-Подписка по e-mail

 

 -Поиск по дневнику

Поиск сообщений в Maria-Pandora_Thistl

 -Статистика

Статистика LiveInternet.ru: показано количество хитов и посетителей
Создан: 06.09.2006
Записей:
Комментариев:
Написано: 14465


ВОПРОС К ПЧ.

Суббота, 06 Ноября 2010 г. 02:20 + в цитатник
Кто-нибудь знает - можно заархивировать на дневнике все записи и как бы "начать новую жизнь" с первой страницы. То есть, ничего не удаляя создать новые теги, рубрики... И как это сделать?

Охренеть можно.

Суббота, 06 Ноября 2010 г. 02:19 + в цитатник
Нет, этого человека не победить - он сам себя уже давно победил.

Весна.

Четверг, 04 Ноября 2010 г. 08:34 + в цитатник
В колонках играет - Bel Canto - Summer
Вот так начиналась весна. Некому было бы ему об этом сказать, но вода подо льдом шумела. Он приходил на берег, держась за ледовитые сталактиты, растущие прямо из земли, за мертвые деревья, покрытые вечным белым сиянием, за гигантскую скорлупу вздымающегося льда, кусками ощерившегося из щелей между камнями, спускался к самой кромке замерзшей воды, царапал ладони и пальцы и смотрел, как из под заснеженной плиты сочится влага. Река под метровым слоем льда оживала и кровоточила, она вырывалась из-под своего стылого щита, задыхалась и судорожно хваталась за землю, за камни, тянулась ручейками на поверхность.
Он уселся на камень, вытянул замерзшие ноги перед собой и носком ботинка поддел кусочек льда у самой кромки берега, наблюдая, как черная лужица накинулась на снег, разъедая его, уничтожая, как соляная кислота - белый порошок неизвестного химического содержания. Живая вода ненавидела этот холод, эту стылую землю, она хотела освободиться.
Он думал - почему именно сейчас, о чем она мечтала раньше, надеялась ли она просто умереть, постепенно превращаясь в систему кристаллизованного мира? А потом внезапно передумала и захотела жить? В принципе, он отлично ее понимал. Он вообще хорошо знал обо всем, что происходит вокруг него, но отчаянно спорил с самим собою, когда клял весь этот БЕЛЫЙ СВЕТ, отчаивался, проклинал его и самого себя, вынашивая планы мести и пытаясь докричаться, чтобы его поняли - он так больше не может.

Воздух двигался и в нем явственно можно было различить запах нового рождения. И Феликс краем сознания отметил, что ветер, как прежде не обжигал лицо замороженным огнем, а небо не осыпало эту землю снегом уже четвертый день. Как сомневался бы человек - он сомневался. Как Феликс, он был уверен, что весна все-таки пришла.
- Так давай сделаем это вместе - выйдем из комы. - Рассуждал он вслух, обращаясь к своему снежному царству.
Хотя и понимал, что ему понадобится куда больше времени.
Наблюдая за природой он в который раз замечал, как мало возможности у человека контролировать свою жизнь и все эти тонкие процессы, которые ежеминутно меняют ее. Возможно, понять это мог лишь человек, который долгое время учился слышать жизнь, говорить на одном с нею языке и даже пытался договориться со вселенной. Казалось, будто бы вселенная знала о нем куда больше, чем он сам и миллион холодных звезд, освещающих черное небо над его разрушенным домом каждый вечер смотрели на него осмысленно и таинственно. Время над замерзшим миром учило его терпению, холмы из снега, как старый седой шаман напоминали ему об утраченных знаниях.
И он послушно учился заново верить себе, небу над своей головой, и реке, которая обладала минимальным количеством тепла, позволяющим ей продолжать движения даже под сковывающим ее панцирем льда. Сердце реки билось едва слышно, но он слышал это биение и ждал, когда оно растопит фарфоровое ее тело.
Ему было смешно, когда он вспоминал, как тяжко тянется время в автомобильной пробке и как спокойно оно замирает, когда вместе с ним замирает весь мир. В обреченности была, несомненно, своя прелесть и своя ценность. Но вода подо льдом текла...
И он, повинуясь какому-то внутреннему порыву резко поднялся со своего облюбованного еще пару месяцев назад камня, оттолкнулся ногой от скалистого выступа, поскользнулся на хрупкой корке льда и по колено провалился в щель между гигантскими булыжниками из которых и состоял весь берег реки. Рассерженно зарычал и выбрался на поверхность.
Нет, здесь никогда нельзя было забывать о том, что любой шаг на этой земле мог привести в скрытую под снегом пропасть, где можно было превратиться в памятник самому себе на долгие, долгие годы.

