посадочные места. Вот в левом углу, у двери и уселся Плешивик. Из рассеченной головы сочилась кровь и душевный народ тут же нашел кусок пластыря, которым крест на крест заклеили образовавшееся отверстие, а сверху одели облезлую ушанку.
Наконец автобус тронулся в длинный путь. Чтобы скоротать время рыбаки тут же сели играть в народную рыбацкую игру «Сика». Образовалось несколько команд, которые скучились в центре автобуса вокруг импровизированных столов из ящиков. Мой друг и Бугай присоединились к играющим, а я задремал в правой стороне задних сидений. Плешивик так же тихо дремал, вцепившись одной рукой в вертикальный поручень, другую руку он положил на горизонтальную часть от этого поручня и уперся лбом в натянутой ушанке на положенную руку. Так как играющих было много, а места в проходе очень мало, рыбаки убрали большую часть ящиков в самый зад автобуса, так что ногу поставить там уже было некуда. Прошло более часа и вдруг автобус резко подбросило на ухабе. Наверно водитель зевнул приличную колдобину. Зад Львовского автобуса подбросило, как катапульту и рука Плешивика соскользнула с горизонтального поручня. В туже секунду шапка Плешивика слетела с его головы и он со всего маха приложился лбом о голый поручень. Раздался глухой удар, Плешивика откинуло на спинку сидения и он отключился. В автобусе все стихли и с испугом смотрели на неподвижного попутчика. Душевный народ сразу вспомнил, что именно этому рыбаку уже досталось по темени, а больше всех расчувствовался Бугай, т.к. испытывал некоторую свою вину в первом эпизоде. Бросив карты он на четвереньках добрался до Плешивика и стал приводить его в чувство. Кто-то передал ему нашатырь на тряпке и Плешивик зашевелился. Увидев огромную шишку на лбу Плешивика Бугай совсем растрогался и полез в свой огромный ящик за наркозом. Налив целый стакан водки он вложил его в руку Плешивика, в другую руку сунул здоровый, племенной, соленый огурец. Плешивик молча и не морщась принял наркоз, так же залпом заглотил огурец и откинулся на спинку, тупо глядя на окружающих. Автобус снова тронулся в путь, и игра в карты продолжилась.
Бугай изредка поглядывал на Плешивика, сочувственно покачивая головой. Наконец его видимо что-то осенило и он снова пополз по ящикам на четвереньках в зад автобуса. Плешивика сильно развезло то ли от стакана, то ли от огромного огурца и он еле сидел, пытаясь держаться прямо. Бугай предложил ему лечь на задние сидения, благо они были свободны, т. к. двое, - Бугай и мой друг ушли играть в карты. Чтобы ему было теплее, Бугай накрыл его сверху своим огромным тулупом, так что Плешивика даже не стало видно. Удовлетворенный оказанной заботой Бугай снова сел за карты. Проехали еще несколько часов. Плешивик не вставал ни на заправках, ни до ветру. Все даже забыли про него, но тут автобус снова очень сильно подбросило. Водила резко тормознул, а сонный Плешивик, взлетев до потолка с тихим писком полетел вперед и рухнул вниз прямо на расставленный ящики. Снова наступила тишина. Плешивик лежал, накрытый тулупом и не шевелился. Снова Бугай полез проверять его на живучесть. Откинув тулуп, взорам открылась картина: Плешивик припечатался лицом о самый высокий ящик Бугая. Его нос, посиневший от водки теперь стал просто фиолетовым, а из разбитых ноздрей раздувались красные пузыри. Бугай, чуть не в слезах разорвал свой старый и грязный носовой платок на две части, смочил их водкой и запихнул чуть не до затылка Плешивику в ноздри. Дальнейший путь до самой деревни все ехали в настороже, - как бы снова не пришибло бедного попутчика.
Деревня оказалась небольшой, но вот дома удивляли своими размерами. Это были двухэтажные, большие постройки, в которых жилое помещение занимало половину верхнего этажа, вторую половину занимал сеновал, где сено лежало на длинных поперечных жердях, а внизу под всем домом был скотный двор с коровами, свиньями и курами. Первая и единственная комната с печкой по средине была размером где-то 6 х 8м. Вот в такую хату и вселился весь автобус. Хозяин с хозяйкой спали на печи, поэтому в нашем распоряжении был весь пол, на который стелились соломенные матрасы для спанья. В комнате стоял длиннющий стол, за которым на двух таких же лавках уместились почти все рыбаки. Наскоро перекусив, все разбежались по речке.
Было начало марта и клев уже начинал активизироваться. Все поймали по разному, но без рыбы почти никто не остался, кроме Плешивика. С бодуна и с заплывшими от ушибов глазами он вряд ли видел поклевки сторожка. К вечеру все снова собрались в избе за столом на традиционный общак. Каждый достал из своих закромов привезенную жратву и выпивку и ужин начался. Широкая душа Бугая не давала ему покоя и он усадил Плешивика рядом с собой не жалея ни своей водки ни племенных огурцов. Плешивик попытался было достать свою единственную непочатую чекушку, но народ дружно воспротивился и каждый норовил накапать в стопку Плешивика своей водки и всунуть в рот квашенной капусты или соленый гриб. Печь была натоплена качественно и вскоре все разделись почти до маек. Натолкав в утробу Плешивика всякой всячины все постепенно забыли про него и шел обычный шумный рыбацкий разговор. Переполненный желудок Плешивика никак не хотел мириться с таким насилием и стад давать позывные. Через некоторое время ему стало невтерпеж и он стал суетится до ветру. Хозяин заботливо накинул ему на плечи его кожушок и вывел в сени, где был «туалет».
Устройство туалета блистало своей гениальной простотой. Просторные сени на втором этаже закачивались поперек дома обрывом. Перед этим обрывом на уровне колен была приколочена длинная отполированная штанами слега, которая не давала какающему сесть на пол и позволяла свесить голую задницу над пропастью нижнего этажа, где бродила скотина. На уровне лопаток уже сидящего на слеге, была приколочена вторая слега, которая удерживала спину какающего и не давала ему упасть вниз. Ширина этого срального балкона была около метра, поэтому рыбацкий народ всю зиму срал в одно и то же место. Морозы были не слабые, поэтому снизу выросла огромная гора дерьма, смахивающая на Эйфелеву башню, которая не доходила до второго этажа всего на полметра. Над сральным местом горела единственная тусклая лампочка. Вот в такой туалет и привели Плешивика. Проводив его, хозяин вернулся к недопитой стопке и разговор продолжился.
Наконец водка была вся выпита и народ затребовал чаю. Хозяин поставил на стол двухведерный самовар на углях и вывел трубу от него в верхнюю вытяжку на печи. И тут Бугай спохватился своего соседа по лавке. Хозяин почти быстро вспомнил, что давеча отводил его до ветру и ваще ему давно уже пора было просраться, да видать племенной огурец крепко застрял поперек прохода. Он вышел в сени и через секунду вернулся недоумевая, куда мог запропаститься Плешивик. Сени были пустые. Несколько рыбаков вышли перепроверить ситуацию, но Плешивика нигде не было, и только снизу, из скотника доносился чавкающий звук обитающей там скотины. Кто-то догадался заглянуть вниз, за перила срального балкона и в свете 20 ватной лампочки все увидели Плешивика со спущенными штанами, который с упорством альпиниста пытался взобраться на Эверест из дерьма. По всей видимости, от передозировки он не удержался на двух точках опоры уникального туалета и сложившись пополам соскользнул вниз на высокую кучу дерьма. Хозяин решил, что выковыривать Плешивика из этой кучи не царское дело и кликнул свою старуху. Хозяйка накинула свой тулуп и спустилась вниз через наружный выход из избы. Внутренняя лестница со второго этажа сеней в нижнее подворье не была предусмотрена. Через минуту она вернулась и твердо заявила, что такого обосранного мудака она ни в жисть не впустит в свой дом, и ваще с дыркой в голове надо сидеть дома, а не лазить в скотнике по дерьму. Народ вступился за бедного рыбачка и хозяйка отправилась по деревне искать истопленную баню, т. к. Плешивик наотрез отказался спать в дерьме даже на сеновале. Благо баня нашлась на другом конце небольшой деревни и все вздохнули с облегчением. Пока стирали Плешивика народ сел пить чай, а хозяин начал таскать из сеней соломенные матрасы для ночлега и расстилать их на полу.
Через час вместе с хозяйкой вернулся Плешивик в немыслимой одежке, которую ему одолжили в банном месте. Хозяйка несла здоровенный тюк наскоро выстиранной одежды страдальца. Плешивика усадили за стол и стали так же усердно накачивать чаем. Вскоре народ стал клевать носом и большинство устроилось спать. Все лучшие места оказались заняты и осталось несколько мест под длинным столом. Так как стол на ночь придвинули поближе к стене, а у самой стены стояли рядом две длинные лавки, то лежащий народ был вынужден ложится ногами под стол, тем более что от окон тянуло холодом. Головы лежащих намного выступали из под стола, но оставшийся проход между рядами спящих был довольно большой и не мешал ночным походам до ветру. Плешивик остался без своего кожушка, который сох на двух веревках над печкой и Бугай заботливо уложил его рядом с собой. Его огромный тулуп мог накрыть половину спящих. Плешивик тихо лежал на матрасе, положив продырявленную голову на чей-то чужой валенок и свесив разбухший фиолетовый нос. Народ затих и начался сначала робкий, а затем более уверенный разноголосый храп. Хозяин со свой старухой забрались на печь, но свет продолжал гореть, т. к. несколько рыбаков еще курили в сенях.
Вдруг Бугай вскочил и выбежал в сени. Оказывается, в заботах о Плешивике он забыл заправить свой большой китайский двухлитровый термос на следующий день. Принеся термос и засыпав в него полпачки заварки, он наполнил термос под пробку кипятком из огромного самовара. Некоторые, страдающие бессонницей рыбаки, стали громко возмущаться, что свет слепит в глаза и его давно пора выключить. Под шумок кто-то из рыбаков щелкнул выключателем, а Бугай в потемках стал шарить по столу рукой в поисках пробки от термоса. Нечаянно он задел локтем термос, который стоял почти на краю стола, прямо над головой Плешивика и кипяток хлынул из широкого горла на несчастного Плешивика. Раздался душераздирающий крик и многие вскочили со своих мест. Кто-то догадался включить свет, и все увидели носящегося по избе Плешивика, голова которого была похожа на красную столовую свеклу. Разобравшись что к чему хозяйка понеслась к соседке за гусиным жиром, который по ее словам очень шибко сильно помогает от всяческих ожогов. Принеся плошку жира, она намазала им всю голову Плешивика и сверху повязала ситцевым цветастым платком, чтобы жир не скапывал на пол. Плешивик, похожий на свеклу в платке, тихо скулил сидя на полу. Пробурчав, что сегодняшний день никак не кончится, хозяин снова залез на печь и затащил туда свою старуху. Наконец народ уснул.
Утром все встали с чувством какой-то вины и с опаской поглядывали на Плешивика, у которого на голове вздулось несколько волдырей. Рыбацкий азарт оказался сильнее всех невзгод и Плешивик надев свою высохшую одежду твердо заявил, что не останется сидеть в избе и тоже пойдет рыбачить. Спорить с ним никто не стал и все разбрелись по реке. Второй день оказался удачнее, особенно у Плешивика. Он наловил почти пол своего ящичка некрупной плотвы и к 12:00 все снова собрались в избе, укладываясь в обратную дорогу. Чтобы не пачкать избу весь народ сгрудился в сенях, укладывая уловы в свои ящики и рюкзаки. Плешивик потихоньку перекладывал рыбешку из ящичка в целлофановый пакетик. В этот момент хозяин вынес из избы огромный двухведерный чугун мелкой вареной картошки для свиней. В том углу, у стены, где расположился Плешивик, стояло большое деревянное корыто, в которое и была вывалена горячая картошка, чтобы остывала. Сени заполнил пар и тусклый свет лампы почти не стал виден. Бугай, стоя спиной к Плешивику, тщетно пытался рассоединить стык своего смерзшегося коловорота. Поняв, что в одиночку ему не справится, он попросил помочь стоящего рядом крепкого рыбака. Мужик взялся варежками за шнек, а Бугай, засунув изгиб колена коловорота под мышку, принял удобную позу для выдергивания стыка.
Когда два бугая берутся за дело, - оно всегда спориться. Через несколько сильных рывков коловорот рассоединился и Бугай по инерции отшатнулся назад, угодив грибком коловорота аккурат в темя нагнувшегося над ящиком Плешивика. Оглушенный Плешивик, даже не охнув, плюхнулся задом в корыто с горячей картошкой. Все в страхе замерли. Плешивик сидел в корыте весь в пару и не шевелился. Когда кипяток добрался наконец через его ватные штаны до задницы, он издал уже знакомый всем вопль и выскочив из корыта принялся носиться кругами по сеням, натыкаясь на рыбаков и тщетно пытаясь скинуть дымившие паром штаны. На втором витке Бугай словил его одной рукой, а второй сдернул штаны очень ловким, и как показалось натренированным движением. Плешивик повис на его руке, издавая стонущие звуки и прикрывая голый обожженный зад. При весей трагичности ситуации народ дружно заржал. Такого финала рыбалки никто не ожидал. Выбежавший на шум хозяин щедро пожертвовал ему свои старые штаны, в которых он чистил скотник наверно последние 15 лет.
Водитель автобуса уже несколько раз сигналил, торопя рыбаков к отъезду, и все снова засуетились вокруг своих пожитков. Чай пить было уже некогда, - все поспешили в автобус и мы тронулись в обратный путь. Водка была выпита еще накануне, вечером и все дружно проголосовали за остановку у ближайшего магазина. Затарившись и закусив, мы снова тронулся в путь. Плешивик сидел на своем месте в заднем углу, трезвый и подавленный, с опаской поглядывая на своего невольного обидчика. Бугай, сидящий рядом с ним, тщетно пытался влить в него хоть немного водки, но бедолага был тверд и от очередного наркоза отказался. Тогда Бугай вспомнил, что у него остался в термосе не выпитый чай и предложил его Плешивику. Плешивик с радостью закивал фиолетовой головой, до сих пор повязанной бабкиным платком и пропитанным гусиным жиром. Бугай достал термос и налил полную крышку от термоса горячим и крепким чаем. Его огромные и закорузлые руки смело держали алюминиевую кружку, полную чая. Плешивик так же смело принял эту кружку двумя руками и почти тут же выпустил ее из рук, т. к. удержать почти кипяток голыми руками он не смог. Кружка упала ему прямо на ширинку подаренных тонких штанов, приварив остатки былой мужской гордости. Третий раз мы услышали знакомый вопль. Водитель спешно остановил автобус и открыл заднюю дверь. Плешивик выпал из автобуса, на ходу спуская штаны, и сел голым задом на придорожный сугроб, стараясь затолкать свои обваренные яйца внутрь сугроба. Придя в себя, он медленно встал, натянул мокрые штаны и пошел к передней двери автобуса. Водитель открыл дверь и Плешивик вошел вовнутрь. Глядя испуганными глазами на заднее сидение он сказал: «Или сразу пристрелите, или пересадите от этого Бугая, иначе я живым до дома точно не доеду». Спорить с таким аргументом было бы кощунственно и ему уступили самое хорошее место.
До самой Москвы он сидел не шелохнувшись и не выходя на туалетных остановках. На площади Белорусского вокзала он попросил рыбачков, чтобы ему принесли его ящик и коловорот, которые лежали в ногах Бугая. От одной мысли о встрече с ним у Плешивика начинали дрожать коленки. Так они и расстались, даже не попрощавшись, хотя Бугай все время их совместного существования очень искренне жалел и постоянно пытался помочь несчастному рыбаку.
Это была судьба!..

