* * *
Снова замела белая метель
хвойные леса, блочные дома.
А какая в том смысл и какая цель?
То не знаю я и она сама.

В мире все бело, ясен белый свет,
белый от подошв и до облаков.
На земле живу, не считая бед,
без черновиков, без черновиков.

Набело живу. Значит - навсегда.
Если б без тоски и ненужных слов!
Так горит в ночи яркая звезда
без черновиков, без черновиков.

Здравствуй же мой мир в 7 часов утра!
С грохотом машин отступает мрак.
И снежок хрустит, делать жизнь пора,
чтобы не жалеть о черновиках.

Я боюсь надежд, тех, что на потом,
не хочу подруг, тех, что на часок.
Я хочу вздохнуть воздух полным ртом,
чтобы навсегда надышаться смог.

Ибо каждый шаг как последний шаг
без учителей, без учеников,
ибо каждый мрак как последний мрак
без черновиков, без черновиков.

* * *
Вот в этом счастье - на белом свете
постичь впервые,
что небо это, деревья эти -
как мы живые!

Вдруг спохватиться и растеряться,
вот в этом счастье -
кричат вороны над колокольней,
над хвоей вольной.

Прогнется белая мостовая
и вздрогнет хвоя.
И улыбнется в окне трамвая
лицо живое.

Сливаясь с миром, не разберешься
однажды утром:
где ты? Где тополь на перекрестке
в тумане смутном?

Ну, не волнуйся, не надо, что ты?
Под зимним небом
снежок застенчиво ткнется в щеки -
пребудем снегом,

пребудем веткой, пребудем птицей
и болью в крике,
разумным вздохом над страницей
прекрасной книги.

В любой обиде, в любой разлуке,
по всем перронам
живое счастье любви и вьюги
не провороним.

Да пронесем через все мгновенья
горячих судеб,
что жизнь - простое прикосновенье
к снегам и людям.

Вот уже вторую неделю нам морочат голову в отношении аварии "Невского экспресса". Я уже писал, что то, что выдается за первый взрыв выглядит не как взрыв, а как разрыв трех шпал в результате раскачки состава. В отношении якобы имевшего место второго взрыва никаких точных данных нет. Более того, 3 декабря 2009 г. в Генеральной прокуратуре РФ заявили, что "выводы Следственного комитета о характере и способе применения второго взрывного устройства, сработавшего на месте крушения поезда "Невский экспресс" 28 ноября, преждевременны". Взрыв перед поездом в Дагестане не может служить доказательством теракта около Бологого. Умаров объявил, что это дело его рук? А чем еще он может доказать свою боеспособность, как не приписыванием себе трагедии с "Невским экспрессом"? До него с таким же заявлением выступили националисты.
Наконец, никаких задержанных по делу о подрыве "Невского экспресса" не оказалось:
"06.12.2009 | 15:05
Об этом сообщает "Интерфакс" со ссылкой на источник в следственной группе. Ранее в СМИ упоминалось, что под подозрение попали некие братья Амерхановы. Их якобы поймали в Подмосковье. Источник агентства эту информацию опроверг.
РСН".