Привычно отряхивая пальто от снега, он аккуратно прикрыл за собою дверь. Дверь была такой ветхой, что послушно пропускала через свои щели сквозняки и даже будто бы приглашала к себе все возможные ветра, каждый день обещая вообще слететь с петель. Он радовался тому, что у его дома все еще есть дверь и учился ценить такие мелочи.
- Отличный вечер, мистер Кэмпельфен. - Заметил он спящей на большом кресле-качалке фигуре, замотанной в старый клетчатый плед.
На столе лежала забытая пачка сигарет, чрезвычайно обрадовавшая продюсера в отставке. Он выудил сигарету, блаженно затянулся и устроился на своем большом плетенном кресле.
Утром их здесь не было - ни плетенного кресла из его прошлой жизни, ни кресла-качалки, ни самого, собственно, инквизитора тоже. Теперь светловолосый музыкант лежит, уткнувшись замерзшим носом в пушистый воротник куртки, намертво вцепившись пальцами в край его, Феликсовского законного пледа, посапывая и покряхтывая во сне, а это значит, что на кухне появилось кофе, пузатая бутылка с коньяком, кое-какая провизия и - о, чудо, дрова.
Гордон кашлянул, что-то пожевал во сне и проснулся. Пока он сонно пытался вывернуться из пледового кокона, Феликс быстро выудил еще одну сигарету из пачки и, не удержавшись, похвастался своим поумневшим миром.
- Весна наступила.
- Что, пока я спал? - Удивился инквизитор и часто-часто заморгал.
Феликс пожал плечами. Можно было что-то сострить в ответ, но ничего умного он не придумал и уныло решил, что, пожалуй, теряет квалификацию. И еще решил, что пожалуй рад зачастившему в его берлогу инквизитору. Заиндевевшие деревья были не самыми лучшими собеседниками, да и аппетит в отличие от эмоций, мыслей и памяти бывшего продюсера почему-то не поддавался природе и не замерзал вместе с другими потребностями его организма.
- А ты стал таким худым, обросшим и страшным. - Подал голос Кэмпельфен, ворочаясь в кресле и с радостным любопытством оглядывая своего пожизненного врага. - Тебе нужен солнечный свет, больше овощей и кальция.
Феликс мысленно извинился перед деревьями и подумал о том, что кресло-качалку можно при желании легко перевернуть, а пол в доме жесткий. Вряд ли инквизитора скоро спохватятся... Терять ему было уже все равно нечего...
- Ты о чем таком задумался? - Подозрительно уставился на сильно помрачневшего мужчину Гордон.
- Об овощах... и кальции. Как ты думаешь, сколько дней тобой можно будет питаться?
- Там на столе пакет с печеньем. - Бросил инквизитор быстро и на всякий случай ретировался из кресла, а заодно и из комнаты.
Феликс раздраженно покачал головой и аккуратно разложил плед на кровати, расправив рукой складки. Это было странным - попытки содержать полуразвалившийся дом в чистоте и порядке. Но он отлично понимал, что стоит ему только позволить себе впасть в самую глубину отчаянья - все. Прощай самообладание. Поэтому он каждое утро застилал постель, протирал мокрой тряпкой пол и ржавую печку, стряхивал крошки с хромого стола и вообще, пытался изображать из себя человека, который живет нормальной жизнью. Вдруг эта его самая жизнь когда-нибудь и сама в это поверит? И наладится... Хотя. Сигарета во рту, печенье в кухне и его плетенное кресло... Он, не удержавшись, провел ладонью по щербатому теплому подлокотнику.
"А ведь так, глядишь, она действительно скоро наладится". - Подумал он с удивлением и почувствовал, как в груди разворачивается что-то горячее и волнующее. - "Нужно будет весной нарубить деревьев и привести эту берлогу в какое-нибудь подобие дома".
И сейчас же оборвал эту жизнеутверждающую мысль на корню. Ледяная пустыня учила его не цепляться ни за какие возможности, позволяя его судьбе разворачиваться самой. Это был мир неисполнившихся желаний и он учил действовать, а не мечтать. Думать о весне было рано... и опасно.
- Погоди, что ты сказал?! - В комнату вернулся Кэмпельфен с широко распахнутыми от какого-то по-истине экзистенциального ужаса глазами.
С его бровей с налипшими на них кусочками снега капала талая вода, стекала по переносице и с кончика носа падала на воротник. В одной руке он держал сигарету, а в другой печенье. И обеими отчаянно размахивал перед своим лицом.
- Я так понимаю, до тебя сейчас что-то дошло. - Феликс щелкнул зажигалкой, защищая рукой огонек пламени от сквозняка, прикурил. - Зная скорость работы твоей мысли... Это могло быть все, что угодно. Например, ты мог обнаружить, что куришь сигарету, которая не дымит...
- Ты сказал, что сейчас вечер!?
- Да, судя по тому, как вытянулись тени - поздний вечер. А сколько времени, ты думал - ты спал?
- Час, полтора... Значит, мне придется добираться до города уже ночью. - Музыкант был обескуражен. - Погоди, но почему ты не удивился?
- А ты полагаешь, я еще умею?.. А вообще, я пришел, увидел, что ты привез сюда какую-то мебель и подумал, что ты решил переехать ко мне жить. - Феликс ухмылялся так, что у него побаливала правая скула. Ситуация его отчаянно веселила. - На самом деле, я просто понял, что будить тебя уже бессмысленно.
- Я бы успел...
- Не успел бы.
- И как я поеду через горы ночью? - Инквизитор смотрел на Феликса так, будто бы тот мог развести темень одним взмахом руки... Ну или просто выдать ему карту дорог, на которых всегда светло.
- Кэм, напряги свои два процента мозга, которыми ты соображаешь и пойми, что ты доедешь до ближайшего оврага на своем грузовике и там и останешься! - Разозлился неожиданно Савеллис. - Привез кресло - в нем и переночуешь. Смирись, не разводи панику и покури... полегчает.
Гордон смиренно дымил в своем кресле, поджав под себя ноги в смешных шерстяных носках в горошек и наблюдал, как бывший продюсер, чертыхаясь, возится со старой печкой. Печка была вымазана в саже, как и потрескавшиеся от холода руки Феликса, из нее в потолок тянулась погнувшаяся труба, а в ее чреве едва светилась тлеющая бумага.
- Здесь ночью очень холодно? - Наконец-то отмер Кэмпельфен.
Ему еще никогда не приходилось проводить в компании страшного Савеллиса больше двух-трех часов, поэтому он чувствовал себя мягко говоря, неуютно и решил на всякий случай не покидать своего кресла, ощущая в нем некоторую иллюзию собственной территории.
- От пятнадцати, до тридцати градусов.
- Мороза?
- Нет, черт возьми, жары! - Феликс впихнул в печку полено, обжегся и сурово выругался. - Не действуй мне на нервы.
- Ладно, я буду молчать. - Обиделся Гордон.
И действительно замолчал на целых одну минуту. Тишина пугала его еще больше, чем грозный мужчина в темно-коричневом пальто, копающийся в углях и деревяшках, и напоминающий то ли бурого медведя, то ли лесного колдуна.
- А ты кофе сваришь?
- Ты видишь, чем я занимаюсь?
- Разводишь печку.
- Я добываю нам огонь. Тебе сейчас на чем его сварить? На моем дыхании?
- Ты можешь на него просто посмотреть и оно вскипит. - Огрызнулся инквизитор.
- Я от тебя уже несколько секунд взгляд не отвожу, но в кучку пепла ты не превращаешься. - Феликс пожал плечами.
- У меня против вас им... им...
- Что?
- Слово забыл. - Расстроился инквизитор. - Я для тебя неприкасаемый.
Феликс полу-насмешливо, полу-вопросительно покосился на него.
- Не испытывай судьбу, блондин. Здесь она особенно жестока. И с напрасными надеждами - в первую очередь.
- Этот мир - он замораживает их, да?
- Это место вообще вымораживает все - и надежды, и мой взгляд и эти дрова и меня самого тоже...
Полено сдалось, треснуло и весело заполыхало. Савеллис торжествующе прорычал в честь своей победы и простер над огнем руки.
"Колдун." - Подумал Гордон, поежившись.
- Я руки грею. - Пояснил Феликс, не оборачиваясь.
- Точно колдун... - Пробормотал инквизитор враждебно.
- Ты просто не умеешь прятать свои мысли. - Глядя на огонь, продюсер заметно повеселел. - Тащи сюда из кухню турку.
Пока джезва шумно подпрыгивала на раскаленном железе, пламя потрескивало в печи, а Феликс со скоростью лесного пожара в такт ему жевал все, что попадалось под руку, Кэмпельфен в который раз размышлял о том, как несправедливо может обойтись жизнь со своим обладателем. Савеллису приходилось расплачиваться за ошибки, совершенные в далекой молодости, а ведь даже несколько лет назад он бы уже не повторил их. Так где справедливость? И куда смотрит небо? Неужели, человеку действительно недостаточно осознать своих ошибок. Неужели час расплаты висит над каждым и никому не уйти от возмездия? И даже после того, как ты повзрослеешь, поумнеешь, признаешь, что когда-то был не прав - тебе придется искупить свою вину. Кэмпельфен был современным инквизитором и в сказки про ад и рай не верил, оставляя это право за своими предшественниками из средневековья. Но сейчас по неволе задумался об истинном значении этих двух понятий. Феликс, очевидно находился в чистилище... и это было не самым страшным исходом событий. Если бы они всем орденом не отстаивали его право на жизнь, то все могло бы закончиться намного хуже. Он защищал вселенский закон, но в его законодательстве уже давным давно отменили сжигание колдунов на костре. Поэтому он боролся за своего подопечного изо всех сил. Даже, когда наблюдал, как несгибаемый Савеллис часами простаивал на краю высокой скалы с выражением самого мертвецкого отчаянья на лице, крича в белоснежную пустоту о том, что устал, что никто не запретит ему уйти в любую секунду из этого богами забытого морга. Только они оба отлично знали, что этот шаг привел бы его лишь в еще более темную нишу, ибо из собственного кошмара выхода нет никакого. И, когда преодолевал тысячи километров на своем неуклюжем автомобиле, чтобы тащиться в эту дыру с багажником, битком набитом едой, сухими дровами и, конечно, первоклассной Арабикой. И когда под строжайшим запретом тайны, похороненной среди тех немногих, что верили в мерзкого, вредного Савеллиса, выкрадывал конфискованное плетеное кресло, всю ночь общаясь с самыми неприятными людьми, добиваясь этой возможности и подписывая какие-то подозрительные документы.
"Савеллис - слишком редкая скотина, чтобы его терять. Такого драгоценного врага нужно беречь". - Смеялся его начальник. - "Только, пожалуйста, мальчик мой, не жди, что он когда-нибудь скажет тебе спасибо".
Кэмпельфен пожимал плечами. Он и не ждал. Просто сила привычки была в нем чрезвычайная - он не любил терять вещи, книги, мысли, друзей и врагов. Уже несколько лет Савеллис был его соперником и подследственным, находился под его строгим наблюдением, портил ему жизнь и карьеру, нервную систему и снился ночами в самых жутких снах. Издевался над ним, пугал его, унижал его, теребил его психику и всячески вносил в его жизнь легкое и приятное разнообразие. Менять что-либо Гордон не желал.
- Ты чего ухмыляешься? - Поинтересовался объект его размышлений - довольный, сытый и почесывающий щетину на подбородке.
- А что, тебе можно ухмыляться, глядя на меня, а мне нет?
- Нет. Ты на моей территории.
- Я думаю о том, что несколько столетий назад тебя бы бросили в костер... А в нашем веке вот - в сугроб. - Гордон, не выдержав, расплылся в улыбке.
Феликс, напротив, сильно посерьезнел и поднял на инквизитора взгляд, ставший на редкость жестким.
- Ты все еще хочешь проверить свою неуязвимость?
- Ты так не любишь, когда над тобой смеются. - Кэмпельфен, выпивший две чашки кофе с коньяком, согревшийся и неожиданно для самого себя расслабившийся постепенно обретал уверенность - редкое чувство для потенциально неуверенного в себе человека.
- Я оставляю эту участь тебе. И, Кэм...
- Что?
- Я бы все-таки не стал рисковать. - Глаза у Савеллиса почернели, что лишь подчеркивало важность его угрозы.
- Извини. - Недовольно буркнул музыкант.
Он снова почувствовал себя напряженно, скованно и вспомнил наконец-таки, рядом с кем он находится.
- Зачем ты притащил ко мне свое кресло?
- Я подумал, что мне приходится часто к тебе ездить... А мебели в твоем доме нет никакой. Шатающемуся кухонному стулу я не доверяю, поэтому...
- Ты привез шатающееся кресло. - Заключил Феликс. - А тебе не приходило в голову, что это мой дом и я могу запретить тебе сюда заходить?
- То есть ты хочешь, чтобы я привозил к тебе провизию, оставлял ее на пороге и сразу же уезжал? - Кэмпельфен растерялся. Неожиданное заявление Феликса глубоко царапнули по его... он еще не понял, по чему именно.
- Ну, например.
- Тебе так неприятно меня видеть?..
- Или, я могу тебе сказать, что мне от тебя вообще ничего не нужно. И тебе вовсе не стоит приезжать.
Гордон почувствовал, что у него немеют ноги - ощущение, которым сопровождались все самые тяжелые моменты его жизни.
- Но кроме меня... никто не захочет к тебе привозить еду. - Он сбился от нехватки кислорода и вдохнул воздух ртом. - Как ты будешь... жить?
- А почему тебя вообще это должно беспокоить? - Савеллис прищурился. - Вот что... - Громко произнес он, давая понять этой многозначительной фразой, что готовится толкнуть речь.
А потом встал и прошелся по небольшому помещению комнаты. Вытащил из пачки музыканта еще одну сигарету и важно закурил.
- Готовься, инквизитор, тебе сейчас будет больно. - Он хищно оскалился. Ухмыльнулся. И продолжил. - Тебе никогда не приходило в голову, что ты - человек-жертва?
- Когда? - Не понял Гордон.
- Всегда. Я бы предположил, что у тебя комплекс святого, но... нет. Ты слишком безволен для этого... Ты думаешь - я не знаю, что ты громче всех кричал о моем помиловании?
- Не я один. И ты хочешь сказать, что мне не нужно было этого делать?
- Вот именно, Кэм. Тебе нужно было это? Ладно... - Савеллис втянул дым, выпустил изо рта ровненькое колечко и полюбовался на него. - Ветер стих, надо же... Предположим, что в тот момент речь шла о моей жизни. Но ты каждую неделю прешься через несколько измерений по самой отвратительной в мире дороге, чтобы привезти сюда еду и... смотрите-ка, кресло, без которого я точно прожить не смогу, да? Кэм, я уверен, что кроме тебя найдется еще с десяток добродетелей, которые возжелают кормить меня не только телесной пищей, но и духовной. Однако, ты взял на себя эту заботу и так же неустанно пытаешься читать мне морали, за что я, кстати, когда-нибудь тебя придушу. Если не прикончу тебя еще раньше за твое тугодумие. Но не о том речь. Представь себе, кроме тебя обо мне есть, кому еще позаботиться. Так в чем тогда проблема?
- Ни в чем. - Гордон пожал плечами. - Если хочешь, я не буду приезжать. - Он пытался отойти от шока.
"Действительно, а в чем тогда проблема? Моя миссия закончилась еще, когда я выпросил для него сохранение жизни." - Думал он. Мысли в голове тяжко скрипели... Не выдержав, он схватился за сигареты.
- Я никогда не просил тебя о помощи. И снимаю с тебя эту ношу, которую ты сам на себя повесил. - Феликс опустился на пол, вытянул через пол комнаты длинные ноги и облокотился спиной о кровать. Поставил между собой и инквизитором консервную банку, изображающую пепельницу, затушил окурок... и пристально посмотрел в ошарашенные глаза музыканта. - Так что же тебе тогда сейчас так маятно? - Последнюю фразу он произнес с каким-то жестоким азартом, четко выговаривая каждое слово, будто впечатывая его в отяжелевшую голову Кэмпельфена.
- Что... - Гордон шумно выдохнул. - Я просто никогда не думал, что настолько тебе отвратителен.
- И все же?
- Что?
- Я жду от тебя ответа. Нескольких ответов. Зачем ты лично таскаешься в эту дыру уже несколько месяцев, почему тебе так важно, чтобы я тебя ждал. Я-то знаю, конечно. А вот ты, спорим - нет?
- А почему я вообще должен тебе что-то объяснять. - Музыкант помотал головой, стряхивая оцепенение. - Не хочешь, чтобы я приезжал - я не буду.
- Какой же ты слабак. - Вздохнул Феликс разочарованно. - Это с самого начала должно было закончиться демонстрацией твоего идиотизма и упрямства, но я то надеялся и верил...
- Чего ты от меня ждешь, Феликс?
- Невозможного, Кэм. Я жду от тебя, что ты начнешь думать. Или, что еще более фантастично - проявишь характер. Ладно, я попробую по-другому, если моя импровизация не сработала.