http://voffka.com/archives/2006/08/09/029083.html

Щегол

Мне повезло. Мои родители могли себе позволить заниматься любимым делом, разъезжать по СССР, при этом ни быть, ни военными, ни уголовниками, ни комсомольскими лидерами и при том зарабатывать приличные деньги. Я много где побывал. Чуть не утонул в реке Ангаре, где раскинулось Усть-Илимское водохранилище с одноимённой ГЭС. Видал свадьбу негров в Братске. Знаю, какое (эпитет сами вставьте) и холодное озеро Байкал. Видел, как наглые жирные сибирские белки скачут через капот между выхлопных труб фашистского «Магируса» который, утробно ворча пониженной передачей, поднимался со свежим «пиловником» по разбитой «колейке» на косогоры, до которых даже самый смелый пилот U-2 и не мечтал долететь. Обосраться можно. Понимаю пиндосов. До Луны не так страшно. Спасибо партии родной! Как старый медведь в пещере не тронул нас пацанов в Усть-Катаве. Где в городе сумрак, как в Мордоре, а в горах солнце. Вряд ли мишка испугался. Просто мудро ушел. Составы в 120 вагонов. Где руда, а где танки? Надо узнать, резанув ножом промерзший брезент. Успеть до поворота. Потом шесть тепловозов «наберут ход под горку» и будет уже не спрыгнуть. Если я скажу, что как-то мы нашли промасленную станину от пулемета «Максим»- вы мне не поверите. Может из него мочканули Чапая? Если я скажу, что сто килограммовый с осетр жил целую неделю в цистерне топливного бака С-300, только хвостом шевелил и изредка трепыхался, как асфальтовый в крапинку флаг. Вы поверите? Если я скажу что «лошадку» из м.ф. «Ежик в тумане», я видел своими глазами в Башкирии. Не поверите тоже. «Земляничные поляны» на самом деле существуют, это не сказка, а быль. Кипры с Тунисами -сосут. Я повидал свою Родину. Это- сказка. Это так. Но это другая история. Всему своё время.