Экономический кризис негативно влияет не только на бизнес, занятость на производстве и кредитоспособность, но также и на человека, его привычки, поведение и личную жизнь. По материалам недавно проведенного международного опроса, больше всего семейные и любовные отношения пострадали от рецессии у американцев. Почти 30% граждан США заявили, что финансовый кризис добавил стресс, осложнил или вообще разрушил их семью или любовную жизнь. О негативном воздействии кризиса на личную жизнь заявили также 24% опрошенных французов, 23% канадцев и 12% немцев.
Мировой кризис не обошел стороной и секс-индустрию. Доходы в этом бизнесе резко уменьшились. Как сообщает Reuters, в Германии, где проституция узаконена, владельцы публичных домов заманивают клиентов большими скидками. Чтобы сохранить свой бизнес на плаву, дельцы этой сферы услуг используют немало маркетинговых новинок: дисконтные карты для постоянных посетителей и любителей группового секса, бесплатная доставка клиентов в бордель на такси и автобусах, а также особые скидки для мужчин пожилого возраста.
К примеру, в одном из борделей Берлина под названием "Pussy Club" ввели антикризисный тариф: 70 евро по системе "все включено". За эти деньги клиент бесплатно получает еду и напитки, а также неограниченное количество секса с 10 утра до 16 часов.
"В период кризиса приходится принимать творческие решения, - рассказывает хозяин этого заведения Стефан, который просит не называть его фамилию. - Наше предложение может показаться нереальным. Но это правда: за 70 евро вы можете поесть и заказать напитков столько, сколько захотите. За это же время вы можете иметь столько секса, сколько хотите".
Помимо борделя в Берлине Стефан также является владельцем таких же заведений в городах Гейдельберг и Вупперталь. По его словам, разумная ценовая политика позволила в каждом из борделей обеспечить путан клиентами на полный рабочий день.
Однако у конкурентов Стефана дела идут не так хорошо. "Для нас наступили тяжелые времена, - признается Карин Ахренс, которая владеет в Ганновере борделем под названием "Yes, sir".
- У наших клиентов трудности с деньгами, и они боятся их тратить.
По ее словам, после начала мирового кризиса доходы ее заведения снизились на 30%, а число посетителей сократилось на целых 50%.
В Германии официально работают около 400 тысяч профессиональных проституток. В 2002 г. в ФРГ было принято законодательство, разрешающее проституткам рекламировать свои услуги и заключать официальные трудовые контракты с работодателями. Это позволило им получить медицинскую страховку, в которой ранее им отказывали.
По данным Объединенного профсоюза работников сферы услуг Германии Verdi, годовой доход секс-индустрии страны составляет около 14 миллиардов евро (18 миллиардов долларов). Государство тоже извлекает немалую прибыль от этого бизнеса: налоги на проституцию - важный источник дохода для крупных городов ФРГ.
Наряду с ФРГ проституция также узаконена в Нидерландах, Австрии, Швейцарии, Венгрии, Греции и Турции. В ряде других стран Европы - Люксембурге, Латвии, Дании, Бельгии и Финляндии - заниматься древнейшей профессией тоже разрешено. Однако в этих странах публичные дома запрещены, и нельзя использовать при занятиях проституцией наемный труд. Другими словами, речь может идти лишь о проститутках-одиночках.
В Гамбурге расположен известный на всю страну квартал «красных фонарей» Репербан. В местном борделе "Geiz Haus" ("Дом алчности") ввиду кризиса недавно ввели дисконтную цену - всего 38,5 евро за общение с проституткой по полной программе. "Постоянные клиенты, которые раньше приезжали сюда два-три раза в неделю, сейчас бывают здесь лишь один или реже два раза в неделю", - жалуется хозяйка борделя Анке Кристиансен.
Один из клиентов, назвавшийся Паскалем, признался: «Естественно, мы все чувствуем последствия кризиса». Он добавил, что больше не может себе позволить такую роскошь, как посещение этого борделя два-три раза в неделю. Гюнтер Крулл, владелец другого борделя в Гановере - "FKK Villa" - тоже не скрывает своей тревоги. "Девочки жалуются, что клиентов стало мало, и я волнуюсь, как бы дела не пошли еще хуже", - жалуется он.
Экки Крумейк, директор элитного клуба «Artemis» в Берлине говорит, что в его заведении ввели скидки для пенсионеров и таксистов. «Естественно, мы следим за экономической ситуацией и готовим планы на случай форс-мажора. Однако на резкое снижение цен мы не пойдем, так как к нам приезжают в основном состоятельные клиенты», - подчеркнул он, добавив, что его клуб является одним крупнейших в Европе: здесь получают зарплату 70 проституток.
С ним согласна берлинская проститутка Стефани Кли, которая ранее возглавляла немецкий профсоюз работников секс-индустрии. Она считает, что элитным борделям будет легче пережить кризис благодаря своей постоянной клиентуре из числа нуворишей. А как выжить другим, более скромным борделям? Для этого они идут на дисконтные программы. Ведь то же самое делают магазины бытовой электроники. А почему нам нельзя?
Стефани признается, что у нее и ее коллег еще год назад было ежедневно пять или шесть клиентов, а теперь - один. А иногда даже ни одного клиента в течение дня. Она волнуется, что кризис привел «к ценовому демпингу» в некоторых городах Германии, где плата за секс-услугу упала до 30 евро. "Вы найдете много клиентов, пытающихся сбивать цены, - говорит Кли. - Недавно ко мне подошел 30-летний мужчина и сказал, что он потерял работу, и поэтому ему нужна большая скидка".
Кроме того, по словам Стефани, появились любительские проститутки, в основном низкооплачиваемые женщины, которые начали оказывать секс-услуги, чтобы сводить концы с концами. "Все больше женщин подрабатывает по вечерам в уик-энды, - соглашается со Стефани хозяйка борделя в Гановере Карин Ахренс. -Эти женщины не в состоянии прожить на доходы от своей основной работы и находятся в довольно уязвимой ситуации. Некоторым удается совмещать две профессии, однако большинство не задерживаются на поприще древнейшей профессии".
По материалам СМИ.