- Мне кажется, или ты надо мной издеваешься?
- Не без этого. - Согласился Савеллис. - Я отлично знаю, что ты каждый раз, приезжая ко мне в этот холодильник, ждешь, что я скажу тебе спасибо и, возможно, разрыдаюсь от умиления и благодарности. И не возражай мне, праведник, ты и себе-то в этом никогда не признаешься. Хотя это и было бы совершенно закономерно с моей стороны, ты почему-то считаешь, что твое бескорыстие делает тебя почти святым. Так вот. Вся моя речь, которую ты не оценил, мой личный способ тебя отблагодарить. - Феликс некоторое время полюбовался на смесь отображенных на лице инквизитора эмоций, подождал, пока Кэмпельфен справится с ними и поборет в себе желание закатить истерику и продолжил. - Я понимаю, что кроме меня тебе никто о твоих проблемах напрямую не скажет. Твоим друзьям удобно пользоваться твоей мягкотелостью, да, в принципе, и мне удобно, конечно... И всегда было. Но ты никогда не задумывался, что все, что ты когда-либо делал - ты делал ради других? Просто потому что твоя жизнь наполняется смыслом, когда в тебе кто-то нуждается... Брат милосердия. Ты поэтому держишься за меня так цепко. Я идеальная кандидатура, чтобы меня опекать. Особенно сейчас, когда ты считаешь, что я уязвим и слаб. Но это не так.
- Все, спасибо. - Процедил сквозь зубы Гордон. - Мне, конечно, необходимо было услышать это. И именно от тебя.
- Да. - Уверенно кивнул Феликс. - Сам бы ты вряд ли когда-нибудь об этом задумался.
- Я же не сумасшедший. - Гордон поднялся с пола, отряхнул джинсы и нервно схватился за очередную сигарету. Руки у него заметно тряслись. - И не так эгоистичен, как ты... И вообще, ты мог бы отказаться от моей помощи не так многословно, я бы все понял. Не зачем было говорить мне все это... И я не понимаю...
- Да не тараторь ты! - Оборвал его резко продюсер, устало потирая переносицу. - Ты куда?
- Курить. - Каменным голосом сообщил музыкант и вышел за дверь походкой человека, которому сломали спину. - Слишком много дыма, а нам здесь еще спать.
- Да ты уже и так насквозь пропитан дымом!.. Ну проветрись, поразмышляй... Попробуй. - Произнес ему вслед Феликс задумчиво.
Он знал, что Кэмпельфену нужно было побыть некоторое время наедине с собой. Столь эмоциональной натуре, как он, не долго удастся изображать безразличие. А в силе своих слов Феликс никогда не сомневался. Он был уверен в своем таланте попадать точно в цель человеческих болевых точек. А на Гордоне он в свое время натренировался. Однако, видит Бог, если он, конечно, есть... и если ему что-то видно на этом слепящем снегу, если он помнит о существовании этой заснеженной ямы... Видит Бог, в этот раз он действительно делал это из лучших побуждений. В последнее время Кэмпельфен слишком часто мелькал перед его носом, чтобы Феликс мог удержаться от соблазна начать учить этого болвана уму разуму. В конце концов, у безупречного продюсера были свои слабости. И любовь к нравоучительным речам была одной из них. Любовь к правде - тоже.
Феликс неторопливо высыпал в турку еще одну порцию кофе на двоих, щедро сдабривая талый снег коньяком. Он неплохо узнал Гордона за эти несколько лет общения, если так можно было назвать их периодические стычки на музыкальном поприще. Или, когда Гордон в очередной раз пытался поймать Савеллиса за использованием практической черной магии в корыстных целях. Например, он знал, что Кэмпельфен не способен серьезно находиться с кем-то во враждебных отношениях. Чувство ненависти было ему незнакомо и неизвестно. Или, он знал, что инквизитора успокаивает алкоголь и несколько глотков хорошего коньяка вырубят его в считанные минуты. Он знал, сколько сигарет выкуривает его инквизитор в час, а так же знал, что в данный момент Кэмпельфен озябшими пальцами сжимает свою предпоследнюю на сегодня сигарету, придумывая речь, которую он скажет Феликсу, когда вернется в дом, и которая должна будет показать, что его, Гордона, совершенно не задели все те жуткие слова, сказанные злым-презлым колдуном Феликсом и что больше его ноги в этом доме не будет. Еще он знал, что Кэмпельфен будет думать об этом снова и снова, как обо всем, что он когда-либо ему говорил. Хотя и не был уверен, что это что-нибудь изменит.
- Замерз?
- Тебе то какое дело? - Гордон усиленно растирал руками лицо.
- Я варю кофе с коньяком.
- Кофе на ночь?
- Коньяк даст обратный эффект. - Заверил его Савеллис, разливая ароматный напиток по чашкам. - Подумал обо всем, что я сказал тебе?
- Если бы я думал обо всех твоих словах, призванных меня оскорбить или унизить, я бы не смог быть твоим инквизитором дольше одного дня. Поэтому - нет, не думал. И вообще, я хочу тебе сказать, что более ты меня здесь не увидишь. Если тебе так угодно. Если ты так хочешь, да. Если ты так решил, то... То есть, мне действительно больше не нужно к тебе приезжать, ты точно в этом уверен?
- Почему же. Приезжай, я не против. Только в следующий раз, когда соберешься пробираться сквозь сугробы и ямы для того, чтобы привезти мне еще какую-нибудь деталь интерьера из моего похороненного прошлого, задумайся - почему ты этого хочешь. Если только потому, что в твоем собственном доме тебя не ждет никто, кроме твоих многочисленных кошек, то задумайся еще раз. Стоит ли оно того?
- Ты же запретил мне!!
- Нет. Я сказал, что могу запретить тебе приезжать. Я сказал, что освобождаю тебя от этой обязанности и оставляю тебе свободу выбора. Но, не запрещал... Решай сам.
- То есть... я могу приезжать к тебе? Ты не подумай, что мне действительно это так сильно нужно... - Поспешил оправдаться Кэмпельфен. - У меня есть, чем заняться дома, кроме своих кошек. Но, я же ответственный человек и не эгоист, как ты...
- Кэм, заткнись уже. Ты не эгоист, ты мазохист. Судя по тому, как часто ты пытаешься вывести меня из себя, еще и с суицидальными наклонностями.
-... Но я тебя все-таки спрошу. - Гордон вытянул перед собой ладони знаком - стоп, на всякий случай. - Ты только не впадай в бешенство, пожалуйста. Но, если ты не против того, чтобы я к тебе приезжал, зачем ты все это мне говорил?
Феликс поднял одну бровь.
- Во первых, я никогда не впадаю ни во что. А во вторых... Можешь считать это нашим равноценным обменом. Ты считаешь меня великим колдуном, носишь мне подношения... Ну, а я делюсь с тобой своей накопленной жизненной мудростью.
Гордон проворчал что-то нечленораздельное обиженным голосом и уткнулся в чашку носом, покрасневшим от холода и от переживаний. Потянулся за бутылкой с коньяком и наполнил чашку до краев. Зажег сигарету.
"Точно последняя" - Подумал Феликс. - "Десять - двенадцать минут до полной отключки. Две - четыре минуты до самой интересной части беседы. А сейчас его, скорее всего, потянет в глубинные и сентиментальные рассуждения".
- Ты злой. - Неожиданно заключил Гордон заметно хмельным голосом. - И в правду, зачем я вообще с тобой вожусь. Ты подонок в последней степени, Феликс. Но мы все еще в тебя верим. В то, что ты поумнеешь...
- Я тоже почему-то верю в то, что ты поумнеешь, Кэм. Но моим ожиданиям, увы, видимо не суждено сбыться.
- Нас с тобой так много связывает... Ты не считаешь странным то совпадение, что мы оба музыканты?
- У нас с тобой намного больше совпадений, чем ты думаешь. И это самое блеклое из всех.
- Ага, еще мы оба колдун и инквизитор.
- Логичное замечание, Кэм.
- А что, разве нет? - Расчувствовавшийся инквизитор махнул рукой и смел со стола, который Феликс принес с кухни, пепельницу. - И вообще, когда ты перестанешь меня так называть?
- Ммм... Никогда. Мне нравится такой вариант обращения.
- Я же не пытаюсь сокращать твою фамилию.
- Еще бы ты попытался... Ваше преосвященство, да вы бухой.
- Мое - что?
- Ничего. Историю своего ремесла учить нужно. Хотя, вряд ли тебе грозит должность выше рядового инквизитора.
Гордон уставился на продюсера, переваривая услышанное.
- А почему ты так любишь меня унижать?
- Ну... Если сегодня у нас вечер откровений... Хотя, подожди, если я открою тебе эту тайну, она потеряет всю интригу.
- Феликс!
- Интересно? Но, смотри, я снова укушу тебя за больное место.
Гордон захлопал длинными ресницами.
- Зачем?
- Фигурально, враг мой, фигурально. - Феликс поморщился. - Нельзя же напиваться до такой неадекватности... Ты уязвимый, ты живешь в позиции жертвы, все принимаешь близко к сердцу, чувствительный - мне на радость. А еще ты так ярко реагируешь на все мои слова, что меня это очень развлекает.
- Это тоже твоя благодарность?
- То, что я тебе это говорю? Да.
- Неужели ты не можешь отблагодарить меня как-нибудь по-другому. - Опечалился Кэмпельфен.
- Мне даже интересно послушать твои варианты... Как?
- Пустить меня в свою кровать, например...
Феликс приоткрыл было рот, но, задумавшись, развеселился в ожидании.
- Горди... Ты когда-нибудь думаешь перед тем, как что-то сказать?
- А что, это было бы очень благородно с твоей стороны, уступить мне свою постель после всего... Подожди. - Гордон округлил и без того большие глаза. Пару раз моргнул.
- Дошло. - Обрадовался Савеллис.
- Нет, я... я не в смысле... То есть, ты не подумай, я имел в виду... То есть, я как раз не имел в виду!
- Почему ты так волнуешься, Кэм? - Феликс обнажил зубы в самой соблазнительной улыбке из своего арсенала. - Ты же неприкасаемый.
Он подозревал, что теперь-то перепуганный инквизитор, покрывшийся нервными красными пятнами, точно уйдет спать в свой грузовик, но это зрелище того стоило.
- Я не хотел тебя смутить.
- Ну что ты, можешь продолжать.
- Нет-нет, я буду спать на кресле. - Решительно вознамерился насмерть перепуганный Гордон Тэрэнс Кэмпельфен и, похоже, даже протрезвел немного.
Феликс неожиданно почувствовал вкус азарта.
"Интересно, а к чему это может привести?" - Подумал он. И подлил музыканту еще коньяку. И себе заодно.
Наблюдая, как самый нелепый в мире инквизитор напивается до потери сознания, заглушая боль душевных ран, Феликс размышлял о том, что некоторые вещи в его жизни так и будут странствовать с ним из мира в мир. Где бы он не оказался, куда бы не забросила его циничная судьба, люди, которые стали частью его самого так и будут переходить вместе с ним из жизни в жизнь, вместе с клетчатым пледом, керамической туркой, семиструнной гитарой, плетеным креслом... И это вносило в непредсказуемость вселенского хаоса некое подобие... уюта. Как будто в безжизненном пустом космосе появилась деревянная скамейка под раскидистым осенним деревом.
"Вот и меня догнало". - Понял продюсер.
Далее ситуация могла развиваться в двух вариантах - или они оба напиваются, или Феликс останавливается сам и пытается отобрать у музыканта бутылку с остатками коньяка, на которую тот уже очевидно нацелился.
- Мы пьем коньяк из кофейных кружек. - Гордон удивленно нахмурился. - Это же неэстетично и вообще не правильно.
- Представь себе, мы еще сидим за трухлявым столом, на который частично падает потолок и у тебя на волосах окаменелая паутина - я не знаю, где ты ее нашел, кроме того, эти самые кофейные кружки никто не мыл со дня моего ареста. Так что, не выебывайся.
Гордон задумчиво заглянул в кружку и поставил ее на стол.
- И все же нужно будет привезти тебе бокалы...
- Может быть ты мне еще бытовое оборудование припрешь и электричество от города протянешь?
- Почему ты так не любишь, когда о тебе пытаются заботиться? - Музыкант сгреб себя со стула и облокотился руками о стол.
- О себе позаботься. Тебе еще нужно решить, где и как ты будешь спать. - Феликс вышел из-за стола, давая понять, что разговор окончен, подкинул дров в огонь, плотно закрыл дверцу печи и обернулся на музыканта. - Или ты решил спать стоя? Ну, удачи.
Он стянул через голову свитер. Если он правильно все рассчитал, то тепло в комнате продержится до утра, а спать в одежде он терпеть не мог, предпочитая окоченеть от холода, но не стеснять тело тканью. У Савеллиса были свои понятия о комфорте. Следом снял футболку и почувствовал на себе пристальный взгляд.
- Ты ведь не изгибами моего изящного тела любуешься. - Феликс саркастически поморщился.
- Это же... Больно, наверное, да?
- Ну... Через некоторое время даже приятно. И оно того стоило.
- У тебя странные понятия о прекрасном. - Гордон искренне пытался, но не мог отвести взгляд, загипнотизированный жуткой красотой белых линий, вычерчивающих силуэт большого паука на загорелой коже - окромя между лопаток. - И кто из нас после этого мазохист?
- Ты же не знаешь, почему я это сделал.
- Ну, зная тебя, я сомневаюсь, что украшения ради. Скорее всего, это в честь того, что кто-то кого-то убил. Или ты кого-то убил. Или тебя кто-то убил. - Феликс невозмутимо принялся стаскивать с себя брюки и Гордон, спохватившись, скромно отвернулся. - Или ты проводил какой-то жуткий ритуал, о котором я почему-то не знаю.
- Я думал, что ты в курсе всех мельчайших деталей моей биографии. И как ты умудрился паучка прохлопать, мой инквизитор... Кстати, ты был очень близок к истине. Так ты ложишься, или нет?
- Э? - Гордон непонимающе помотал головой.
- Да, слишком много вопросов для нетрезвого блондина. Ну, как хочешь... Если что, я могу подвинуться. - Феликс подождал некоторое время и отвернулся к стене, подальше от греха.
Грех был пьян, сексапилен и доступен, как никогда. Опираясь о крышку стола, он все-таки добрался до своего кресла, устроился и подтянул колени к подбородку. Кресло раскачивалось и скрипело.
- Я посмотрю, как тебя завтра покорежит. - Фыркнул Феликс.
Он решил, что предоставит инквизитору свободу выбора. Хочет ломать себе спину - пусть спит, скрутившись в узел. Возможно, что на его месте Феликс поступил бы так же. Конечно, если был бы глупым и трусливым, заполненным комплексами по глотку, человеком.
- Когда ты сказал, что я был близок к истине... Ты что имел в виду?
Феликс удивленно обернулся.
- Я думал, что ты уснул раньше, чем добрался до своей колыбели. Шрамирование... Я очень давно его сделал. Не я сам, конечно, а один мой друг... Он уже умер.
- Как это по-дружески, изрезать тебе пол спины. Но ведь у тебя все друзья такие... Но нафига, Феликс?
- Ты говорил про мазохизм. Так вот... Чтобы знать разницу между болью выносимой и невыносимой. И чтобы понять и помнить, что страдать - это неприятно.
Гордон, охнув, вылез из кресла, потер спину и присел на край кровати.
- А разве это и так не ясно?
- Ну тебе же не ясно.
- Я иногда не понимаю, о чем ты говоришь. - Поморщился инквизитор.
И осторожно прилег. Чем-то слова продюсера его задели. Что-то в них было жгуче-неприятное и близкое.
- Если бы ты понимал, это было бы чудом. А чудеса здесь редко случаются. Боишься меня? Это правильно.
За окном окончательно стемнело. Савеллис покосился на едва различимый силуэт музыканта. Он знал, что не сможет заснуть, пока не уснет кто-то, кто находится с ним рядом. Это было невыводимой чертой, въевшейся в подкорки мозга - не доверять себя спящего никому. Даже самому безобидному существу. Он слушал мерное дыхание Кэмпельфена и подводил итоги своей жизни.
На настоящий момент времени он был человеком, живущим в маленьком ветхом домике, питающимся три дня в неделю и моющимся один раз в неделю снегом. У него был самый нестереотипный простодушный и высокоморальный инквизитор, который его боялся, который непомерно раздражал его всем, что бы он не делал, но оставался для Феликса образцом совершенной человеческой красоты - и это раздражало еще больше. У него была печка, которая в любую секунду могла развалиться и много, много, очень много льда - его владения. Ах да, еще бессонница.
"В метре от меня спит человек с идеальными чертами лица и задницей, которого я могу при желании вырубить одним ударом. Хотя за меня это уже сделал коньяк с пятью звездами." - Не понимал Феликс. - "А я лежу, смотрю в потолок и философствую. Это старость?.. Я отморозок". - Заключил продюсер и уснул, опечаленный.