Мы вернулись в город- Герой трех Революций. В своей родной школе я успел поучиться только первые два класса. Мы не успели купить школьную форму и поэтому, мама мне приобрела за какие-то по тем временам бешеные деньги чехословацкий костюм светло-синего цвета. На праздничном параде в честь 1го сентября наша бывшая учительница начальных классов, провожая класс в долгий путь, не преминула отметить: «Все дети, как дети, один ты, Ефимов, как белая ворона». И участливо погладила меня по голове, гадливо заглянув мне в глаза. Я знаю теперь, что она знала, что мой костюм стоил, как «тысяча новых курток» © Буратино.
Её наверняка бесило то, что привезли меня на новенькой волге. Её наверняка бесило, что меня привела моя очаровательная мама, элегантно (не шикарно!) одетая по последней европейской моде и слегка обдав Ларису Александровну чуть уловимым ароматом французских духов, которые даже и за деньги по блату было не достать, подарила ей самый красивый букет. Увидев маму, у многих пап поотваливались челюсти. Я знаю теперь, зачем она сказала это мне перед всем классом. Не зря же Лариса Александровна, гореть ей в аду, ставила меня, первоклассника, на все четыре урока в угол? Она мне мстила за неё. Но, тем не менее — эту суку многие уважали. За что? Видимо, «много значила». Это её идея была создать «элитный класс» на положении лучшей школы района. А положение- это власть, это — деньги.

Ну а тогда. Тогда мы прощались с прежней беззаботной жизнью одного кабинета.
Теперь мы не «мелочь пузатая», а ученики «средних классов». И если в первом классе мы как, котята, с опаской бегали на четвертый этаж смотреть на бюст партизана- героя лесгафтовца Д.Ф. Косицина, имя которого носила наша школа, то теперь мир раздвинул свои границы. Уроков по шесть, разные учителя, разные этажи. И Косицин в своем маскхалате казался уже вовсе не страшным, а даже смешным. Напоминал бабульку в платке на паперти.
Форму мне все-таки купили. Но иногда по выходным мама силком впихивала меня в этот ненавистный костюм. Я понимал, как он ей нравится, но ничего не мог с собой поделать. У меня очень красивая мама, все обращают на неё внимание. А я тащусь за ней понуро, как верблюд в колючках и колтунах, глядя исподлобья из-за этого костюма. Я втягиваю шею, сутулюсь. Мама регулярно хлопает меня по спине. Отовсюду, как мне казалось, несется шепот: «О! Глядите-ка! Белая ворона идет! Белая ворона!». К сожалению, я знал, что значит это «выражение». Вообще я был впечатлительным и весьма начитанным мальчиком.

Присмотревшись к классу, я заметил «новеньких». Впрочем, я и сам уже стал «новеньким». В этом возрасте всё быстро забывается. Как кленовый опавший лист. Сегодня он ещё желтело- красный, завтра- полужелтый. А вчера? Среди пришедших из других школ был и Витя Трубочкин. Он был почти на год старше, выделялся не только плохими отметками, замечаниями в дневнике за «поведение» и характерным видом хулигана, но и какой-то особой независимостью.

«Мы — лучший класс в правофланговой школе, такого поведения я не допущу! Трубочкин, когда же, наконец, ты будешь вести себя нормально?» © классный руководитель А.С. Орданян. «Веди себя нормально!» Никогда не говорите эту фразу своим детям! Что означает выражение «вести себя нормально»? По какой норме/ГОСТу? Какое-то нарочито навязанное раздвоение личности, по-моему.
Конечно, мы все сыновья и дочери инженеров, преподавателей вузов, стоматологов, моряков дальнего плавания, директоров магазинов, юристов и прочих «работничков» умственного труда. Витька же был сыном слесаря при училище автотранспорта и нянечки в детском саду. Несколько лет спустя мы случайно узнали, что «Чечик» вовсе не «белорусская» фамилия, и «Кричашвили» вовсе не «русский», как в журнале, а в единственную (по журналу) «еврейку» «Берлинг» было влюблено полкласса. Дети. Им то по хуй на ваш «ганопольский радикюль». (привет радио «ЭХО Москвы») Потом, по прошествии некоторого времени дошел слух, что «дядя Коля», отец Виктора, был «гениальным механиком», хоть и пьяницей. Он мог починить буквально все, от детского заводного паровозика, до импортной стиральной машины. Практически все «папы» в классе ремонтировали свои автомобили у него. «Дядя Коля» мог по звуку двигателя определить, что «не так». А ремонтировал дядя Коля на совесть и лишнего не брал. Так Витька оказался в нашем классе. И практически сразу получил прозвище «Щегол» из-за своего презрительного, высокомерного выражения: «Ну ты щегол!». Причем, независимо от рода объекта, подвергаемого унижению. Еще Витька умел, необыкновенно ловко свертывая трубочкой язык, свистеть «по-птичьи», чем раздражал всё поголовье учителей кроме Самуила Исакыча Метрика -учителя зоологии и природоведения. Но Витьке было плевать и на это. Как-то раз на перемене я сказал, что за это мастерское владение языком ему бы пошла кличка «Трубочник», а не «Щегол». Он крепко взял меня за локоть, отвел за угол и, быстро оглянувшись по сторонам, врезал мне под дыхало. Упав и корчившись в спазмах на полу, я увидел своими слезящимися глазами прямо перед своим носом насмешливо- презрительные глаза Витьки. Холодные, как льдинки. Он одной рукой схватил меня за грудки, вторую занес для второго удара и угрожающе прошипел.
— В следующий раз — в глаз получишь, щегол. Понял?
— Понял, понял. Я же пошутил, — еле выдавил из себя я, а в голове пронеслось: «Будет добивать или нет?»
— За такие шутки в зубах бывают промежутки.
Витька недобро ухмыльнулся и стряхнул меня со своей руки. Дрался он жестоко и без правил, я это знал, даже старшеклассники его побаивались.
Витькиных родителей вызвали в школу, видимо, все же кто-то настучал. Позвонили и моим, но я, сделав недоуменную мину, что-то наврал. Это было сродни ощущению от пресловутого чехословацкого костюма. Естественно, после этого с Витькой я вообще перестал общаться и замечать его. Есть во мне такое свойство относиться к людям как к явлениям природы. Я до сих пор не имею зонта и теплых ботинок. Витьке тоже было плевать, но по другой причине. Его индивидуализм был на голову выше.
Это продолжалось достаточно долго, настолько долго, что сама причина была уже стерта и не имела значения. Но как-то по весне у нас отменили один урок, и мы практически всем классом сбежали на школьный двор. Делать это было нельзя категорически, в таких случаях нам лепили внеочередную «контрошу», но это был урок «физры». Слоняться просто так было здорово. Бархатистое в своих первых прикосновениях солнце еще не такое охристое, каким оно будет летом, но во дворе уже растаял снег, и все равно было скучно. Мяча не было и тогда я предложил сыграть в «попа». Этой игре я научился на Урале, нечто среднее между городками и лаптой с элементами хоккея. Для игры нужны были биты, ими послужили палки от старых швабр в изобилии водившихся в дворницком сарайчике, большая консервная банка и участники. Участников навалом, банку стащили в столовке. Началась игра, да такая, что только девчонки нас вытащили на следующий урок. Витька не участвовал, только покосил в нашу сторону, сплюнул и свалил куда-то, как всегда насвистывая. Витька вообще редко в чем участвовал и то из-под палки. Даже необходимую помощь пионерского звена в учебе принимал в штыки с неизменным презрительным выражением физиономии и со своим любимым «щеглы» во всех вариациях.
Однако, в тот день он подошел ко мне после уроков в раздевалке и сказал, как всегда грубо и безапелляционно: «Пошли. По пути. Разговор есть» Я, сдерживая дрожь в руках, застегнул молнию на куртке и безразлично сказал: «Пошли». Руки дрожали вовсе не от страха перед Витькой. Я его тогда презирал, и он знал это. То чувство было сродни последнему ощущению перед тем, как раскачавшись, прыгнуть с тарзанки в холодную воду.
Пошли мы на самом деле к дому. Как оказалось, мы жили на одной улице — через несколько домов. Витька чуть попыхтел и начал:
— Я знаю, что не ты меня заложил. Молоток, щегол. Это Михайлов.
Я вспомнил, что действительно Юрка какое-то время ходил с фингалом, видимо, не доставшимся мне и все время зачем-то лебезил перед Витькой. Я молчал.
— Слышь, ты научишь меня в «попа» играть?
— Нечему там учить, оставался бы и смотрел.
— А правда, что твой дед Косицина тренировал?
— Правда.
Витька засопел. Сказать больше ему явно было нечего.
— Да ладно, не злись. Но друзей. Как это? Не покупают штоли, или не меняют там. Они случайно находятся. Почему-то редко, правда.
Витька видимо окончательно запутался и притих. Некоторое время мы шли молча, я демонстративно глядел в другую сторону. И вдруг он, забежав вперед, несильно, но ощутимо ткнул меня в плечо и широко улыбнулся. Я тогда впервые увидел его губы не в высокомерной усмешке, а глаза были больше не похожи на холодные льдинки.
— Я мог бы предложить тебе посмотреть на моих птиц!
— А у тебя взаправду птицы есть? — удивился я.
— А то! Два кенара и пять щеглов! — еще шире улыбаясь, обрадовался Витька.
— Ну ты — Щегол! — засмеялся я и в ответ ткнул Витьку в плечо.
— Сам-щегол! Пошли?
С этого момента мы стали друзьями — не разлей вода. Но только вне школы. В школе Витька по-прежнему ничем не высказывал своего расположения ко мне. До порога, после порога — и только.

