...Шаг. Шаг, шаг, ещё шаг. Ночь, луна, старые черновики.
Вверх.
...Я обязана сейчас - молчать. Молчать,
елико мощно. Потому что (не голословно говорю: перечитаны "Инвалидинки", "Записки из-под куста" - последнее есть брррррзанудное неизданное произведение сомнительной ценности) я уже не могу говорить по-старому: назидать, наставлять, вопить с сияющими глазами: "Люди! Вам туда!.."
Всю свою мудрость я растеряла в нескончаемых странствиях (хороша же такая мудрость, которую...); всю чёткость разворотили походные условия и окончательно добило разгильдяйство.
У меня теперь больше ничего нет, кроме пары имен и мыслей. Ясно, что учить я никого не могу. Могу рассуждать, рассказывать, говорить о том, каково мне (именно в отражении этого "каково..." и состоит первый импульс "инвалидинок") - но не учить.
Были, правда, исключения. Что-то такое, что не стыдно взять с собой. Тот же "Волдырь". Но сейчас писать такое будет уже
не смиренно (смирение, напомню, - это в первую голову то, когда не капаешь на мозги почём зря, - по крайней мере, именно это бросается в глаза при взгляде снаружи).
Поэтому и книжку мне сейчас нельзя издавать... Не знаю, будет ли когда-нибудь можно, но сейчас вовсе нельзя.
Точнее, не "поэтому", а просто нельзя. Я это чувствую. И довольно, пожалуй, об этом. (Хотя - чего греха таить - в свободное от работы время я почти только об этом и думаю.)