Посреди ночи с него мистическим образом сползло одеяло и перекочевало в другой конец кровати. Феликс проснулся от ощущения легкого холода и удивленно осмотрелся. В печке трещали дрова, а окно покрылось тонким слоем льда.
- Какого черта?! - Он, пошатываясь вылез из постели и нашел свои брюки и свитер.
Заворочался и открыл глаза ничего не понимающий Гордон, глядя, как продюсер решительным шагом направляется к двери.
Голова у Феликса кружилась от выпитого накануне алкоголя, но больше - от гнева и неприятного ожидания. Он вышел на улицу и замер. Сугробы снега едва не доставали ему до пояса. От мороза скрипел воздух. Следом появился инквизитор и остановился на пороге, ошарашенно приоткрыв рот.
- Что это значит, Феликс?
- Это значит, что весны не будет. - Сквозь зубы процедил Савеллис.
Он собрал горсть снега - снег посыпался между его пальцев. Воздух был сухим, дышать им было невозможно - он сковывал дыхательные пути, вызывал острую боль в легких. Будто бы вместе с кислородом в организм проникали миллионы незримых иголок.
Но ведь он чувствовал, что земля оживает вместе с ним! Он был уверен, что мир его вот-вот оттает вместе с ним, что в его ледяной пустыни наступит весна... а после - и в его сердце. Так что же случилось?
- Мы все умрем? - В отчаянье обратился к нему Кэмпельфен.
- Ненавижу! - Рявкнул Савеллис и пнул стену дома.
Дом едва ли не покачнулся.
"Я слишком сильно этого хотел". - Понял он.
- Успокойся, пожалуйста. - Попросил его насмерть перепуганный Гордон. - Если ты сломаешь собственный дом, то будет еще хуже.
Он бросился следом за продюсером, не зная, что пугает его больше - поведение всегда сдержанного Феликса или необъяснимые метаморфозы окружающей природы, и чуть не врезался в его спину.
- Это я, да?! - Феликс резко обернулся к нему. На лице у него застыла нехорошая, безумная улыбка, едва освещенная отблеском огня, сияющего из щелей в печи. - Этот мир - это все я? Он меняется вместе со мной?! Так ведь?
- Я думаю, что да. - Гордон и сам готов был уйти в состояние бессознательного, но что-то заставляло его держаться. Возможно то, что человек, который мог бы быть для него опорой, находился в легком сумасшествии. - По крайней мере, так задумывалось...
- Вот так вы задумывали, значит, да?! Ну, тогда ты сдохнешь здесь вместе со мной! Это обрадует Их? Этого они хотели?
В темноте Гордон не мог ничего предусмотреть, поэтому дернулся от неожиданности, когда ледяные пальцы сомкнулись на его шее в железном обхвате.
- Феликс, вспомни про свое самообладание. Только ты можешь влиять на происходящее, поэтому возьми себя в руки. Не меня, а себя. - Монотонно твердил Гордон. Возможно, что его страх достиг своего апогея, потому что он больше не чувствовал никакого ужаса. Только жалость к Савеллису. Даже не к себе, а к нему, глядя, как в очередной раз на плечи обессиленного уже человека рушится такое невозможное разочарование. - Ты ведь не убьешь самого себя? Значит и температура воздуха не дойдет до такой критической отметки, которая сможет нас убить.
Феликс тяжело дышал и удивленно смотрел на инквизитора.
- Ну надо же. - Абсолютно спокойным и своим обычным голосом произнес он. - Нужно было просто тебя хорошенько встряхнуть, чтобы у тебя заработал мозг. Воистину, инстинкт человеческого самосохранения - великая штука.
Он устало потер виски, взлохматил руками волосы и уселся около печки. Там оставалась еще приличная вязанка дров, но теперь продюсер уже не был уверен, что она их спасет.
- У тебя такой вид, как будто ты только что кого-то похоронил. - Заметил Гордон.
Он закутался в свою белоснежную куртку и снова спрятал лицо в мех воротника. В доме стремительно холодало.
- Ну да. Похоронил. - Кивнул Феликс.
Он вдруг понял, что как-то сам незаметно для самого себя распланировал предстоящую весну практически на каждый день. Не просто вцепился в эту мысль, а уже внес в нее свои коррективы. Ледяная пустыня не любила мечтателей.
- У нас есть плед, немного коньяка и возможность вскипятить воду.
- А чего это ты такой спокойный?
- Может быть, потому что ты взбешен? Ты же сам говоришь, что во мне желание всем помочь сильнее собственных желаний.
Кэмпельфен и сам был удивлен своим спокойствием. Он находился в точной уверенности, что ничего особенно страшного с ними не произойдет.
- Нет. Пить мы больше не будем. Мы ляжем спать. И будем спать.
У Феликса был такой вид, что Гордон не решился с ним спорить. Спать, так спать... А температура, не смотря на всю силу оптимизма инквизитора, стремительно падала. У Гордона появилась мысль о том, чтобы залезть на печку, но старая металлическая конструкция угрожающе скрипела, даже когда на нее ставили сковородку, поэтому он отогнал от себя навязчивую дурную идею и вернулся на кровать. Савеллис, все еще излучая концентрацию дьявольского гнева, оделся, укрылся своим пальто и сверху накрылся краем пледа. Другой край протянул музыканту.
- Если ты замерзнешь и умрешь, я, конечно, не сильно расстроюсь. Но если ты начнешь разлагаться в моем доме, этого нахальства с твоей стороны я не потерплю. И одень куртку, спи в куртке.
- Я не буду разлагаться в твоем доме! Никогда, не надейся даже. - Проворчал Гордон, мастеря нечто на подобии гнезда из собственной куртки и шарфа.
С величественным взглядом забрал из рук Феликса свою часть пледа и попытался улечься так, чтобы никакими частями тела не соприкасаться с раскаленным от тихой злости продюсером. Он вдруг вспомнил, что всегда боялся этого человека. И даже вспомнил, почему. Когда их разделяла половина кровати, ему было спокойнее. Но мысли о том, что во сне он покроется коркой льда, вселяла в него смелость. Выбирая между возможностью погибнуть самым жутким образом и лечь под одно одеяло с Савеллисом, он все-таки выбрал второй вариант.
- Феликс, а если я начну покрываться коркой льда, плед меня спасет?
- Нет. При таком раскладе тебя уже ничего не спасет.
- Но этого ведь не произойдет?.. Мы не умрем, да?
- Я нет. - Феликс улыбнулся краем рта. - А ты - не знаю.
- Ну, сейчас я не давал тебе повода, согласись.
- Но мне никогда не надоест тебя запугивать. Вот что, Кэм. Скажи мне. Я действительно такой же жуткий, как этот мир?
- Не такой же. Ты сволочь, конечно, но если бы этот мир соответствовал твоему темпераменту, то мы бы сейчас плавали в раскаленной лаве, кипящей смоле. Я думаю, что ледяная пустыня скорее отражает...
- Ты - думаешь! Это же невозможно.
- Ну и пожалуйста...
- Продолжай свою... мысль.
- Она - это твое состояние... ну, души, если можно так сказать. - Радостно закончил Кэмпельфен.
- Значит я все-таки отморозок.
Засыпать в тревожном ожидании того, что ты можешь и вовсе не проснуться, было нелегко. Они оба находились в уверенности, что мороз их не убьет, но... уверенность - это такая неустойчивая штука.