«Как денди лондонский одет, он наконец увидел свет». Моя соседка по парте Аня Лабутина читала по слогам, как и пердела. Некое, едва ощутимое подобие выразительности, которое могут оценить лишь китайцы и то в своем неосязаемом бытие умиротворенности, гармонии дао. В массе полуразложившихся сине-зеленых куриных яиц (привет птичий грипп) найти то, что не имеет корней и стеблей, листьев и цветов. Амеба Лабутина была дочкой директора комиссионки. Понятно? Выпуская «шипунков», это тупорылое существо отравляло мне ТРИ года уроки литературы. Причем делала ЭТО весьма изящно. Чуть поерзав, слегка изогнувшись, но не теряя осанки, одно из бедер скромыжно- (легкомысленно) целлулоидным оплывом сливалось на край деревянного с железным каркасом стула, второе бедро оставалось крепиться на впадине в межъягодичной складке. Колготы натужно скрипели, но шов был толст. Издавался легкий присвист и чуть погодя -невообразимая вонь. Может, у бедняжки было не все в порядке с желудком?
Что такое «женское бедро» я узнал значительно позже, а пока это была «ляжка». Но тогда я первый нюхал эту вонь, а Аня покрывалась аллергическими пятнами стыда, но ничего не могла с собой поделать. Природа — хуле. Так вот.
Софья Петровна учительница литературы задумчиво смотрела в окно, и
в такт нетленному ямбу Пушкина, меланхолично помахивала указкой.
— А что такое «денди» вдруг прервавшись, — спросила дура Лабутина, поправив свои совиные плюсовые очки. Софья Петровна вздрогнула и обернулась.
— Денди? Вы не можете объяснить значение этого слова?! Она игриво засмеялась.
Тут всезнайка, подхалим и почти круглый отличник Архипченко затрясся в своей полубесноватой, противной манере, протягивая руку в каком-то полунацистком приветствии в сторону доски.

Я мммогу! Я могу!-полушипел он. Софья Петровна благосклонно махнула пухлистой ручкой с указкой в его сторону.
— Денди -это как русское «щеголь». Ну как Трубочкин у нас- Щегол! Только наоборот.
Кое-где хохотнуло. И тут Витька, не поднимая взгляда от учебника, негромко, но внятно произнес:
— Защелкни щегало, щегол! Щеголей на перемене насвистеть? Щеголь- моголь нашелся.
Наступила резкая тревожная тишина. Первой прыснула Софья Петровна, потом заржал весь класс.
— Так! Тишина! Трубочкин и Архипченко покиньте класс. Нет. Пожалуй. один Трубочкин, а то наш «Могуголь», пожалуй, до перемены не доживет. Запомните дети, «Денди» это фамилия. Трубочкин, я жду.
— Пожалуйста, Софья Петровна. Я вас и за дверью послушаю.
Витька встал и нарочито посвистывая удалился.
— Денди это фамилия молодого агличанина славившегося своим пристрастием к модной одежде. Фамилия стала нарицательным словом. Именно это и имел в виду Александр Сергеевич, — продолжала Софья Петровна.
Надо ли говорить, что с этого дня Архипченко стали звать « Могуголем», а в нашем лексиконе появились всевозможные замены «мата» от производного «щегол»

Что мы только ни вытворяли после школы, руководствуясь буйным Витькиным воображением.
Просто «пускать кораблики» или «носиться с брызгалками» нам было неинтересно. Если «брызгалка», то обязательно с валерьянкой и с дерева, чтобы потом, аккуратно держась за ствол тополя, обоссать ополоумевших котов.
Как-то Витька притащил горсть стартовых патронов. Аккуратно разместив их на трамвайных рельсах, мы, за углом, давясь от смеха, смотрели, как пассажиры, дружно подвалившие к трамваю, вдруг с криками рассыпались кто куда от звуков «автоматной очереди». Тогда много кто еще помнил блокаду.
Витька почему-то не терпеть не мог туристов, называл их «пыжонами», я не знал этого слова. Когда у него было плохое настроение, он швырял с моста булыжниками, выковырянными нами со спуска к каналу, в плексигласовые стекла речных трамвайчиков- «калошек». Мы четко знали их расписание. « Слы, щегол! «Фонтанка» прошла! Через 15 минут-«Ладожка» поплывет! Успеем! Айда!»
И Никольская колокольня говорила: «БОМмм!» И тучи мерзких голубей взлетали к облакам с засраных собаками дорожек.

Адреналина Витьке вечно не хватало, и он заводил себе «врага». Например, ночного сторожа строящейся бани. Вечером, когда сторож еще не спал, он пробирался в здание и с наслаждением ломом вдребезги крошил оконные стекла пачками привозимых для ремонта. Сторож, топая гулкими коридорами, истошно орал: «Убью гада!», а Витька, насвистывая, улепетывал. После пятого или шестого раза сторож уволился или его уволили. Витька опять хандрил и бездумно бросал булыжники. Новый «враг» вскоре появлялся. Витька не мог не бороться. Одним из них стала вредная тетка со второго этажа в нашем дворе. Я как-то случайно посетовал, что она постоянно не дает нам стучать о пустую стену мяч. Теперь- то я понимаю, каково пожилому человеку целый день слушать звонкие удары резиновой клизмы под окном.
Мой друг оживился. Банально нахамить — это было не в его стиле. Но бабка оказалась крепким орешком. Витька испробовал всевозможные фокусы от собачьего кала с подожженной сверху газетой и звонком в дверь, до тщательно спланированных взрывов, когда она возвращалась домой. Бабка не сдавалась. Витька обозлился и почти разбил таки насквозь крышу речной калоши. И тут его осенило. Бабка всегда поднималась и спускалась на лифте (я тогда -не знал почему). Витька под видом жильца выяснил у жэковского электрика, где в этой парадной выключается свет, сделал из пятка пинг-понговых шариков, нескольких пластмассовых линеек «для вонючести» огроменную дымовуху, пару раз отрепетировал и запер бабку в лифте на несколько минут. Я не помню, откачали её или нет. У бабки оказалась астма, но в мяч мы стали играть теперь без проблем.