1. Итог.
В ночь на 30 мая 1832 г. двадцатилетний Эварист Галуа писал своим друзьям Лебону и Делоне:
«Меня вызвали на дуэль два патриота. Я не мог отказаться. Простите, что я не дал знать никому из вас. Противники взяли с меня честное слово, что я не предупрежу никого из патриотов. Ваша задача очень проста: вам надо подтвердить, что я дрался против воли, т. е. после того, как были исчерпаны все средства мирно уладить дело, и что я не способен лгать даже в таком пустяке, как тот, о котором шла речь. Не забывайте меня! Ведь судьба не дала мне прожить столько, чтобы мое имя узнала родина. Умираю Вашим другом. Э. Галуа».
В ту же ночь Галуа написал своему другу Огюсту Шевалье:
«Я открыл в анализе кое-что новое. Некоторые из этих открытий касаются теории уравнений, другие — функций, определяемых интегралами. В теории уравнений я исследовал, в каких случаях уравнения разрешаются в радикалах, что дало мне повод углубить эту теорию и описать все возможные преобразования уравнения, допустимые даже тогда, когда оно не решается в радикалах. Из этого можно сделать три статьи... Обратись публично к Якоби и Гауссу и попроси их высказать свое мнение, но не о верности теорем, а об их значении. Я надеюсь, что после этого найдутся люди, которые сочтут для себя полезным навести порядок во всей этой неразберихе».
Из трех предназначенных для Шевалье рукописей дошли только две. На полях одной из них он дописал: «Доказательство нуждается в некотором дополнении. У меня нет времени».
Кончив писать, он покинул свою комнату в парижской частной лечебнице Фолтрие и направился к находившемуся поблизости пруду, где ему предстояла дуэль с неким политическим активистом Пеше д’Эрбенвилем. Галуа ранили в живот и бросили умирать на месте дуэли. Его нашел прохожий и перевез в больницу Кошэн, где он умер на следующий день.
Четырнадцать лет спустя Жозефом Лиувиллем были обнаружены и опубликованы две рукописи из числа тех трех, которые Галуа оставил для Шевалье. Они вызвали сенсацию в научных кругах, положив начало необыкновенно плодотворной ветви математики, названной теорией групп. Она дала пищу многим поколениям математиков на сотни лет.
2. Неуспевающий ученик.
Галуа родился 25 октября 1811 г. в городе Бур-ла-Рен близ Парижа. Его отец Никола Габриэль Галуа был сторонником Наполеона и возглавлял либеральную партию своего города; он был избран мэром Бур-ла-Рена в 1815 г. во время наполеоновских Ста дней.
До 12 лет Эвариста воспитывала мать, Аделаида Мария Демант Галуа. Она передала сыну солидные познания в греческом и латинском языках и свой скептицизм по отношению к религии. Маловероятно, однако, чтобы юный Галуа мог познакомиться с математикой в объеме, большем чем обычные уроки арифметики; математическое образование в то время не считалось чем-то важным.
Официально обучение Галуа началось в 1823 г., когда он поступил в Королевский лицей Людовика Великого (лицей Луи-ле-Гран), парижскую приготовительную школу, в которой в свое время учились Робеспьер и Виктор Гюго. Антироялистские и антиклерикальные взгляды, переданные Галуа родителями, совпадали с политическими взглядами лицеистов.
Галуа поступил в лицей в то время, когда отношения между лицеистами и директором лицея вспыхнул конфликт. Директор намеревался отдать лицей иезуитам. Ученики же доступными им средствами выражали свой протест: не ходили на исповеди, отказывались петь в церковном хоре и отвечать священникам в классе. Пытаясь справиться с ситуацией, директор исключил сразу 40 учеников как зачинщиков. Но сопротивление клерикализации лицея не прекратилось.
Трудно сказать, был ли Галуа плохим учеником или низкий уровень преподавания в лицее сдерживал его интеллектуальное развитие. В первые два года обучения он завоевал несколько наград по греческому и латыни. Однако на третьем курсе лицея Галуа был оставлен на второй год.
Галуа было 15 лет, когда он записался в класс математики. Занятия в этом классе, которые вел Ипполит Жан Вернье, пробудили в Галуа его математический гений. Без труда освоив учебную программу, он сразу взялся за работы выдающихся ученых того времени, с увлечением изучил книгу геометра Лежандра и труды Лагранжа: «Решение алгебраических уравнений», «Теория аналитических функций» и «Лекции по дифференциальному исчислению». Именно у Лагранжа Галуа впервые встретился с теорией уравнений, в которую в течение последующих четырех лет он сделал фундаментальный вклад.
Открыв для себя мир математики, Галуа стал небрежно относиться к занятиям по другим предметам, чем вызвал враждебное к себе отношение учителей по гуманитарным наукам. Преподаватели риторики называют его рассеянным, в отчете за триместр и в отзывах появляются слова «замкнутый», «странный», «своеобразный». Даже Вернье, который не стремился охладить страсть Галуа к математике, советовал ему заниматься более систематически. Галуа не последовал его совету. Он решил держать вступительный экзамен в Политехнический институт и провалился, так как недостаточно глубоко знал основы математики.
После провала Галуа записался в лицее в математический класс более высокого уровня, который вел Луи Поль Эмиль Ришар. Ришар сразу понял, как одарен Галуа, и обратился с просьбой о его приеме в Политехнический институт без экзаменов. Эта просьба не была удовлетворена, но одобрение Ришара вдохновило юношу.
3. Открытие Галуа.
В марте 1829 г., когда Галуа был еще лицеистом, вышла его первая статья. Она называлась «Доказательство одной теоремы о периодических непрерывных дробях» и появилась в журнале Annales de mathematiques pures et appliquees, который издавал Жозеф Диаз Жергон.