"Действительно, зачем я вообще сюда поехал. Если бы я не бегал всю ночь по высшим инстанциям, чтобы порадовать Савеллиса, то не проспал бы в его доме весь день, заработав искривление позвоночника. Он бы не наговорил мне всех тех мерзких вещей, которые так обидно смахивают на правду и не превратил бы воздух в в кусок льда". - Гордон честно пытался разозлиться на продюсера, но у него ничего не выходило. Поэтому он плюнул на бессмысленные поиски в себе ярости и обиды, и задремал. Тяжелый день и часть ночи полностью лишили его сил.
Поэтому, первые пять минут он не мог понять, во сне ли он ощущает, как его куда-то двигают и выпутывают из его шерстяного кокона, или все это происходит на самом деле.
- Выбирай - да или нет.
- Что? - Гордон с трудом оторвал голову от горизонтальной плоскости.
Все казалось каким-то ирреальным. Воздух в комнате едва ли сохранял температуру выше десяти градусов тепла. Кэмпельфен мягко планировал на нейтральной границе яви и сна, поэтому никак не мог сообразить, что от него хотят. Он раздраженно замычал, пнул ногой куда-то в пустоту и попытался вернуться в приятное состояние дремоты. Протянул руку, уперся ладонью в широкую грудь Савеллиса, обтянутую шерстяной тканью свитера, инстинктивно потянулся к теплу и уткнувшись лицом в вязанную мягкость, поспешил уснуть.
- Да, так мы далеко не продвинемся. - Усмехнулся Феликс.
Гордон сквозь сон чувствовал теплое дыхание на своей макушке, руку на затылке, которая теребила его волосы, пропуская пряди между пальцев и это его вполне устраивало.
- Кэм... Гордон, почему ты не можешь влиять на этот мир, ты же здесь уже почти прижился?
- Но это же твой мир.
- Вот именно.
И тут Гордон Теренс Кэмпельфен понял, что нифига он не спит, а участвует в достаточно умилительной композиции из двух почти сплетенных тел.
"Это как в цирковом представлении, когда человек засовывает голову в пасть голодного льва... тигра". - Подумал инквизитор и попытался отодвинуться. И сразу же понял, что у него ничего не выйдет.
- Как я сюда попал?
- Ну, наверное, у тебя случаются приступы лунатизма, при которых ты бросаешься на первого попавшегося замерзшего и злого человека и спешишь подарить ему тепло и нежность. Это было бы на тебя похоже.
- Отпусти меня, а?
- Нет. Ты будешь меня греть. Ты знаешь, что у тебя пар изо рта идет?
- Как ты только умудряешься что-то видеть...
- Ну, во-первых я страшный колдун. А во-вторых, я уже очень давно не сплю и мои глаза привыкли к темноте.
- Ты не можешь заснуть из-за холода? - Теперь уже и Гордон стал постепенно различать очертание предметов и контуры лица продюсера.
- Нет. Я думал. - Голос у Феликса был вполне себе не помешанным.
За то время, пока Гордон прятался от страха и холода в мучительной полудреме, он успел сменить агонизирующую ярость на отчаянье, отчаянье - на тоску, а тоску на смирение. И успокоился. Совершенно успокоился.
- Ты знаешь, что у тебя сильно меняется внешность - когда меняется настроение?
- Знаю.
- И когда ты такой - ты почти не страшный.
- Так что же ты дергаешься?
- О чем ты думал?
- Гордон?
- Меня смущает твоя рука у меня на пояснице. И мне правда интересно, о чем ты думал. - Очень торопливо произнес инквизитор, почти замяв первую фразу.
- Ты трус. - Вздохнул Феликс, но руку, тем не менее не убрал. - Я думал о том, что ты мог бы согреть этот мир. Ты неудачник с огромным запасом нерастраченного душевного тепла - так почему бы тебе им не поделиться?
- Ты сегодня едва ли не весь вечер потратил на то, чтобы убедить меня в глупости и безнадежности подобного поведения.
- Но это же не значит, что я не буду этим пользоваться.
- Ладно, Феликс, ты же знаешь, что я бы помог тебе, если бы только знал, как.
- Если бы я сам знал... Так да или нет?
- У меня болит спина, я пол дня провел, свернувшись в кресле! А вообще, я не знаю, о чем ты. - Кэмпельфен закрыл глаза и сделал вид, что его вообще здесь нет.
- Черт возьми, Гордон, да ты же хочешь этого даже больше, чем я! - Не выдержал Феликс.
"Что со мной вообще происходит?" - Удивился он сам себе. - "Я еще и мнения его спрашиваю?.. Эта ледяная земля действительно превратила меня в отмороженного типа".
В следующую секунду инквизитор оказался грубо перевернутым на спину. Он только и успел, что вытянуть ладони перед собой, барахтаясь в груде тряпок.
- Ты не имеешь права не подчиниться моему слову!
- Да? - Феликс поднял одну бровь.
Он сжимал пальцами запястье Гордона и тот, всегда считая себя в меру физически развитым мужчиной, не мог высвободиться, тем не менее веря в то, что всегда сможет прекратить это безобразие.
- Именем закона!..
- Да как угодно.
- Я приказываю тебе...
- Горди, ты это зря.
Ну да, Феликс всегда вызывал в нем некоторый восхищенный трепет... Но только как колоритный персонаж и эстетичная личность, да и любоваться им можно было лишь со стороны. Как-то сцепившись с продюсером во время одной из нередких стычек и унеся с собой в качестве сувенира большую ссадину на лбу и рассеченную бровь, Кэмпельфен раз и навсегда уяснил для себя, что под обаятельными манерами и внешним самообладанием скрывается маньяк с повадками доминирующего самца.
- Феликс, властью, данной мне над тобой, я приказываю... - Он закашлялся - продюсер без всякой снисходительности поставил локоть ему на грудь и похоже облокотился на него всей своей тяжестью. - Я приказываю... Я настоятельно рекомендую тебе... Ну пожалуйста!
- Так что там с твоей властью?
- Ну ребра то хотя бы ты мне не ломай!
Довольный Савеллис прижал его к постели, усевшись верхом и демонстрируя томный взгляд хищника перед неторопливой трапезой.
"Если он меня не прикончит, то просто морально сожрет". - Понял Гордон. - "Или не морально".
- Я тебя кормлю, ты помнишь? - Воззвал он к его совести.
- Вообще-то, я здесь по твоим же стараниям. Так что ты мне по жизни должен.
- Благодаря мне ты жив!
- Вот теперь и наслаждайся своей добротой. Гордон, на самом деле, мне абсолютно все равно, что ты собираешься предпринять, потому что в конечном итоге мы все равно будем трахаться.
"Как безапелляционно" - Гордон отчаялся.
Он закрыл глаза и замолчал всем своим видом объясняя: "меня здесь нет, я ушел, а все происходящее происходит без моего участия".
- Ты все таки трус. - Ехидно повторил Феликс в который раз.
Ну естественно он тысячу раз об этом думал. Несколько раз представлял себе примерный ход событий, развлекая себя довольно невинными - чтобы не потерять охотничий запал - фантазиями. Шутил на эту тему чаще положенного, развлекался тем, что запугивал не в меру чувствительного инквизитора и в принципе его такое положение вещей вполне устраивало. Он просто никогда не задумывался о том, что все действительно может сложиться подобным образом. Кэмпельфен, первые два года, что Феликс помнил его, - неуклюжий молодой мужчина с вьющимися волосами, которые извечно падали ему на лицо и длинными пушистыми прядями забивались в рот, когда он пытался скороговоркой произнести свой обвиняющий инквизиторский монолог; начинающий музыкант с ксилофоном. Чуть позднее - сильно похудевший стриженный блондин, усиленно пытающийся доказать свою значимость на сцене и на службе. Фарфоровый, элегантный, но все такой же простодушный и скромный, как работник автослесарного завода. Сейчас... Феликс опустил взгляд, проверяя - живо ли вообще тело под ним. Тело ушло в несознанку. Ну как можно не издеваться над таким симпатичным молодым человеком со столь восприимчивой психикой и тонкой душевной организацией? А что может быть слаще, чем абсолютная власть над человеком, который сначала поучаствовал в гибели всей твоей жизни, а потом еще и приперся к тебе с воодушевленно-просвещенной речью о моральных правилах и верой в светлое будущее в глазах.
- Ты меня раздавишь. - Выдохнул Гордон.
- Конечно, раздавлю. - Кивнул Феликс, всем своим сосредоточенно-потемневшим видом давая понять, что он имеет в виду куда более глубинные темы, нежели физический перелом двух-трех костей в организме инквизитора. - Кэм, я места живого на тебе не оставлю.
Не та пресловутая власть над миром финансов и деловых сделок, не власть над схемами, организациями мероприятий, даже не власть над потоками нотных композиций и тонких струнных нитей, а простая и внятная власть над другим человеком. Опять же - уровень физической власти наводил скуку. Умение дергать за ниточки нервных окончаний - это почти музыкальная техника. Манипулировать чужой перепуганной душой - удовольствие, которое не предложат тебе ни в одном самом экзотическом баре, ни в каком-либо доме утех. Но самое важное - это та грань, когда заканчивается инстинктивное хладнокровное желание владеть и начинается человеческое желание обладать. Поэтому на встречу звериному нервно-яростному желанию испытать долгожданную разрядку хлынуло горячее и спокойное ощущение тепла и мягкости кожи под ладонями... и привело в некое подобие осознания помутившийся разгоряченный рассудок. Смешало два понятия, превращая тягу к человеческому телу в притяжение к той энергии, которая это тело наполняла. И это чертовски отрезвляло.
Гордон глаза так и не открыл.
"Наверное, он ждет, что я его убью в каждый следующий момент". - Понял Феликс. Первостепенное безумие сошло с него практически на нет. - "Ну хорошо, пусть ждет. Это добавит остроты ощущениям".
Инквизитору не повезло приоткрыть один глаз именно в тот момент, когда Савеллис широко улыбался своей саркастической мысли.
- Почему именно сейчас?
Феликс, замерев, следил, как в такт ударам сердца на Кэмпельфене подпрыгивает воротник рубашки. Инквизитор носил белые рубашки потому что так было заведено на его службе, а вовсе не потому, что они превращали его в воплощение сексуальной сдержанности менеджера среднего звена, который вот вот залезет под стол к своему начальнику. Но, тем не менее, именно они делали его неотразимым, чего за собою закомплексованный мужчина не признал бы никогда. На груди, которая поднималась в два раза медленнее, чем дрожал белоснежный воротник, темнела цепочка со скромным золотым крестиком.
"Почему именно сейчас?"
Феликс перевернул музыканта на живот, рукой сгреб ставшее помехой одеяло к стене и прикусил зубами тонкий поясок цепочки, вдыхая запах чуть влажной кожи и мягких вьющихся волос. Металл на языке напоминал вкус крови. Феликс сжал зубы сильнее, чувствуя, как расходятся под давлением металлические колечки. Мелкое звенье легонько поцарапало ему язык и отскочило.
- Потому что здесь твой бог тебя больше не видит.
Тело того, кто расслаблен и отдается твоим рукам можно прочувствовать... Но, на это необходимо время. Чтобы понять чувствительные точки в душе, в подсознании человека - хватает доли секунды. Одной мгновенной вспышки знания...
- Отдай. - Гордон сейчас же напрягся и попытался вывернуться из под угловатой, худой, но пугающе сильной фигуры - кисти его рук находились ровно под коленями неподъемного продюсера.
- Какой распространенный, слишком распространенный и даже скучный для такого персонажа, как ты, ночной кошмар. - Феликс поднял цепочку в воздух и полюбовался, как маятником раскачивается золотой крест на фоне чернильного неба за окном. - Комплекс сексуальной вины на фоне строгого религиозного воспитания. Я угадал? Ну да ладно.
Он подбросил легкую свою ношу на ладони и, подумав, убрал ее в карман брюк, которые, подумав еще некоторое время, все-таки стянул. В который раз за эти долгие сутки.
- Ты не потеряешь его. - То ли спросил, то ли утвердил Кэмпельфен, уже не пытаясь сбежать и просто глядя на Феликса отчаянно и почти смиренно.
- Посмотрим... - Феликс снял через голову футболку. - Вот заниматься сексом в одежде, это я понимаю - и грех, и извращение.