Но не все так безнаказанно сходило нам с рук. В те годы у нас большой популярностью пользовались шарики-прыгунки, которые вырезали из каучука. А каучук доставался на полувоенном предприятии «Красный треугольник». Особо ценился черный. На эти шарики можно было выменять практически все. От оловянных солдатских пуговиц-ушек, вкладышей от жвачек, пробок от импортного пива до порнофоток. На ушки нам было наплевать, вкладышами нас в изобилии снабжала адвокатесса, любительница кошек и по совместительству местная спекулянтка тетя Руфа. Достать пробки было плевым делом, только надо было отличить гэбиста или дэндэшника от «пыжона» у гостиницы «Советская» и вовремя слинять. А вот фотки можно было достать только у Петракова, у него папа был выездным профессиональным фотографом в ТАСС. Мы перли с Витькой этот каучук с охраняемого военизированной охраной «Треугольника». Это вам не «колюшку» под трамвай класть и слушать, как она забавно лопается.
Как- то летом в один из немногих рейдов нас засекли.
— Бежим! — заорал Витька, — бросай этот чертов каучук!
— Нет уж!- ответил я и рванул к забору, но подпрыгнуть высоко мне не удалось.То-ли от страха из-за грохнувшего в воздух выстрела, то — ли от тяжести каучука под рубашкой.
— Давай, щегол!
Витька подставил руки, я оперся ногой, и он подкинул меня на забор. Потом подпрыгнул сам. Прогремел второй выстрел. Тяжело перекувырнувшись, Витька ничком упал на землю. Я поднял его, и мы побежали дворами. Юркнув за гаражи, Витька остановился, тяжело дыша. Только сейчас я заметил, что его спина вся в крови.
— Попал-таки, гад, своей дробью!
Я снял с себя рубашку и накинул на него. Драгоценный каучук спрятал под гараж.
— Куда теперь, щегол?- спросил Витька.
— Сам щегол! К тете Руфе, конечно! Не по домам же топать, тебя отец прибьёт. А она промоет все, смажет, а ты скажешь, что это тебя её сиамец ободрал. Все знают, какой он зверюга.
— Молодец, щегол. Бубен варит, -похвалил он устало и добавил, — но жадность фраера- погубит. Запомни.
Так мы и сделали. Тетя Руфина была добрая женщина, но все ж спекулянтка. За её молчание я целую неделю вычесывал её то ли 15 то ли 20 питомцев. А Витька валялся дома. К нему пробовала пробиться группа сотоварищей пионеров, но он послал их ко всем «щеглам» и сказал, что уроки буду носить ему только я. Это в такой степени подняло мой авторитет перед одноклассниками, что я даже сам удивился. Я притащил Витьке свою железную дорогу, чтоб не скучал, и каждый вечер навещал его.

Другой, более драматичный случай, произошел следующим летом. Было тихое спокойное утро. Народ праведно отдыхал после пятничной пьянки. Мы с Витькой встали пораньше и полезли на его крышу. На чердаке невесть откуда в изобилии валялись бутылки из-под шампанского. Мы наполнили несколько из них чердачным окатышем и на корточках поползли к водосточной трубе. Первые две прошли как по маслу. Во дворе — колодце грохот стоял неимоверный. Как никак -7 этажей, мертвого разбудишь. Тут у меня то ли рука подвернулась, то ли голова закружилась, но запустив очередной снаряд, я через мгновение понял, что вишу на карнизе под грохот падающей в водосточной трубе бутылки. Еще помню вытаращенные от ужаса глаза Витьки перед собой и его шепот:
— Ты чо щегол? Ты чо?
Он протянул мне руку, другой ухватил за куртку, ногами как-то зацепился за ограждение. В себя я пришел только на уже теплом от утреннего солнца железе.
— Ну ты, щегол, даешь стране угля!
Мы истерически смеялись, сидя на крыше, и хлопали друг дружку по плечам.
Как оказалось, самое плохое случилось позже. Кто-то из соседей нас все же опознал, и мой отец первый и последний раз в жизни жестоко отлупил меня своим ремнем с пряжкой, а мама долго плакала в ванной.

Я долго клянчил велосипед у родителей. Они поначалу всё отнекивались отметками за четверть и ненавистными мне хозработами на даче, но в конце концов сдались, и я стал обладателем шикарной складной «Камы» бордового цвета с хромированным багажником сзади и разноцветными катафотами на спицах колес. Я видел, что Витьке хочется такой же, но на все мои предложения дать ему велик на пару дней, неизменно отвечал: «На фига! Отчепись щегол!». И вот однажды он влетел ко мне домой и, хитро прищурившись, приказал:
«Одевайся! Выкатывай свою рухлядь. Едем кататься!» Я удивленно пожал плечами, отпросился у мамы и, выкатив свою «красотку» во двор, обалдел. Небрежно облокотившись на сияющий велик непонятной конструкции, стоял не менее сияющий Витька. Сейчас такие велосипеды называются «таун чоппер», а тогда по впечатлению сильнее было бы, если только всех героинь наших коллекций порнофоток материализовать в одну секунду у нас во дворе.
— Что это? — спросил я в полнейшем ахуе указывая пальцем, как салага, на это чудо, напоминавшее небольшой «Харлей Дэвидсон» с педалями…
— Мой велик, — фальшиво небрежно сказал Витька и, не удержавшись, с гордостью добавил, — папка сварил.
Мы забросили свои дурацкие выходки. Мы катались сутками, разрабатывали все новые и новые маршруты, наносили их на карту. Дядя Коля приделал нам на рули настоящие автомобильные зеркала, фары, а сзади «стопаки», питавшихся от трех плоских батареек. Мне лично он сварил точно такое же вальяжное седло, как у Витьки. Так что мы были первыми байкерами в Ленинграде.

Наконец, мы закончили восьмой. Вы знаете, как это бывает? Кто-то из недорослей идет в девятый. Из нашего класса в девятый не пошли только трое, вторая была Люда Безрукова, а третьим был Игорь Лесин- он пошел в спортивную школу. Люда пошла в Вагановское. Были составлены парты в нашем классном кабинете. Чай, торты, фрукты. Какие-то сценки. Мы с Лехой Лысенко коряво сыграли пару битловских песен (отдельная история), Вахтик Кричашвили, как всегда, пародировал, кто-то читал стихи, но все ждали, когда же начнется «дискотека». У Вики Мозалевич был кассетный магнитофон “JVC” и она притащила заранее согласованный ворох итальянского музыкального ширпотреба. Папа Вики был… впрочем, об этом чуть позже.
Не хочется говорить о том, что «нынче не то, что прежде». Конечно, может быть кому- то и невозможно такое представить. Никакого алкоголя, при полном коридорном освещении в присутствии умильно глазеющих родителей. И тут чей-то изрядно поддатый голос громко объявил:
— Тушите свет! Чичас дамы приглашают кавалеров!
Конечно, это был дядя Коля. Я стоял, опершись о подоконник, и выдавливал из себя улыбку Глеба Жиглова. Как мне тогда казалось — это было «круто». Вдруг ко мне подошла Люда и что-то сказала. Может, не сказала. Помните песню А. Челентано “Soli”? Просто я ко второму куплету, с привитой мне с младых ногтей родителями «констатацией случившегося факта» понял, что влюбился. По уши. Мне казалось что на нас смотрели все, а я наконец увидел то, чего не замечал шесть лет! И понял, что мое «второе я» уже бессильно опровергать очевидное, потом подумал: «Как все это глупо! Но надо же что-то делать?!» Холм издали кажется просто точкой. Лишь подойдя ближе ты видишь его очертания. Люда сама все решила по-женски просто и изящно.
— Пойдем, погуляем. (не вопрос, а утверждение).
Мы сбежали. Шатались до утра. Говорили о чем угодно или просто молчали, держась за руки, разглядывая другой, чуть подернутый рябью отражений, канал. И там, потусторонние мы, под потусторонними тополями также смотрели из другого измерения на реальных (?) нас. Потом я, её уже обессилившую, тащил на руках домой. Она стерла себе ноги новыми туфлями не до крови, а в кровь. Потеря девственности, как правило, заметна. Наш наивный роман продолжался около полутора лет. Дальше неловких слюнявых поцелуев в парадной дело не зашло. И вдруг Вика Мозылевич звонит мне как-то с утра в субботу и говорит: « Сережа, помнишь, ты просил «Белый альбом» «Битлз»? Заходи. Только быстро, я должна с Машкой встретиться» Конечно, я поскакал, как обосраная лошадь. Дверь открыла Вика и слегка шлепнула меня по щеке.
— Салатик будешь?
На ней полупрозрачный халат, под халатом ничего нет. Но меня волнуют только эти две пластинки. Мое «второе я» отмечает: «было сборище».
Отец у Вики капитан дальнего плавания, а мать, как настоящая жена капитана, имеет постоянного любовника и иногда в выходные оставляет дочь одну. Но мне все равно, что не позвали меня. «Белый альбом»!
Вдруг из комнаты напротив вываливает Витька в одних трусах с бутылкой портвейна в руках, а на кровати сидит Люда в мужской футболке и недоуменно таращится на бурое пятно на простыне. Я выхватываю бутылку из рук Витьки и с размаха бью его по башке. Мой друг падает. Из головы течет кровь. Второй раз в жизни я оказался висящим на карнизе. Помню, проорал, выскочившей вслед за мной на лестницу что-то бормотавшей Люде: «Да пошла ты!»
Прошло несколько лет. Нет смысла напоминать, что любовь всепрощающа. Мы случайно встретились, потом мои родители купили себе квартиру, и она переехала ко мне.