В то же время Галуа обратился к теории алгебраических уравнений, которую начал изучать по трудам Лагранжа. В возрасте 17 лет он взялся за одну из самых трудных в математике проблем, которая сто с лишним лет заводила ученых в тупик.
В это время главной проблемой теории уравнений был вопрос, при каких условиях алгебраическое уравнение можно разрешить. Точнее, каким должен быть метод решения уравнения с одним неизвестным, все коэффициенты которого являются рациональными числами? Метод должен быть общим и применяться ко всем подобным уравнениям и должен включать лишь четыре элементарные операции (сложение, вычитание, умножение и деление) и операцию извлечения корня. Если решения (корни) уравнения можно получить из коэффициентов уравнения только при помощи этих операций, то говорят, что уравнение разрешимо в радикалах.
Накопленный опыт как будто подсказывал, что решение уравнения n-й степени не потребует более сложных операций, чем извлечение корня n-й степени. Решение квадратного уравнения или уравнения второй степени (ах^2 + bх+ с = 0), известное еще вавилонянам, требует извлечения квадратного корня из некоторой комбинации коэффициентов, а именно из выражения b^2 — 4ас. Таким образом, общее квадратное уравнение разрешимо в радикалах. Общее решение кубического уравнения было найдено только в начале XVI в. итальянскими математиками Сципионом даль Ферро и Никколо Фонтана (Тарталья). Оно сводится к извлечению кубического корня из некоторой комбинации коэффициентов. Позже итальянским математиком Лудовико Феррари было получено общее решение уравнения четвертой степени.
Однако до Галуа почти триста лет никому не удавалось решить в радикалах общее уравнение пятой и выше степени. Галуа нашел критерии, которые позволили определить, существует ли решение данного уравнения в радикалах.
Методы, которые Галуа разработал для решения этой проблемы, еще более замечательны, чем его открытия в теории уравнений. Эти методы привели к теории, называемой ныне теорией групп, приложения которой далеко выходят за рамки теории уравнений.
4. Галуа и Французская академия.
Статью с изложением своего открытия, которое в дальнейшем превратится в особый раздел математики ― теорию групп, Галуа представил во Французскую академию наук 25 мая 1829 года, незадолго до окончания лицея. Менее чем через два месяца ему снова предстояло держать вступительный экзамен в Политехнический институт. Однако в его семье произошла трагедия. Приходский священник Бур-ла-Рена оклеветал старшего Галуа. 2 июля, за несколько недель до экзамена, отец Эвариста покончил жизнь самоубийством, не вынеся скандала вокруг своего имени. Обстановка для экзамена сложилась крайне неблагоприятная. Кроме того, на экзамене Эварист отказался следовать предложенной экзаменатором схеме ответа; в результате Галуа провалился опять, на этот раз окончательно.
Вынужденный подумать теперь о менее престижной Эколь Нормаль (называвшейся тогда Эколь Препаратуар), Галуа в ноябре 1829 г. выдержал необходимый для поступления экзамен. На этот раз его приняли благодаря очень высокому баллу по математике.
Однако представленная Галуа статья не была зачитана на заседании Академии. Дело в том, что ее рецензентом назначили Огюстена Луи Коши — самого известного в ту пору французского математика. Коши уже занимался комбинаторикой, предшественницей теории групп. Позднее, после гибели Галуа, он написал много работ, посвященных теории групп.
Что же случилось со статьей Галуа? Из письма, обнаруженного Татоном в 1971 г. в архивах Академии, явствует, что 18 января 1830 г. Коши намеревался выступить на заседании Академии с изложением результатов Галуа. Коши писал: «Сегодня я должен был представить Академии отчет о работах Галуа... Я болен и остался дома. Сожалею, что не имею возможности присутствовать на сегодняшнем заседании, и хотел бы, чтобы вы включили в расписание следующего заседания мое выступление по вышеуказанному предмету».
Однако на следующей неделе, когда Коши выступал перед Академией со своим собственным докладом, он не представил работу Галуа. Почему так получилось — остается предметом догадок. Распространены версии, что Коши потерял, забыл или выбросил рукопись. Но больше похоже на правду, что Коши слишком хорошо понял ее революционное значение и приберег для себя, чтобы впоследствии развить идеи никому не известного лицеиста.
Тогда Галуа написал другую рукопись и представил ее на соискание высшей награды Академии по математике. Она была послана постоянному секретарю Академии Жану Батисту Фурье, математику, разработавшему метод анализа, который ныне называют анализом Фурье, в феврале, за месяц до истечения срока конкурса. Однако в мае Фурье умер, и рукопись Галуа среди его бумаг не нашли.
Галуа приписал свое невезение козням со стороны Академии, обвиняя конкурсную комиссию в том, что она не рассматривала его работу только потому, что он всего лишь студент. С этого времени Галуа стал регулярно посещать заседания Академии наук и всячески нападать на выступавших.
Несмотря на неудачи, Галуа продолжал работать, публикуя свои труды в Bulletin des sciences mathematiques, astronomiques, physiques et chimiques, издававшемся бароном Феруссаком, — менее видном издании, чем публикации Академии наук. Из его статей ясно, что в 1830 г. он ушел далеко вперед в исследовании условий, определяющих разрешимость уравнений. В январе 1831 г. он завершил работу и, следуя настоятельным советам математика Симеона Дени Пуассона, представил ее в Академию наук. Эта статья — самая значительная из опубликованных работ Галуа, вышла в свет за год и четыре месяца до дуэли. К Галуа пришло признание.