*** *** ***

Феликс няшечка и ниипет, автор страдал ночным приступом шизофрении, Кэм - олень.
Это вообще-то должен был быть масюсенький пост.










Рубрики:  Моя вторая реальность и её обитатели.

Метки:  

Пыль, ответственность, невозвращение, клюквенный сок, акварель.

Четверг, 04 Ноября 2010 г. 05:22 + в цитатник
В колонках играет - Olivr Shanti
Что еще сменяется с каждым временем года? Пыль. Летом песчаная пыль покрывает асфальт и придает ему некоторый теплый бежевый оттенок и сладковато-густой запах. Осенью пыль взлетает вместе с ветром к самому небу, чтобы быть прибитой к земле дождем и смешаться с грязной водой. Зимой пыль особенная - домашняя. По причине обыденной человеческой лени она появляется в основном на столах и полках, а еще под кроватью. Весной пыли нет вовсе. Весной есть жизнь, свежесть и надежда.
Человек, который одну за другой уничтожал за эту ночь крепкие сигареты, мог позволить себе думать о пыли, так как известно - долгий монолог с самим собою обычно приводит вот к таким абстрактно-философским рассуждениям. Душевное самокопание быстро превращается во внутреннее самоедство. Есть же приходится то, что накопал...
Человек считал себя редкостным занудой. Окружающие считали его личностью с выдающейся формой ответственности. Диагноз был неизлечим и не поддавался ни крепкому темному пиву, ни горькому вкусу сигарет.
"...Жизнь, свежесть и надежда" - Подумал он. Поднялся с каменной пристани, на которой просидел весь вечер и половину этой ночи, в который раз потянулся, расправил плечи. - "Никакой жизни, никакой надежды. И свежесть сомнительная - пахнет мертвой рыбой и цветущей водой".
Эта весна выдалась на редкость отчаянной. Отчаянье копилось, складывалось в какую-то темную, специально отведенную под него нишу в глубине души, прессовалось, а затем, в результате какой-то легкой химической реакции, взорвалось. Буря была в его стиле - скромной и сдержанной. Он произнес торжественную речь, собрал небольшой ворох вещей и пришел на пристань. Курить и размышлять.
- Не воин, нет, не воин. Из выдающегося - только форма ответственности.
Человек - темнеющая фигура на фоне реки, вытащил из кармана еще одну пачку сигарет, распечатал и прикусил зубами спасительный бумажный сверток с табачной пылью. В таких моментах была своя великая ценность одиночества. Ее можно осознать, только, когда любишь кого-то так сильно, что в конце концов перестаешь разделять. "Мы", "мы", "мы". И когда кто-то пытается образумить, вырвать из этого сплетенного и горячего "мы" самоцельного человека - человек сопротивляется и хватается за это "мы" с безумием потерявшегося в ночном лесу грибника. С таким отчаяньем можно держать лишь то, что очевидно - ускользает. И вот, вырванный из уютного местоимения и теплой постели в сырость ночного воздуха, человек становится отдельным существом, закрывает огонек зажигалки от ветра, выдыхает сизый дым. Ветер колышет его отросшую челку, пряди ее сплетаются, путаются, падают на глаза и загибаются к виску, щекочут кожу. Силуэт кажется светло-серым пятном на фоне чернильной реки, в которой отражается свет фонарей соседнего берега. Кажется, будто кто-то взял обычную акварель и смешал все имеющиеся темные краски, чтобы воссоздать эту ночь.
Он делает глоток теплого пива, запрокинув голову назад, прикрывает глаза и объявляет свое невозвращение. Он человек ответственный и вообще-то достаточно жестокий, чтобы сдержать свое слово.

Город приоткрывает свой солнечный глаз, красный спросонья, закрывает лунный. Оглядывается и замечает фигуру над водой. Качает верхушками декорированных деревьев, антеннами на крышах домов. Еще одна совершенно незначительная история одного человека. Их около шести миллионов здесь и у каждого что-нибудь происходит. Ах, если бы они задумывались об этом, то, наверное, им могло бы стать легче. А то жалуются на свое одиночество все, как один, кричат над водой, как заклинание, о своей боли. Пьют... Оставляют после пустые бутылки и сморщенные бычки на его дорогах. "Тоже мне, герой мировой трагедии... Еще одна жертва сурового мира". - Подумал город, посмеиваясь. Он-то знал, как кардинально время, как оно стирает отжившее, как рисует на этом месте новое. Как на месте пепелища возводятся дома, как вырубают старые деревья, но затем засаживают целые площади молодыми побегами. Да, наверное стоит пожалеть то, что уходит. Но, обладая вечностью, начинаешь терять интерес к изменениям. Даже к ним. А этот еще один дурак не хочет ценить свою человеческую способность реагировать на перемены.

За одну ночь человек превратился из "мы" в "он", смирился с осознанием этой метаморфозы, прочувствовал ее и запил соответствующим количеством алкоголя. Выудил последнюю сигарету из пачки и вдруг увидел, как медленно растекается клюквенный сок над крышами домов - полосками, штрихами. Просачивается между облаков и роняет оранжево-золотые лучи на дороги, на утренние машины, на воду реки, мосты и здания. Заливает все, что видит, контрастами, бесстыдным освещением, живостью, выдыхает птиц и самолеты...
- Черт. - С чувством произносит человек и впервые за эти сутки улыбается.
Рубрики:  Моя вторая реальность и её обитатели.

Метки:  

...

Четверг, 04 Ноября 2010 г. 04:21 + в цитатник
В колонках играет - Дети детей - А для кого-то ты
Если бы я писала песни, они были бы о:

1. Жизненной философии неполучения желаемого и досады. (Жалобные и возмущенные)

2. Вселенской силе, древности и духе. (Искренние и полные воодушевления)

3. Мужчинах, которых я любила. (Истеричные)

4. Женщинах, которых я любила. (Истеричные)

Метки:  

.

Вторник, 02 Ноября 2010 г. 01:14 + в цитатник
Очевидно, паранойя не лечится. А если она еще совмещена с извечной жаждой постоянного внимания к своей персоне и дефицитом таковой - не внешней, внутренней. В общем, ты становишься маньяком-истеричкой. Нет, правда, есть такие вещи, которые очень тяжело проработать. А может быть...

А вот Самхейн прошел великолепно.

...

Вторник, 02 Ноября 2010 г. 00:39 + в цитатник
Я очень пассивный человек и вообще трус. -_-

=^_^=

Воскресенье, 31 Октября 2010 г. 02:59 + в цитатник
Это цитата сообщения Queen_de_la_reanimaR [Прочитать целиком + В свой цитатник или сообщество!]

ТЕПЛЫЕ БРИТАНСКИЕ ОТКРЫТКИ

 


ВОЗРАСТ СУЩЕСТВУЕТ В СОЗНАНИИ. НЕ ДУМАЕШЬ О НЁМ - НЕТ ЕГО.
ДАЛЕЕ
Рубрики:  Они говорят, а я слушаю.

Не побоюсь этого слова, пожалуй, но

Среда, 27 Октября 2010 г. 02:13 + в цитатник
Заебало.

:)

Вторник, 26 Октября 2010 г. 05:30 + в цитатник
В колонках играет - Ani Difranco
Хорошо, когда с начальством полное взаимопонимание.

Мария: У тебя в "любимой музыке" появились Кокту-Твинс? :)

ХХХ: дык, кто ж меня на них подсадил - я ваще падкий на все такое магическо-космическое, Ы)))
хм.... я теперь просыпаюсь с Коктами и, не побоюсь сказать, сплю тоже с Коктами Х_______х

Мария: Ура, ура, ура!! ^__^ И я тоже сплю с Коктами Х )
___________________________
Вот так. Мы спим с Коктами, не скрываем этого и гордимся своей музыкальной ориентацией! ♥
Рубрики:  Обыденность да материальная правда.

Метки:  

Вот так так.

Воскресенье, 24 Октября 2010 г. 21:34 + в цитатник
В колонках играет - Enigma - Mea culpa
Ну, есть пара неувязочек - я не люблю сладости и, напротив, люблю трудности. А в остальном...

Сущность Любознателя
Характер легкий, ум ясный. Природа наградила тебя любовью, элегантностью и изяществом. Легко находишь гармонию в жизни, даже во время беды или болезни. Не любишь ссоры, неприятности, трудности. Больше всего ценишь отдых.
Любимец судьбы. Тебя любят за приветливость, любезность, веселый добродушный нрав. Обожаешь спать допоздна, украшения, приятные мелочи, сладости. Любимое занятие – любовь. Любить и быть любимым – мечта всей жизни. Наименьшие противоречия вызывают в тебе гнев и слезы. Эгоист, но хороший и добрый, как ребенок.
Сторонник компромиссных решений, справедливости, понимания. Борьбу или агрессивность не воспринимаешь, что однако ни в коем случае не говорит о твоей пассивности или боязни.
Интересуешься творчеством и вообще всем прекрасным. Проявляешь художественные склонности и дар красноречия. Отличный друг, умеешь хранить чужие секреты. Однако высоко ставишь свою персону, любишь похвалу и признание собственной гениальности.
Пройти тест
Рубрики:  Они говорят, а я слушаю.

Метки:  

Верочка.

Пятница, 22 Октября 2010 г. 23:29 + в цитатник
В колонках играет - Султон али.
Настроение сейчас - ♪♫☼‼

Она невероятное солнышко. Нет, правда, это одно такое большое светило. Большое в плане восприятия. Как бы она не называла себя каланчой, крупной женщиной и так далее - она сейчас выглядит очень похудевшей, изящной и вообще невероятной красавицей. Ключицы острые торчат, плечи, шея тонкая... Она человек редкой красоты. Но так же нельзя отдавать себя всю - нельзя себя так отрывать по кусочкам и вручать каждому, без остатка. как бы много тебя не было.