О Щегле я больше ничего не слышал, да и не хотел. Было детство. Оно прошло. Это только в кино про «ковбойцев и индейцев» с Гойко Митичем присутствует абсолютная правда и абсолютная ложь. Я не давал себе и Люде думать обо всем случившемся и разбираться «почему», «как» и «зачем». Мне было достаточно моего, что есть, а не то, что было. Я, мне, моё. Так, наверное.
Но, однажды, много лет спустя, возвращаясь домой в час поздний по нашей «аллейке» вдоль канала, посасывая пиво и слушая реггей Питера Тоша, дорогу мне преградила инвалидная коляска. Я недоуменно вынул из уха один наушник. Безногое тело в коляске прохаркалось и сипло проговорило:
— Накинь рублишко, братишка.
В кармане были только «бумажки».
— Нету.
Я обошел коляску, направился прочь и остановился, как вкопанный, услышав:
— Ну и вали ты! Щегол!
— Витька?! Я обернулся, подошел поближе и сразу вспомнил эту презрительную усмешку, эти глаза льдинки.
— А я тебя сразу узнал, Серый.
Я нащупал в кармане деньги вынул, выискал штуку.
— На. Мне пора. Жена ждет.
— Людка? Он закашлялся, противно осклабившись, и заржал. Я, не помня себя от злости, схватил этого вонючего урода, как когда-то он меня за грудки, и прошипел:
— Заткнись, заткнись, Щегол! Убью!
— Да отчепись же ты, задушишь, мудак!
И все тем же знакомым тоном, не терпящим возражений, посопев, произнес:
— Пошли. По пути. Разговор есть.
У меня задрожали руки, как и тогда в раздевалке почти 20 лет назад.
Я достал сигарету из пачки и «безразлично» сказал: «Пошли»
— Слышь. Я не ебал Людку. Это все конкретная подстава Мозылевич. Тебе интересно, как все было?
Витька насмешливо смотрел мне в глаза, и было такое ощущение, будто не я, а он глядит на меня сверху вниз.
— Ну так что? Интересно?
— Уже нет, — соврал я.
— Не пизди. Давай, присядь.
Он остановился около скамейки и ткнул меня поддых, не как тогда в школьном коридоре, а как ТОГДА в плечо.
— Слушай, не перебивай. Понял, щегол?
— Понял, -машинально ответил я.
— Так вот. Вичка тогда позвала почти всех. Настолько почти, что даже я поверил. Я здорово напился, но ты же знаешь, мне всегда нравились пампушки, а не доходяги типа твоей Безруковой. Вдруг я заметил, что Мозылевич плеснула Людке водяры в шампанское, потом еще раз. Ради хохмы, я тоже неоднократно Вичке плеснул, только побольше. Дальше, когда все разошлись, я остался и пёр Мозылевич во все дыры кроме мутера. Как она меня уговаривала оставить её целкой до «настоящего» мужа, пархатого жыда из министерства! А сиськи помнишь её? Уже тогда размер четвертый был. Упругие. Я в Чечне столько раз дрочил по памяти на её дойки. И все вспоминал, как она после очередного минета с заглотом яиц уговаривала: «Ну давай в попочку!» Весь крем мамашин французский извели. Всадил- таки ей под утро куда надо. Не всеж жыдам блатовать. Хыхы. Людку под утро она раздела, натянула мою футболку и как-то поменяла нашу простынь. С утра сидела на телефоне, а потом заявилась. Надо мной дулями своими колышет и так игриво- ласково говорит: «А не поискал бы ты, Щегол, вина?» Я такой: «Ладно». Нашел вино в комнате, где Безрукова без памяти была. Ну ей -то хуле, много надо что ли? Эта блядь подо мной всю ночь отскакала и хоть бы что, а Люда- балерина ведь! А тут ты. Я и подумать ничего не успел, как очнулся- башка в вине и в крови. И эта курва в истерике у двери открытой бьется: «Я без Сереги- не могу!» Людка в туалете заперлась, блюет и тоже ревет. Посмотрел я на все это дело, влепил Мозылевич пощечину и ушел. А что мне было делать? Я звонил тебе несколько раз, потом бросил. Закончил папкино ПТУ, дальше ушел в армию. Сверхсрочка. Контракт. Чечня первая, потом еще одна. Ноги оторвало. Контузия. Домой вернулся. Мать умерла. Отец еще раньше. Площадь — маневренная, от детсада была. Сам знаешь. Пенсия есть. Медальками хоть до жопы обвеситься могу. А хуле толку? Давай бухнем. У меня есть.

Мы тогда здорово нажрались. У Витьки был особый коктейль — боярышник настоенный на каркаде. Рекомендую. На утро Люда, увидав тела на ковре в гостиной, с ужасом опознала Щегла. Витька остановил меня, когда я пытался помочь ему спуститься до коляски, оставленной внизу.
Тогда я впервые в жизни так наорал на свою жену, что довёл её до слез.

Правда, жизнь -странная штука?

В последний раз встреча с Витькой была холодным апрельским вечером. Снова идя по «аллейке», я вдруг увидел, как по «нашему спуску», где мы ловили на булку в банку с веревкой «колюшку», резко набирая скорость, едет вниз инвалидная коляска. Как в замедленной съемке, переднее колесо попадает в лунку из-под выковоренных булыжников, коляска заваливается в сторону падает, а кочерыжка тела по инерции летит, тяжело плюхается в канал и распластывается крестом на воде лицом вниз.
«Витька! Щегол! — заорал я, — Стой! Погоди!» Я рванул изо всех сил, как тогда на «Треугольнике», и разбежавшись, прыгнул с лету в эту холодную весеннюю воду.
Беспомощно барахтаясь в склизкой жиже кусков грязного льда и скопившегося за зиму вонючего мусора, я уцепился за безногий обрубок человека, переворачивая его лицом вверх.
«Да отчепись же ты! Утопишь себя и меня, придурок. Вставай на ноги! Тут мелко, ты достанешь», — отфыркиваясь произнес Витька. Он сильными гребками подплыл к гранитной набережной, заполз на спуск и, улыбаясь своей широкой задорной улыбкой без льдинок в глазах, добавил:
— Дурак все же ты, щегол. Думал я топиться решил?
Я растерянно стоял по плечи в воде меня бил озноб. Потом он заржал.
— Ой, не могу! Ну и рожа у тебя! Называется — приплыли!
За ним смех стал душить и меня, как тогда, на крыше.
— Ладно, вылазь, яйца отморозишь. Мне потом перед Людкой отмазываться что ли? Согреться надо. Айда за водкой, щегол. Покупались — и будет.
Больше я его не видел, и так и не научился плавать.

P.S. Первый куплет, второй я не помню.
«Стою на остановке я в своей потертой тюбетейке,
И на автобус есть в кармане у меня копейки.
Приеду в свой кишлак,
Зарежу свой ишак,
И сделаю шашлык из него. ООО!»
Припев:
«Соли!
Насыпьте в шашлык мне соли!
Соли!
Насыпьте еще чуть-чуть!»
© народное творчество