5. Гений и политика.
Когда Галуа заканчивал работу над теорией групп, в его жизнь ворвались политические события. В июле 1830 г. республиканцы — противники восстановленной монархии вышли на улицы; Карл Х был вынужден эмигрировать. В то время как революционно настроенные студенты Политехнического института активно участвовали в этих событиях, Галуа и его товарищей заперли внутри школы по приказу директора. Возмущенный Галуа пытался сбежать, но ему это не удалось.
Отречение Карла X казалось большой победой республиканцев, однако на троне оказался Луи-Филипп, к великому разочарованию Галуа и других республиканцев. В последовавшие за революцией месяцы Галуа посещал собрания республиканцев, встречался с их лидерами (особенно с Франсуа Венсаном Распаем) и принимал участие в демонстрациях, лихорадивших Париж. Он вступил в артиллерию Национальной гвардии — подразделение милиции, состоявшее почти исключительно из республиканцев. В декабре Галуа написал в одну из парижских газет письмо, в котором назвал директора Эколь Препаратуар предателем. После этого Галуа исключили из числа студентов.
9 мая 1831 г. во время банкета республиканцев, которые праздновали оправдание девятнадцати артиллерийских офицеров, обвиненных в заговоре против правительства, Галуа встал и предложил тост за Луи-Филиппа, но при этом одновременно с бокалом он поднял и кинжал. На следующий день Галуа арестовали, и он провел больше месяца в тюрьме св. Пелагеи.
На суде защитник Галуа утверждал, что тост на самом деле звучал так: «За Луи-Филиппа, а если он предаст…» Однако конец фразы потонул в шуме. Либо судьи поверили защите, либо их тронула молодость Галуа, но его оправдали. Не прошло и месяца после этого суда, как 14 июля 1831 г. — в день взятия Бастилии, Галуа снова арестовали, на этот раз за незаконное ношение формы артиллерийской гвардии. Эта гвардия была распущена как угроза короне, поэтому поступок Галуа был вызывающим. На этот раз он провел в тюрьме св. Пелагеи восемь месяцев.
В тюрьме Галуа впадал то в ярость, то в уныние. Распай, который находился в тюрьме вместе с ним, вспоминал, что однажды Галуа в состоянии опьянения пытался покончить с собой. Когда погиб один из заключенных, Галуа обвинил тюремного надзирателя в том, что тот подстроил это убийство. За это Галуа посадили в карцер.
Самой большой неприятностью было то, что статьи, написанные Галуа в течение 1831 года, не напечатали. В исполненном горечи предисловии к тюремным запискам он утверждал: «Мне некого благодарить ни за совет, ни за поддержку. Благодарность была бы ложью».
6. Любовь Эвариста Галуа.
В середине марта 1832 г. из-за свирепствовавшей тогда в Париже эпидемии холеры Галуа перевели из тюрьмы св. Пелагеи в частную лечебницу Фолтрие. Именно здесь он встретил свою любовь. Роман был коротким. 25 мая, за шесть дней до гибели, в письме к Огюсту Шевалье Галуа признался, что его роман оборвался.
Галуа писал: «Как изгладить следы той бури страстей, через которую я прошел? Как утешиться, когда за один месяц исчерпан до дна источник самого сладостного блаженства, отпущенного человеку, когда он выпит без радости и без надежды, когда знаешь, что он иссяк навсегда?»
Кто была эта женщина? Перед дуэлью Галуа получил от нее два письма. В них упоминалась какая-то ссора, ставшая причиной разрыва. Первое письмо начинается так: «Пожалуйста, давайте порвем наши отношения. У меня нет сил продолжать с Вами переписку, но я попытаюсь обсудить с Вами все, как я делала до того, как все это случилось...». Второе письмо написано в том же духе, и оба они подписаны «Стефания Д.».
К. Инфантоцци из Университета республики в Уругвае прочел имя, которое Галуа стер в одной из своих рукописей: Стефания Дюмотель. Инфантоцци установил, что это Стефания Фелисия Потерэн дю Мотель, дочь врача лечебницы Фолтрие. Вскоре после разрыва с Галуа, она вышла замуж за учителя словесности.
7. Загадочная дуэль.
Брат Галуа Альфред утверждал, что дуэль была подстроена, Эвариста убили преднамеренно. Но кто и почему?
Маловероятно, чтобы убийцу подкупили роялисты или клерикалы. Имя убийцы Галуа известно из записок Дюма-отца. Им был Пеше д'Эрбенвиль, пылкий республиканец из числа тех девятнадцати офицеров, чье оправдание послужило поводом для вызывающего тоста Галуа и за ношение формы которых Галуа попал в тюрьму. Когда во время революции 1848 г. разоблачали агентов короля, имя д'Эрбенвиля не упоминалось.
Согласно Распаю, Галуа говорил в тюрьме, какой он видит собственной кончины: «Я умру на дуэли по вине какой-нибудь кокетки низкого пошиба. Почему? Потому что она заставит меня защищать ее честь, которую оскорбит другой». Но фразу о кокетке низкого пошиба Галуа произнес за год до дуэли.
Тем не менее, благодаря тому, что имя возлюбленной Галуа долгое время не было известно, теория «подлой кокотки», шпионки короля или церкви, спровоцировавшей ссору между друзьями, много раз высказывалась биографами гениального математика. Теперь ее можно с полным основанием отвергнуть.
В последние годы получила распространение совсем уже нелепая версия о том, что дуэль была ссорой между друзьями или даже испытанием мужества наподобие «русской рулетки». Друзья не бросили бы корчащегося от боли Галуа умирать у пруда.
Тогда кто же спровоцировал дуэль? Видимо те, кто считал открытия Галуа преждевременными, кто имел большую власть в обществе, особенно среди военных, и кто имел власть приказывать. Но об этом пусть судят читатели.