Когда она читала - ее голос окутывал весь зал, проникал в каждого человека, скручивал душу в пружину, выгребал со дна все самое наболевшее, очищал. Ее голос плескался лимонной гуашью, теплым медом или острым чили. Она читала рэп, смеялась, когда рассказывала про Индию и так прочла "Катю", что в зале всхлипы были громче аплодисментов. А еще видно, что ей страшно. Все еще страшно. Она и счастлива и, одновременно, хочет защищаться. От малейшего грубого. От людей, от такого внимания к себе, от повышенных требований.
Смешная, яркая, сильная, искристая, живая.

Она очень живая. Мы остались ждать автографа - сами вымотанные и с трясущимися руками. Она сидела в комнате отдыха и принимала по пятеро-шестеро человек. Я тогда думала - как же она, бедняжка, уставшая... а ей придется столько раз чиркануть ручкой, улыбнуться. Нет. Она усаживала каждого человека рядом с собой на диван, спрашивала его имя, говорила с ним, старалась в каждом блокнотике написать что-то неповторимое, отдельное, уникальное. У нее вид был, будто бы она вот-вот уляжется на этот самый диван, закроет глаза и то ли умрет, то ли уснет на сутки. Нет, нельзя так себя изматывать. Это какая-то щедрая, сладкая, но совершенно не нужная тебе, Вера, жертвенность. Ты отдала все, что могла на сцене. Зачем отдавать сверх возможного?
Она пила апельсиновый сок и ела маленькие шоколадки. Люди дарили ей подарки и она каждого благодарила ТАК, как будто бы это не они к ней на концерт пришли, а она к ним в гости - выпить чаю. Не "спасибо, что пришли на меня посмотреть и заплатили деньги за концерт", а "спасибо, что вы есть и дарите мне тепло".
Ее хочется обнимать, защищать, радовать, гладить по плечу и уверять в том, что она обязательно будет счастливой. И хочется, чтобы она была счастливой. Всенепременно.
Я помню, что у меня стоял комок в горле и это было обидно, потому что мне очень многое хотелось ей сказать. В итоге я пролепетала:
- Вера, я хочу вас поблагодарить... - И замолчала.
- Да-да? - Спросила меня искренни удивленная Вера.
- Вера, вы для меня сделали очень важную вещь. Вы написали стихи, которые помогали мне плакать. Мне очень сложно это дается...
- Мне тоже. - Говорит Полозкова. - Правда, мне тоже.
А дальше она мне что-то говорила про то, что мы обязательно будем плакать только от счастья и пусть-пусть-пусть.
Я отвечала что-то булькающее и невнятное. И попросила ее обнять. Она ответила: "Конечно".
И мы так просидели секунд десять. Это такой минимум, который я могла ей дать... Черт.

Вера, будьте счастливы, пожалуйста. Это же ваша неминуемая участь - получить все, что вы заслужили, что вы узнали и поняли. Так пора бы уже... Ну!?

У меня лежит рекламный лист из клуба с ее фотографией и подписью:
"Коту - радости и спасительных слов. С Нежностью. Вера".
Я так представляю себе эти спасительные слова, почему-то...: "- Я люблю тебя и хочу быть с тобой"... И человек ждет... Спасительных слов. Ну хоть каких-то. А ему отвечают: "- Я тоже люблю тебя и я буду с тобой".
Или, довольно банальное: "- Как ты думаешь, я все правильно сделал?" - "- Не сомневайся, ты поступаешь абсолютно правильно".
Но тоже важное...

Питер ждет возвращения.
Рубрики:  Они говорят, а я слушаю.

Метки:  

О смертности. Слабонервным, восприимчивым, эмоционально нестабильным - СТОЙ.

Среда, 20 Октября 2010 г. 04:33 + в цитатник
В колонках играет - Чеченская лезгинка.
Настроение сейчас - Страшно.

Остановиться возле плиты, задуматься, пока варится кофе и вдруг понять - а ты ведь просто кусочек мяса. Теплый маленький, невысокий кусочек мяса, в котором по какой-то неизвестной причине, по непонятному механизму совершаются стуки сердца, течет теплая кровь. Пока все это происходит с тобой, пока ты теплая, в тебе пребывает душа. И даже дух, периодически, когда ты очень постараешься. А потом завод кончится, ключик провернется, остановится и тикнет последний удар. Душа выйдет из мякоти в темечке, поднимется по светящемуся проводку и с радостью растворится в общем вселенском океане, кровь остановит свою циркуляцию, начнет постепенно затвердевать и чернеть. Ты станешь холодным мясом. Уже не таким привлекательным, не улыбчивым. У тебя больше не будут теплые руки, шелушиться кожа зимой, обветриваться губы. Ты перестанешь оглушительно ржать в баре над шутками бармена и разлитым по руке абсентом, драматично рыдать над пронзительными стихами. Тот кусочек человеческого мяса, комочек нервов, тканей и мышц, аккуратно распределенный на костную вешалку, больше не будет дышать, обниматься и жаждать человеческого тепла, сворачиваться в клубок под пледом, растирать онемевшую ногу, красить ноготок - маленькую закостенелую чешуйку на кончике пальцев. И вот этого страшно потерять. Именно ЭТО жаль. Вот это тело. У него есть лицо, имя, любимая футболка, размер ноги.
Кусочек теплого мяса хочет любить, хочет дочку назвать Алисой, хочет, чтобы его кто-нибудь обнимал и целовал в волосы. Он так трогателен, смешон, неуклюж и неказист, если смотреть на него с высоты бесконечного неба. Его устройство удивительно. Над ним долго работал какой-то умелец, технолог из наднебесной канцелярии.
Его жалко терять, его нужно ценить, беречь. Это ведь каких трудов стоило - собрать все это, соединить, заставить, чтобы оно работало. Ходило, думало, держало равновесие. Воткнуть ему в левую часть груди батарейку, в голову компьютерное устройство - многофункциональное, тончайшей электронной работы, гениальное изобретение, сверхмеханизм и... так цинично пошутить - закрыть доступ ко всем программам почти. Ключ, пароль выдать немногим. Право нужно заслужить, проходить квесты, правильно отвечать на вопросы, плутать по лабиринтам.
Наверное я расстроюсь, когда вот это теплое, что я называю собой, порвется, сломается, расколется, истечет соком, почернеет и забудется. Выйдет навсегда из вот этого набора картинок, к которым я сейчас испытываю любовь и привязанность. И закончится - кофе по утрам, попытки ежедневно делать пробежки, кошка Шеба, музыкальный бог Дэймон Элбарн, пятничные посиделки в Чердаке, железная дорога до любимых иногородних, маникюр, джинсы и шарфики. Книжки закончатся, шутки закончатся. И прикосновения. Пропадут все прикосновения. Поцелуи - в губы, в висок, в ладони, выемки между пальцев, - которые я особенно люблю. Когда кто-то обнимает тебя со спины, кладет голову к тебе на плечо и ты, скосив глаза, видишь его профиль, немного размытым. Прикосновение, когда тебя пытаются развеселить - щекочут пальцами по ребрам, носом тычутся в затылок, говоря "Ну-у". И когда тебе холодно, вокруг темно и осень, а ты держишь за руку того, кого тепло и любишь и по руке до локтя проходит электричество.
Жаль.
И смеха моего будет жаль, он у меня чудесный. Королевский, гортанный, ровный. Такой, изысканно красивый, сильный смех у меня. И нос я морщу, когда смеюсь. И взгляд, конечно. Я хочу в следующей жизни такие же глаза. Можно ресницы чуть подлиннее, но взгляд, взгляд я себе зарезервирую на долгие и долгие перевоплощения.
Не хочу, чтобы мои глаза стекленели.
Я знаю, что не умру, что сделаюсь живее и свободнее, когда это прекрасное тело останется лежать, а я пойду дальше. Но...
Жаль.
Головы моей жаль - бедовой, но умной. Там же мозг ценный, набор знаний. Я весь этот ментальный, простите, мусор копила годами. Смешные цитаты, остроумные выпады, коронные шутки, сюжеты волшебных книг, тексты песен, которые прекрасно петь ночью у костра. Он отлично работает - этот агрегат памяти и волнений. Пусть он подольше побудет, пожалуйста? Знаю, что тяжелый, килограмм шесть, наверное, весит. Знаю, что неуютный, терзающий, но ведь многофункциональный, разработанный, пробег на литре кофе - двое суток, без остановок.

Это ничего, ничего у меня не случилось. Я просто варила кофе и смотрела на свои пальцы ног. Они у меня очень маленькие и смешные. И подумала... Теплое, бьется, дышит, пульсирует, потеет, реагирует, трется башкой, ест, наслаждается. Жаль будет, когда умрет.
И стала слушать стук своего сердца...
Рубрики:  Песнь о смысле всего сущего.

Метки:  

Понравилось: 2 пользователям

...

Вторник, 19 Октября 2010 г. 01:16 + в цитатник
Давящие чувство. Вроде бы все замечательно, а что-то зацепило. Неясно - что именно. Сердце ноет.
Хочется что-нибудь разбить или сломать. И больше ничего.
Нет ни вдохновения, ни легкости, ни желаний.
Только раздражение. Понять бы еще - на что.

Хм.

Вторник, 19 Октября 2010 г. 01:13 + в цитатник
Откуда-то взялось желание завести новый дневник.

...

Суббота, 16 Октября 2010 г. 02:55 + в цитатник
В колонках играет - Мorcheeba - one love karma (в тему)
Настроение сейчас - ...

Как хорошо, что я никогда не смогу сказать:
"Меня никто не понимает!".
Это редкий подарок. Я не поняла его отсутствия - не было возможности, меня жизнь в такие условия не ставила. Но я наблюдаю со стороны и понимаю - это страшно.

Спасибо всем тем, кто понимает меня, принимает меня или просто старается и хочет. Это важно, невероятно важно - когда рядом есть кто-то, кто смотрит через твои глаза в твою душу и говорит: "Я понимаю, что ты чувствуешь".
И ты знаешь - да, он понимает. И это важно. Вам даже говорить на уровне слов нет необходимости. Просто молчать и смотреть друг другу в глаза. Это ценно. Жаль, что все-таки не всегда. А хочется, чтобы было всегда.

Тяга души к слиянию негасима, похоже...

Метки:  

...

Вторник, 12 Октября 2010 г. 23:31 + в цитатник
Вот как-то так... Не знаю, чье это, НО...

А моя сестра на другой стороне земли
пьёт и пишет, поёт, и пляшет, и ворожит.
Кто-то нас ещё до рождения расселил –
но мы есть друг у друга, и с этим не скучно жить.
Королева ярмарочных чудес,
многоликий зверь, малолетний гуру огня;
у тебя там затерянный мир и волшебный лес,
вечный праздник и вечное «без меня».

А моя сестра может новый кроить наряд –
не построен корабль, но в целом готов каркас;
у меня тут не то чтобы скука, не то чтоб ад,
но пустует место размером с тебя как раз.
Всё равно приплыву к тебе – из зимы, из тьмы,
обниму своего сиамского близнеца, –

вот тогда, глядишь, наконец перестанут ныть
наши сросшиеся сердца.
Рубрики:  О Тех и об Этих.