(С) Урюк

http://www.kultprosvet.ru/text/?id=2297

Вдруг позвонили в дверь. Ни свет, ни заря, вот не спится людям. Точнее, и свет, и заря, но рановато как-то для визитов. На сонном будильнике стрелки повисли где-то около половины шестого утра, а лег я полпятого. Сквозь глазок вижу женскую фигуру в халате, она протягивает руку, чтобы снова позвонить. Пытаясь избежать неуместного в это время звона в голове, резко открываю дверь. Ирина, соседка. - Что случилось, Ир? - Женька не пришел ночевать. - Так чего раньше не зашла? Утро уже. Когда последний раз с ним говорила? - Часов в десять вечера, сказал, что задержится, чтоб не ждала и не волновалась. Вот часов до трех и не волновалась. В три начала звонить – мобильный выключен. Что теперь делать, где его искать – ума не приложу. И ведь не было никогда такого, если задерживался, всегда звонил… - Знаешь, что… Ты иди домой, попробуй поспать немного, думаю, найдется. - Какое спать… Да знаю я, что ты думаешь. Нет, не было у него никого. Он человек семейный, не то что… Она запнулась и виновато посмотрела на меня. И отчего у людей такое мнение обо мне складывается? Я улыбнулся. - Ладно, Ириш, иди, я попробую его найти. - Как ты его найдешь… - Найду, Ир, иди. Она странно на меня посмотрела, так смотрят люди, которые вдруг видят очень нужную им, давно разыскиваемую вещь в соседнем магазине, отчаявшись уже найти ее где бы то ни было. Кивнула и ушла к себе. Женька-Женька… Сколько лет себя помню, вечно ты был «тихоней» для Ирки, и всегда своим-любимым-единственным для целой армии девчонок. Понятное дело, увлекся, забылся, уснул, с кем не бывает. И все же что-то мешало мне просто взять и лечь спать. Я вздохнул и пошел одеваться, заодно выискивая по карманам сигареты. Закурил, решил выйти на улицу. Не то, чтобы я рассчитывал найти его у подъезда, хотя и не исключал такой возможности, просто хотелось выйти на воздух. На улице светало, и, вроде даже какие-то птицы пели. Во дворе, у детской песочницы, сидел человек и крошил хлеб урчащим голубям. Женька. Я подошел к нему. - Привет. Давно сидишь? - Привет. Всю ночь. - Тебя Ирка ищет. Ты позвонить мог? - Мог… О! В этом-то все и дело. Мог. Я не мог не позвонить, я всегда звонил. А вот сегодня решил не звонить. И дома не ночевать. А Катьку обманул, сказал, домой еду. Как Ленин наш, Ульянов, помнишь, в анекдоте? Жене говорю, что… - Жень, там Крупская твоя волнуется очень. Что случилось? - Все случилось. Ну, или ничего. Просто позвонил я Ирке, что задерживаюсь – работы еще много было и думаю – а не плюнуть ли мне на нее? На работу. Ну, и на Иру заодно. Катька позвонила – и на Катьку плюнуть. Раз в жизни сделать то, чего мне, понимаешь, именно мне больше всего хочется. - А что, обычно ты делаешь то, чего тебе не хочется? - Конечно! То, что надо, надо кому-то, понимаешь, то, что положено. - Слушай, пойдем домой, холодно что-то. - Видишь, ты предлагаешь мне пойти к тебе домой, потому что тебе этого хочется, потому что тебе холодно. И я пошел бы, но я решил, что… - Да ладно, не заводись, я просто предложил, твое дело – идти – не идти. - А я вдруг вчера подумал – чего мне больше всего хочется? И, знаешь, купил портвейна. Самого дешевого, им бы стены красить, помнишь, мы после выпускного пили? Вот. Захотелось вдруг. Так, как раньше, в подъезде… Знаешь, какой кайф… - Знаю, я с выпускного так и не останавливался, - улыбнулся я. - А потом я гулял по улицам и думал, как я жил все эти годы, что делал, почему я стал тем, кем я стал? Понимаешь ты меня? Мне вдруг стало нравиться, что я делаю не то, чего сам хочу, а то, чего хотят от меня другие. Понимаешь? Я понимал. Женька, тот веселый Женька, который все время что-то придумывал, какие-то шутки, розыгрыши, этот весельчак после школы вдруг женился на Ирине, маленьком сером воробушке, и стал другим. Стал серьезным, ответственным. Перестал плеваться жеваной бумагой, воровать шпагу с памятника Сервантесу и учиться летать с самодельными крыльями из брезента. Стал скучным. Наверное, взрослым. Все стали такими, кроме, пожалуй, меня, разгильдяя, но он – раньше всех. Первый повзрослевший. Только я не знал, что это так расстроит его десять лет спустя. Хотя не думаю, что до вчерашнего дня это так его волновало. - И я подумал, черт, я ведь завтра проснусь, и опять буду таким, как был, делать все, что положено, то, что хочет Ира, шеф, Катя, мама, окружающие, я опять буду жить чужой, не своей жизнью. И буду скучен и противен сам себе по утрам. Но сегодня я этот подарок себе сделаю. И сделал! - Ладно Жень, хоть ты и не хочешь делать того, чего хотят от тебя другие, но, может, пойдем? Я так спать хочу. А тебя Ирка заждалась… - Ладно, нудятина, пошли, только помоги мне перед этим кое-что спрятать. И он раскрыл большую спортивную сумку, в ней лежала шпага Сервантеса и брезентовые крылья.

 

http://voffka.com/archives/2006/04/07/026232.html#more

Утянуто с http://www.anekdot.ru/

История произошла (если произошла) давно, не со мной, по этому за
достоверность не ручаюсь. Одно могу сказать - правдоподобно...

Жил - был в городе N парень, допустим Паша. Нормальный городской парень.
Вырос, отслужил срочную, все путем. И вот как-то говорит ему мать - мол,
съездил бы та к бабушке в деревню, а то 20 лет тебе, охламону, а у
бабушки не разу не был. Порадуй старушку...

Ну, Паше то чего не съездить, кинул шмотки в сумку, сел на электричку,
потом на автобус. Приехал в деревню, нашел бабкин дом. Ну, у бабушки
радости через край – ой, Пашенька, ой, внучек, порадовал, приехал!
Сейчас мы с тобой свинку заколем, я самогоночки у соседа возьму,
отпразднуем. Ты давай иди свинку резать, а я к соседу за энтой самой
самогоночкой. Да и ножики сосед исправно точит, заодно и захвачу. На что
Паша бабушке отвечает – мол, я де парень то городской, я тех свинок
только в букваре на картинке, да на банке с тушенкой на этикетке видал.
А уж как их резать – я и подавно не знаю.

Бабушка не внемлет – типа тама просто все, щас я тебе все это покажу и
расскажу, ты де большой уже мужик, справишься. В общем, приводит она его
в сарайчик, и показывает: вот видишь – загон, в нем дырка. Из дырки,
видишь – пятачок свиной торчит. Вон у стеночки кувалда стоит. Вот берешь
ты эту кувалду и по пятачку, со всей своей богатырской дури, лупишь.
Свинка от удара не помрет конечно, но отключится на долго. Как
отключится, ты ее во двор вытаскивай, а тама уж и я с наточенным ножиком
и самогоночкой подойду и скажу чего дальше делать… И ушла.

Ну, Паша вышел, покурил, обмозговал это дело. Зашел, взял кувалдочку,
размахнулся, по пятачку засандалил от души. Пятак сказал «виии…» и ушел
обратно в дырку. Паша повернулся, поставил кувалду на место,
удовлетворенно вздохнул и повернулся к загону. Из дырки торчал пятак…
Удивлению Паши не было предела – парень он спортивный, кувалдой махнул
от души, да и сама то кувалда килограмма 3 точно будет. Ну, решил он,
значит чего то не так, надо еще разок. Взял кувалду, прицелился,
размахнулся поширше, добавил корпусом для верности. В общем не просто
душевно, а от души, по поной программе врубил кувалдой по пятачку. Пятак
опять сказал «виии…» и ушел обратно в дырку. Паша крякнул и аккуратно
поставил кувалду на место. Расправляя плечи он повернулся к загону и…
пятак снова торчал из дырки. Ах ты… Много чего сказал Паша в адрес не
убиваемой свинки! Он схватил кувалду и саданул по пятачку так, что
кувалда выскользнула из его рук и ушла в дырку вслед за пятачком. Пару
минут Паша смотрел на дырку с готовностью порвать пятак и его обладателя
голыми руками, если он опять вылезет в дыру, но пятака больше не было.

Отдышавшись, Паша открыл загончик, чтобы вынести свинку наружу, как и
говорила бабушка. Когда он глянул внутрь он сел там, где стоял – в
загончике, рядком, лежало… правильно, - ТРИ свинки!

И тут самообладание Паше изменило… Благо бабушка еще не вернулась. Благо
сумку он еще разобрать не успел. В общем, схватил он сумку в зубы, ноги
в руки и бегом до станции, на электричку и домой, в город!