* * *
Мы встретимся теперь уже не скоро.
Наступит мертвая, холодная пора.
В пустом саду у самого забора
на старых яблонях обуглится кора,
кусты шиповника осыплются, увянут
и травы тонкие полягут на ветру,
а тени сумерек с шести часов нагрянут
и не исчезнут по утру.

Когда же встретимся, то встретимся чужими,
едва ль получится из этой встречи толк.
Мы время долгое в разлуке пережили
и страсти зов в душе у нас умолк.
И только память цепкая, живая,
звук жарких слов и смысл желанный их...
Когда б не ты, любила бы другая,
но я не замечал других.

\"МОСКВА, 1 дек - РИА Новости. Катастрофа \"Невского экспресса\", унесшая жизни 26 человек, не могла быть вызвана самопроизвольным разрушением пути из-за термической деформации рельсов, сказал РИА Новости профессор ВНИИ железнодорожного транспорта, доктор технических наук Евгений Шур.
В некоторых блогах, а также в ряде СМИ ранее высказывались предположения, что катастрофа могла быть вызвана самопроизвольным разрушением рельсов, возможно, из-за температурной деформации металла. При колебаниях температур длина рельсов меняется, из-за чего ранее на железных дорогах оставляли стыки - зазоры между рельсами. Однако на скоростных участках железных дорог используется бесстыковой путь, который в данном случае якобы не был полностью подготовлен к смене сезона.
Собеседник агентства отметил, что в настоящее время технологии позволяют обойтись без специальной подготовки бесстыкового пути\".