Метки:  


Процитировано 1 раз

♥

Суббота, 09 Октября 2010 г. 00:34 + в цитатник
Это цитата сообщения -FarGo- [Прочитать целиком + В свой цитатник или сообщество!]

Мы в ответе за тех,кого приручили.

специально для ПостЫ для цитатника
Надпоминает Экзюпери...


дальше

...

Понедельник, 04 Октября 2010 г. 01:41 + в цитатник
В колонках играет - Кокту-Твинс
Мой божественный закон вписан в книгу ПиплиЯ.

А вчера мы пили и пели, пели и пили. Я победила страшное пятно на любимой футболке, потеряла мини-юбку, проспала на важный семинар, сорвала голос, села на диету и выпила еще раз за нее.

Скучаю и пишу письма, часто гуляю вдоль Невы под Кокту-Твинс, шебуршу опавшей листвой.
А нужно-то работать.

Метки:  

Гиперактивность спинного мозга.

Вторник, 28 Сентября 2010 г. 23:19 + в цитатник
В колонках играет - Мария Бойн
Дурацкое состояние, когда и незачем больше быть и не о чем больше петь.

Никтоооо не любит тебя.

А я все еще хочу, чтобы меня любил весь мир. Дело не в том, что мне это нужно, а в том, что любовь внутри меня все еще минусовая, хотя и находится на приличном уровне, если сравнивать с большей частью дышащих и шевелящихся в этом мире. Грустно и как-то... разочаровывает. Это как - когда просыпаешься после дикой пьянки, обезвоженный, во рту трескается небо и тебе кажется, что ты готов выпить весь мировой океан, а когда ты целый день неторопливо цедишь чашку за чашкой приятного травяного чая, ты думаешь - о бог мой, зачем мне столько - когда приносят еще стакан. Но все равно пьешь. Тебе хорошо, но не обездоленно.
Каждый ущерблен по-своему. Мне вот не хватает мирового господства, а еще я сравниваю любовь с чаем.
Нет, не ту любовь, когда ты просыпаешься, вцепившись кому-то в плечо одной рукой, в волосы на затылке - другой и дышишь, дышишь, дышишь запахом его кожи. И думаешь не о том даже, как вы только пару часов назад закончили заниматься еще одним незабываемым сексом, а о том, как идеальна форма его бровей и можешь назвать тысячу ужимок и гримас, когда эти самые брови, будь они не ладны, двигаются вверх, вниз, к переносице и неуловимо взлетают в немом вопросе. Она прекрасна - такая любовь, разделенная между двумя - обретшими друг друга. Но я все-таки немного о другом...
Нет, даже не в любви здесь дело. Почему никто не аплодирует мне за каждое удачно сказанное слово, за каждую едкую фразу, за великолепно исполненный диалог и сотни стрел, которые я сочиняю из простых человеческих слов. Почему я живу не на театральной арене? Я ведь прирожденный драматический актер. Господи, мои словоизлияния читали по меньшей мере несколько сотен человек! Я могу найти своё литературное имя в Яндексе, я перечитываю свои прошлогодние произведения и некоторые фразы в них мне даже нравятся! (Хотя, это и считается признаком остановившегося движения) Так почему же?... Может быть потому что это мир голодных духов? Может быть, потому что ничего этого мне на самом деле не нужно? Вечная провокация, внутренняя революция, готовность к прыжку, к борьбе, к немыслимой боли, в чудовищному психологическому давлению и умение смеяться в лицо самым страшным демонам всех нижних миров! Вот, что я ценю. Все еще.
Вот так-то.
Мир голодных духов.
Может быть потому что бежать, задыхаясь, скалясь, капая слюной, морщить переносицу хищно, рыдать и в бессилии бить кулаком в дверцу шкафа, а потом подниматься снова - вот он драйв? Потому что состояние "вот-вот", когда каждая мышца напряжена, когда ты вот-вот рванешь и это будет незабываемо - это зверский, сумасшедший, пробивной экстаз? Может быть потому что мир Асуров? Вечные спутники не пойманной цели.
Потому что можно плеснуть себе ликер в маленькую рюмку, задымить сигаретой и сказать ближнему:
- Дерьмовый мир. Но мы прорвемся.
И чувствуешь себя таким значимым, значимым.

Ничего, еще пара проваленных мероприятий и мне это надоест. А пока задыхайся и чувствуй пульс потока. Жизнь бьет в затылок, хлещет из горла, трещит разрядами по ладоням. Сильные, сильные, сильные ощущения.
"Покой для адреналинозависимых - это пытка пыток".
Нет, не боль, нет. Накал. Не путай этих двух понятий, пожалуйста, больше не путай.

Я сейчас нахожусь в таком странном радостном периоде, когда люди, окружающие меня, выделяют непомерную концентрацию тепла. Я первое время все удивлялась, почему мне все никак не согреться. Сейчас яснее становится - бог ты мой, я всегда любила зиму. Ну как же я могу променять чудесное, невыносимое одиночество (нетрогайтеменянетрогайтеменянетрогайтеменя - я страдаю. Пафосно и величественно.), когда холод забирается по рукам - в рукава, под свитер, под кожу, в костный мозг, по кровеносной системе и сковывает все живые соки - на мирное пламя свечи, на тепло под одним одеялом, на благополучие.

Меня всегда пугало это слово "благополучие". Это как будто ты победил и стоишь такой - над поверженным противником, тебе все рукоплещут, а ты чешешь острием меча затылок и тебе УЖЕ невыносимо скучно. Ты пинаешь врага своего сапогом под бок и вопросительно произносишь: "Повторим?".
Вот потому что в блеске и искрах сталкивающегося металла было понятно, что делать - драться и делать это красиво, поэтически, чтобы можно было написать об этом целый роман - о том, как победоносно пылала ты в борьбе. А теперь все кончено и твоя победа - это уже что-то незначительное, потому что ты не знаешь, куда податься со своей не нужной воинственностью, охотничьим запалом, дерзостью, броскостью и годами отрабатываемом цинизмом - верным мечом, конец которого остер и ядовит, как скорпионье жало. Обучать новобранцев - что же еще. И с отеческой теплой грустью вспоминать за бутылкой Мартини с боевыми товарищами, как были времена - кипела битва.

Так вот, у меня все хорошо. Поэтому я вот-вот начну убивать, грабить, насиловать прыгать с парашютом, прокалывать себе уши по периметру, сублимировать ужас и боль в своих произведениях, тупо смотреть фильмы ужасов и странствовать по планете.
Звучит неплохо, кстати...

Брат, ты помнишь, что весной мы едем в Амстердам?

Это очень неспокойное состояние - тебя будто бы молнией ударило и она так и осталась в тебе, как позвоночный ствол - с треском вьется, брызжет искрящимся синим током, бьет из рук по всем предметам, к которым ты прикасаешься и рождает электричество слов. Так пусть это волшебство коснется всех уголков моего мира и еще раз перевернет его. Пусть это будет, как картинки в калейдоскопе - ярко, каждый раз незабываемо и совсем не страшно.

Господи, я столько видела, я столько делала, я знаю вкус безнадежного отчаянья, слепого унижения, вкус победы и звон восхищенных рукоплесканий, я знаю, как пахнут розы, обхватить которые двумя руками невозможно, я видела самую черную, самую грязную страсть в глазах человека, который оставил на моей коже шрам металлическим острым предметом, я знаю, как выглядит смерть и послесмертие, я умею проникать в самые тонкие миры, я пишу километровые письма, я видела Бога и вижу его время от времени в собственном лице, я пела у костра и танцевала с невозможными людьми, я готовлю курицу так, что хочется съесть сковородку, я научилась играть на варгане и была в Китае, я умею управлять собственными снами и чужими снами, я падала ниже, чем может упасть человек с нулевой самооценкой, я знаю, как справляться с внутренними демонами раз и навсегда, я знаю, как жить так, чтобы не болело ничего. И... я не умею, я не знаю, я теряюсь, когда приходится жить смирно.
Меня посвятили в шаманы этим летом, я умею выпадать в неизвестность и уже почти не боюсь неизбежного, я знаю, что будет со мной после того, как мои кости превратятся в грязно-серый порошок, я знаю, что было до того, как я обрела эту плоть и я живу одновременно везде и негде. Я научилась терять любимых и находить любимых, я умею теперь различать на вкус и запах доверие, душевное тепло и всепринятие. Меня окружают люди, о которых я могла лишь мечтать несколько лет назад, они любят меня и радуются мне. Меня обволокли таким теплом, заботой и пониманием за эти последние полтора года, что я разнежилась и, о небо, я решила, что это и есть нормальная жизнь. И я, кстати, не хочу расставаться с этим мнением. Я была так невозможно счастлива много-много раз за это лето, что, пожалуй, могло бы хватить на всю оставшуюся жизнь, но все теперь, поздно. Я подсела на радость, на предприимчивость и смелость, на оберегаемость ближними, на доверие, на почти осязаемое ощущение любви к себе. Отныне счастье прописалось в моей вселенной и больше уже не уйдет из нее, им прошито мое мировосприятие.
Да прибудет со мной сила.
Господи, я познала самую, наверное, прекрасную вещь в этом мире. Она прекрасна почти так же, как затяжной оргазм, мясо по-французски, песни Бориса Борисовича и утреннее море жарким летом. Это поезда. Это когда ты на кануне вечером собираешь сумки, а на утро там, где у тебя рюкзак за спиной, распускаются гигантские крылья и ты выходишь на взлетную полосу железнодорожных путей. Потому что поезда - это отдельный мир вне времени и пространства. Там ты выходишь на одну волну с тем, что называют Богом_в_тебе, с кристально-чистым разумом. Там идеально пишутся твои лучшие произведения, там вкус еды обретает новую окраску, там звездное небо ночью бьется к тебе в окно. Там ты каждую секунду на метр ближе к кому-то, кого ты обожаешь и кого по недоразумению распределили в другой город, в другую страну от тебя.
Господи, столько красок за этот год, столько жизни в них!
Об одном прошу - не позволяй мне теряться, прекращать движение. Пусть все будет так же, но еще лучше. День за днем, год за годом. Не отбирай у меня эту силу, этот синий искрящийся ток, пусть я буду пронизана им до основания, пусть пульсирует в моем сердце, в моих ладонях до предела. Я же не умею жить по-другому. Пусть я буду идти к цели. И пусть у меня будет цель. Пусть я возжелаю ее, полюблю ее, сойду по ней с ума и никогда в ней не разочаруюсь. Пусть я буду снова помешана на этой жизни, на любви к себе и к миру. Я не согласна терять это безумие, я хочу его всегда.

Мои не сделанные проекты, мои не дописанные книги - не покидай меня вдохновение. Вот и вся моя языческая молитва...
Я знаю, что вспышка - миллисекунда и в этом заключено все ее очарование. Но не давай же мне отходить от каждой вспышки слишком долго. Раскачивай меня, тереби меня, заинтересовывай меня, не давай мне остыть. Но только больше без боли. Без невыносимой человеческой боли, ладно? Я же знаю, я и так умею тоже.
Рубрики:  Песнь о смысле всего сущего.

Метки:  

Поиск сообщений в Maria-Pandora_Thistl
Страницы: 92 ... 71 70 [69] 68 67 ..
.. 1 Календарь