Второй, и последний раз, Паша поехал к бабушке в деревню уже много лет
спустя, на ее похороны…

Мда ... бывает и такое ... :)

- Зачем ты пришел?
- Потому что ты звал меня.
- Hо я не звал тебя.
- Hет, звал. Иногда, для того чтобы позвать меня, нет необходимости произносить
слова.
- Как это.
- Достаточно просто очень захотеть, и я приду.
- Да, я очень хотел, чтобы ты пришел.
- Вот видишь.
- Hо все равно, как ты узнал?
- Я почувствовал.
- Ты можешь чувствовать?
- Да, за бедностью формы зачастую скрывается кладезь содержания. Вещи на самом
деле не такие, какими мы их видим. Суть скрыта внутри вещей, простым взглядом
ее невозможно познать.
- Какие же они на самом деле?
- Этого не знает никто. Даже я.
- Как ты оказался здесь?
- Твое желание вело меня.
- Как это может быть?
- Желание это не просто чувство. Это сила. Это движущая сила эволюции. Бывают
такие моменты, когда она становится материальной.
- Ты можешь ощущать силу желания?
- Да, сила твоего желания была велика, и я пришел.
- Почему ты пришел?
- Чтобы сделать свое дело.
- А потом?
- А потом я уйду.
- Что же ты потребуешь в плату за то, что пришел?
- Мне не нужна плата за это.
- Ты отрицаешь понятие награды?
- Hет, каждый труд должен быть вознагражден. Это основополагающий принцип.
- Принцип чего?
- Всего. Жизни. Смерти...
- Hо ты же сказал, что тебе не нужна плата.
- Мне не нужна плата, за то, что я пришел.
- За что же я должен наградить тебя?
- За то, что я сделаю.
- Что я могу дать тебе в обмен?
- Ты должен знать, что является платой.
- Этого будет достаточно?
- Да.
- Что же я получу?
- Ты получишь покой.
- Вечный покой?
- Hет. Вечного покоя не бывает. Здесь не бывает.
- Где же?
- Там, где даже я не властен. Там тебе поможет кто-нибудь другой. Я могу
сделать лишь то, зачем пришел.
- Я не видел подобных тебе уже много лет...
- Да. Мы приходим только тогда, когда мы нужны людям.
- А когда вы не нужны?
- Тогда нас нет. Мы не существуем. Для вас не существуем.
- Как ты нашел меня?
- Я говорил, твое желание вело меня.
- Я не верю тебе.
- Твоя женщина позвала меня.
- Что она сказала тебе?
- Что ты нуждаешься в помощи.
- И ты поверил ей?
- Да. Я знал это.
- Откуда.
- Те, кто живут вокруг тебя, сказали мне.
- Ты поверил им?
- Да. Я знаю, ты не сможешь без меня.
- А ты?
- Я смогу.
- Ты знаешь, кто я?
- Да.
- Как ты мог догадаться?
- По тому, как ты начал разговор. Ты философ.
- Да, я философ. А ты - сантехник.
- Да, я сантехник. Hо попи%дeть я тоже люблю. Где тут у вас бачок засорился?

Приезжаю на заказ. Заказ - восстановить файло. В небольшой конторе на всех машинах (шесть штук, все завязаны на свитч, одноранговая сетка) попропадали все doc, xls, bmp, и jpg. Помимо прочего также пропали базы 1С. Сам 1С - есть и работает, а базы - тю-тю с финиками...
Бухгалтерия в ужасе (начало сентября, отчётный период, попа), отдел ПТО в трансе, генеральный в злобе нарезает круги по потолку, лихо огибая люстру, короче, атмосферка в офисе - как в приёмной у дантиста: все ждут помощи, но у всех нервы.
Ну, выяснилось, что файло просто тупо грохнуто, вирусов нет, всё чики-чики.
Кто грохнул? Все начинают коситься друг на друга и подозревать в саботаже.
Бухгалтерши вспоминают двух сантехников, заходивших пару дней назад. "А что, они унитазы меняли, может, заодно грохнули наши пароли и потёрли все!" Угу. Гаечными ключами на тридцать два.
И вот все в офисе заняты мыслями о том, кто ссучился, и кому гениталии рвать.

Ок, мастер возится пол-дня, на всех машинах почти всё восстановлено, затёрлось кое-что свопом, но 95% инфы снова на месте.
Мастер рекомендует почаще делать бэкап и, заработав неслабые бабки, откланивается.
Проходит день.
Мастера вызывают туда снова.
Второй приход мастера был встречен молчанием. Все убиты. Всё то же самое, все доки грохнуты, базы 1С помножены на ноль. Шеф пьёт водку пополам с цитрамоном в своём кабинете с финдиректором на пару. Его комп выставлен за дверь кабинета, на белом боку корпуса - размашистая надпись чёрным маркером: "СУКА!!!"
Бухгалтера забились за бабко-счётную машину и отпаиваются чаем с сушками. Работа стоит, проценты - бегут. Отдел ПТО разбирается с потенциальными предателями, заманивая к себе сотрудников по одному и задавая каверзные вопросы. "ГДЕ вы были в ночь с понедельника на пятницу?!"
Теперь уже косятся на самого мастера: соучастник?
Мастер пожимает плечами, бэкап так никто сделать и не удосужился, ну и ладно. Сами себе злобные буратины.
Пол-дня, опять почти всё восстановлено. Мастер, ухмыляясь, напоминает о необходимости бэкапа, предлагает сделать бэкап самому, за пару часов (оплата мастера - почасовая). Отказываются: работы - неподнятая целина. Ок, наше дело - настойчиво предложить, ваше дело - величественно отказаться.
Проходит день.
Мастера вызывает его непосредственный шеф - начальник службы техподдержки. В кабинете шефа - нач отдела безопасности. Гранитный такой бывший офицер КГБ. Начинается допрос: что делал в той фирме, как смотрел, куда лазил... Мастер в непонятках. Оказывается, звонили с той фирмы, закатили истерику: третий день работа стоит, опять всё пропало, шеф. Итог разговора - его отправляют в ту контору ещё раз. "Но теперь чтоб железно!"
Ок.
Приходит. Картина в компьютерах - та же (чисто поле). Картина в офисе - почти такая же: все стоят у стенки в коридоре (в кабинетах - никого!), шеф фирмы надыбал ТТ и грозится пристрелить любого, кто войдёт в рабочие помещения до тех пор, пока там будет работать мастер. Бухгалтерши заперлись от шефа в туалете и пытаются подогреть чай там.
Мастер берётся за работу. Но теперь работает пинцетно.
Всё снова восстанавливается. Делается полный бэкап доков, плюс имаги дисков всех компов ложатся на шефский комп на специально и бесцеремонно отхапанный с Большого Шефского Винта хидовый диск.
Проверяется всё досконально. Винды чистые. Инет в фирме - на отдельной машине без сетевушки, сидюка и дисковода. Вирусов нет. Спаев нет. Эксплойтов и гадостных батников нет. Реестр чист. Ошибок на дисках нет. Всё пучком!
Мастер просидел там до ночи и таки нашёл ответ.
Разгадка:
Когда фирма основалась, понадобились компы. Нашёлся штудент, который тянул сеть, покупал компы, ставил винду, дрова, офисы, 1С, и прочее. За 100 баксов в месяц. (Дурной какой-то)
Когда всё было настроено, парень начал приходить на работу чисто посидеть в инете. (настроено было, кстати, всё очень качественно, парень дело знал туго).
Тогда бухгалтерши его под благовидным предлогом выперли. Вывели из себя, чел не удержался, нахамил... Зарплату за крайний месяц ему зажали. Адью, забирай свои игрушки и не писай в наш горшок, мы на тебя Абиделися.
Перед уходом, парень активировал батничек, который тут же и самоуничтожился. Батничек запустил на всех компах программульку, прописавшуюся в бут на манер бут-виря, но поскольку была самодельной и не размножалась, Касперский невозмутимо его прошляпил. Программулька садилась в сайлент-режиме резидентом и писала лог создаваемых на диске документов, с фильтром по расширению, а заодно потихоньку с минимальным приоритетом сканила диск на предмет других файлов по списку (вдруг чё по сети скинули), и заносила найденное в тот же лог. Работала эта гадость только после шести вечера. В момент активации WinShutDown (Пуск->Завершение работы) все файлики грохались строго по списку. Счастье для конторы, что заломало его функцию create-erase туда сунуть: тогда всё, что восстанавливалось, имело бы нулевой размер. Поленился.
Но как грамотно! Чересчур извилисто и сложновато, но как грамотно!
Мастер аккуратно срезал резидента, почистил за ним логи, сказал, что всё в порядке и ушёл. Сам так работал. Что ж своего коллегу выдавать...
Не обижайте сисадминов. Это очень дорого стоит...

Сидим ... фтыкаем :)

Мда... дневничек был маленька запущен ...

Ну чтож , пожалуй надо им немного заняться :)

Привет :))