Все таки внимательное знакомство с фотографиями аварии показывает отсутствие характерных для взрыва следов. Взрыв оставил бы следы взрывной волны снизу вверх. Между тем повреждения рельсов и шпал говорят о том, что направление деформирующей силы было горизонтальным, а не вертикальным. Локомотивная бригада доложила о сходе электровоза 2-й колесной парой 1 -й по ходу движения тележки и 4-х вагонов в хвостовой части поезда. Пассажиры отмечают, что перед аварией состав сильно раскачивало. Это и могло вызвать разрыв трех бетонных шпал и раздвижение рельсов с последующим их разрывом. Что касается подозреваемых и оставленной ими куртки, то, похоже, что это беглые уголовники, ночевавшие в деревне. Взрывать поезд им вроде бы ни к чему.

10. После Танненберга.
Несмотря на свой второй триумф, еще больший, чем под Льежем, Людендорф не ликовал, «поскольку волнения, которые мне доставляла неизвестность о намерениях армии Ренненкампфа, были слишком велики». Теперь, однако, он мог с большей уверенностью повернуться против Ренненкампфа, прибавив к своим силам два дополнительных корпуса, которые Мольтке посылал ему с Западного фронта.
Своим триумфом Людендорф во многом был обязан другим: Хоффману, который был уверен, что Ренненкампф откажется от преследования, разработавшему план и составившему приказы, повернувшие 8-ю армию на Самсонова; Франсуа, не подчинившемуся приказам Людендорфа и осуществившему обход левого фланга русской армии; Гинденбургу, успокоившему Людендорфа в критический момент, и наконец, прежде всего фактору, который не был учтен при тщательном германском планировании, — русской радиосвязи.
Людендорф потом уже привык и ждал русских телеграмм, которые его штаб дешифровал, переводил на немецкий и представлял ему ежедневно в 11 часов вечера. Если они опаздывали, Людендорф начинал нервничать и появлялся лично у связистов, чтобы выяснить, в чем дело. Хоффман считал, что победу под Танненбергом одержали именно перехваченные телеграммы. «У нас был союзник — наш враг, — говорил он. — Мы знали все планы противника».
Для публики же спасителем Восточной Пруссии был номинальный командующий — Гинденбург. Престарелый генерал, вытащенный из отставки в прусском синем мундире, превратился в национального героя.
Триумф в Восточной Пруссии, значительный сам по себе, но еще и невероятно раздутый немецкой прессой, создал для Германии миф Гинденбурга. Даже хитрое злоязычие Хоффмана не могло повредить ему. Позднее, уже в качестве начальника штаба Восточного фронта, он водил гостей по полям Танненберга, рассказывая: «Вот здесь фельдмаршал спал перед сражением, здесь он спал после сражения, а вот здесь — во время сражения».
В России суть катастрофы не сразу дошла до общественного сознания, приглушенная победами, одержанными в то же самое время над австрийцами на галицийском фронте. В серии сражений, происходивших с 26 августа по 10 сентября и закончившихся битвой при Лемберге, русские убили и ранили 250 тысяч, захватили 100 тысяч пленных, заставили австрийцев за восемнадцать дней отступить на 250 километров, нанесли поражение австро-венгерской армии, особенно ее офицерскому корпусу, от которого она никогда уже не оправилась.
Однако Австро-Венгрия, находившаяся на грани распада из-за внутренних национальных противоречий, и до этого не представляла собой серьезной военной угрозы для России. Исход войны зависел от Германии и прежде всего от способности 1-й армии удержаться в Восточной Пруссии.
Новые стратегические просчеты русского командования привели к тому, что в Галиции войска правого крыла потерпели неудачу в междуречье Вислы и Буга. Австро-венгры потеснили их и вышли на линию Люблин, Холм. В этих условиях наиболее целесообразным способом действий германского командования было бы нанесение удара на Седлец с задачей выйти в тыл армиям правого крыла Юго-Западного фронта, оказать содействие австро-венгерским войскам. Наступление в этом направлении предусматривалось германским планом войны. Но удара на Седлец не последовало. Более важной задачей для немцев было разгромить Ренненкампфа и изгнать русские войска из Восточной Пруссии.
Главный удар наносился через район Мазурских озер. Директива германского командования от 31 августа гласила: «Ближайшей задачей 8-и армии является очищение Восточной Пруссии от армии Ренненкампфа».
Обстановка требовала обеспечения устойчивости Северо-Западного фронта. Нужно было сковать немецкие войска в Восточной Пруссии, лишить их возможности оказать помощь австро-венгерским армиям. 31 августа Ставка потребовала от фронтового командования 1-й армии удерживаться во что бы то ни стало севернее Мазурских озер. На усиление фронта Ставка передала из своего резерва 22-й, 3-й Сибирский и 1-й Туркестанский корпуса, из которых спешно была сформирована 10-я армия.
6 сентября 8-я германская армия начала наступательные действия. 8 сентября Янушкевич в разговоре по прямому проводу с Жилинским сказал: «... Сейчас получена телеграмма Юго-Западного фронта, что ген. Лечицкий с удачным боем перешел на левый берег Вислы. Вы, несомненно, согласитесь, что теперь особенно важно отбить атаки на Ренненкампфа и Бринкена, упорство это, несомненно, даст свои результаты для окончания операции на юго-западе, где, быть может, вопрос в нескольких днях».
В тот же день Жилинский указал Ренпенкампфу: «Великий князь рассчитывает, что 1-я армия проявит полное упорство в отстаивании своего положения, что является безусловно необходимым ввиду ожидаемого на этих днях окончательного решения на Юго-Западном фронте». В почь на 9 сентября во время разговора по прямому проводу Жилинский вновь обратил внимание Ренненкампфа на важность организации надежной обороны на пути продвижения германских войск. Он сказал: «Очень буду рад, если вы разделаетесь с обходом и удержитесь на фронте. Этого желает верховный главнокомандующий ввиду общего положения дел на Восточном фронте. Со своей стороны дам приказ 22-му корпусу выдвинуться и оказать вам помощь, но особенно рассчитывать на его энергичное содействие едва ли можно, скажу даже, нельзя».
Командование Северо-Западного фронта и 1-й армии не выполнило своего долга. К исходу 9 сентября противник прорвал оборону русских в районе Мазурских озер и поставил под удар левый фланг армии Репнепкампфа. Что касается 22-го корпуса, действовавшего юго-восточнее Мазурских озер, то командир его генерал Бринкен, ссылаясь на усталость войск, отказался решать поставленную ему задачу.
10 сентября Я. Г. Жилинский доносил в Ставку: «Совершившийся обход левого фланга 1-й армии был бы очень затруднен, если бы находившийся в районе Лык 22-й корпус мог быть направлен к северу, в тыл обходящему противнику. Сделать этого нельзя было, так как командир корпуса на мое предписание об этом наступлении донес, что корпус, расстроенный предшествующим боем, не в состоянии продвинуться. Так как в боях до того участвовало всего 4 полка из 16, то я могу предположить, что эта неспособность корпуса к активным действиям должна быть отнесена всецело и исключительно лишь к высшему командному составу».
Отход 1-й армии начался в ночь на 10 сентября. Германское командование действовало вяло и нерешительно. Оно опасалось контрудара русских. Преследование велось медленно. Германцам приходилось преодолевать упорное сопротивление русских арьергардов.
После сражения у Мазурских озер генерал Ренненкампф, по выражению Жилинского, «потерял голову», бросил армию и на автомобиле умчался к границе, завершив тем самым крах своей репутации и заслужив позорное изгнание из армии, что повлекло за собой и смещение Жилинского. В телеграмме великому князю Жилинский обвинял Ренненкампфа в паническом бегстве. Это возмутило великого князя, считавшего, что главная вина лежит на Жилинском. Поэтому он доложил царю, что это Жилинский «сам потерял голову и не способен управлять боевыми действиями», в результате чего к жертвам Танненберга прибавилась еще одна.
Это сражение обнажило плохую подготовку войск, недостатки снабжения, некомпетентность штаба и боевых генералов, слабую организацию. Новый военный министр Гучков признавался, что у него «сложилось твердое убеждение в том, что после Танненберга война была проиграна».
Поражение прибавило смелости прогерманским группам, которые открыто начали агитировать за выход из войны. Граф Витте был уверен, что война погубит Россию, а кадеты ― что она приведет самодержавие к краху. Министерства юстиции и внутренних дел представили царю меморандум, настаивая на скорейшем мире с Германией на том основании, что продолжение дружбы с Францией будет фатальным. Вскоре Германия, не добившись разгрома Франции, сама сделала России предложение о заключении сепаратного мира, секретные переговоры о котором продолжались в течение 1915 и 1916 годов.
Из-за незнания положения дел в армии, постепенно терявшей боевой дух под влиянием антивоенной пропаганды и «братаний» с немцами, нечувствительности к нарастанию революционного движения и просто из-за неспособности власти принимать какие-либо решения, русские отклонили предложения Германии. Война продолжалась, а хаос в России все нарастал.
После катастрофы под Танненбергом французский военный атташе генерал маркиз де Лагиш, нанес визит главнокомандующему, выражая сочувствие. «Мы счастливы принести такие жертвы ради наших союзников», — галантно ответил великий князь. Понимал ли Николай Николаевич, что в жертву союзникам была принесена сама Российская империя?

9. Разгром 2-й армии.
Генерал Мартос, наблюдавший за боем с вершины холма и только что приказавший, чтобы колонну пленных немцев увели в тыл, очень удивился, увидев командующего армией верхом и в сопровождении штаба. Узнав, что уходящая колонна — пленные, Самсонов подъехал к Мартосу, нагнулся с седла, обнял его и сказал: «Вы один спасете нас». Но сам Самсонов уже ни на что не надеялся. Отдав свой последний приказ об отступлении, он вместе со штабом покинул тех, кто был когда-то 2-й армией.
Отступление в течение последующих двух дней, 29 и 30 августа, было ужасным. Два корпуса центра, которые сражались дольше и лучше всех, продвинувшись дальше всех, отступали последними, имея меньше всего шансов оторваться от противника, и почти полностью стали жертвой германского обхода. Корпус генерала Клюева все еще наступал, когда Белов прорвался справа через оставленный у Алленштейна промежуток и завершил обход русского центра. Корпуса Клюева и Мартоса безнадежно бились в лесах и болотах, совершая бесплодные марши и маневры в попытках перегруппироваться и организовать оборону, в то время как германское кольцо смыкалось все плотнее.
В болотистой местности, где дороги редки, немцы установили кордоны с пулеметами на каждом перекрестке. Солдаты корпуса Мартоса последние четыре дня голодали. За последние сорок часов своего существования корпус Клюева прошел семьдесят километров вообще без какого-либо довольствия, лошади были некормлены и непоены.
29 августа генерал Мартос с членами своего штаба и пятью солдатами пытался найти выход из леса. Повсюду стреляли. Генерал-майор Мачуговский, начальник штаба Мартоса, был прошит пулеметной очередью. Постепенно погибли все, кроме одного офицера штаба, двух солдат и самого Мартоса. Походная сумка осталась у пропавшего без вести адъютанта, и Мартос с утра не ел, не пил и не курил. Одна из лошадей пала, остальных вели в поводу. Наступила ночь. Путники пытались ориентироваться по звездам, но они были закрыты облаками. Послышался шум приближавшихся солдат, и лошади ринулись в том направлении. Мартос почему-то решил, что это свои. Неожиданно вспыхнул германский прожектор и стал шарить по лесу, нащупывая их. Мартос пытался ускакать, но лошадь под ним была убита и он упал вместе с ней. Тут его схватили немецкие солдаты.
Потом в грязной маленькой гостинице в Остероде, куда был доставлен пленный Мартос, появился Людендорф и, говоря по-русски с немецким акцентом, стал потешаться над русскими стратегами и хвалиться, что теперь русская граница открыта для вторжения от Гродно до Варшавы. Вошел Гинденбург и, увидев Мартоса расстроенным, долго жал ему руки, прося успокоиться. На плохом русском языке с сильным акцентом он обещал вернуть Мартосу его наградную золотую саблю и затем, поклонившись, сказал: «Я желаю Вам более счастливых дней». Полученную за русско-японскую войну саблю Мартосу так и не вернули.
В лесах к северу от Нейденбурга остатки корпуса Мартоса были уничтожены или взяты в плен. Только одному офицеру из XV корпуса удалось вернуться в Россию.
В пятнадцати километрах к востоку от Нейденбурга остатки XIII корпуса генерала Клюева, которого тоже взяли в плен, заняли круговую оборону, С четырьмя орудиями, захваченными в лесу у немцев, они отбивались от врага всю ночь 30 августа, пока хватило снарядов и патронов. Почти все они были убиты.
Последнюю русскую атаку в тот день с большой отвагой провел генерал генерал-лейтенант Сирелиус, занявший место командира I корпуса генерала Артамонова. Собрав разрозненные полки и артиллерию, не участвовавшие в сражении, что составило приблизительно дивизию, он перешел в наступление, прорвал позиции Франсуа и снова взял Нейденбург. Но было слишком поздно и некому было развить успех или помочь удержать город.
Нервы немцев не выдерживали напряжения. Когда Нейденбург, переходивший из рук в руки четыре раза, был 31 августа снова ими взят, солдат военной полиции пытался остановить автомобиль, пересекавший главную площадь. Когда машина, в которой находился генерал фон Морген, не остановилась на окрик «стой!», полицейский завопил: «Русские!» и выстрелил. Вслед за ним по автомобилю грохнул залп, в результате был убит шофер и ранен офицер, сидевший рядом с генералом.
В ту же самую ночь, едва не убитый несколько часов назад своими же солдатами, генерал Морген был разбужен денщиком, который с воплем «Русские пришли!» выскочил из дома, захватив почему-то с собой верхнюю одежду генерала. Несчастный фон Морген выскочил следом, затягивая ремень с кобурой револьвера поверх кальсон.
Последние бои 2-й русской армии были проведены без генерала Самсонова, покинувшего со своим штабом солдат. Галопом проскакав через лес, он и его спутники 29 августа достигли Вилленбурга, находившегося всего в десяти километрах от русской границы! Но немцы прибыли туда раньше них. Генерал и его группа дождались в лесу наступления темноты и затем, поскольку верхом по вязкому болоту было не проехать, двинулись пешком. Спички кончились, и поэтому они не могли сверить свой путь по компасу. Брели в темноте, взявшись за руки, чтобы не потеряться. Самсонов, страдавший от астмы, заметно слабел. Он все повторял Постовскому, своему начальнику штаба; «Царь доверился мне. Как я встречусь с ним после такого разгрома?» Пройдя девять километров, они остановились отдохнуть перед самой границей.
В час ночи Самсонов отполз от товарищей на несколько метров под сосны, где было темнее. Оттуда тишину ночи разорвал грохот выстрела. Постовский знал, что это значило. Еще днем Самсонов сказал ему о своем намерении совершить самоубийство, но Постовский полагал, что генерал передумал. Теперь стало ясно, что Самсонов застрелился. Офицеры штаба не стали искать его тело в темноте, решив дождаться утра. Но когда небо стало светлеть, они услышали голоса приближавшихся немцев. Офицерам пришлось броситься к границе, где они столкнулись с русским пограничным патрулем и оказались, наконец, в безопасности. Тело Самсонова было найдено немцами и похоронено в Вилленбурге, откуда оно с помощью Красного Креста в 1916 году было перевезено женой для похорон в России.
В течение двух дней в штабе Жилинского ничего не знали о судьбе 2-й армии. Радио молчало. 31 августа Жилинский приказал кавалерии Ренненкампфа прорваться через германские позиции у Алленштейна и выяснить, что же случилось со 2-й армией. Но эта задача не была выполнена, потому что 8-я армия, расправившись с Самсоновым, разворачивалась теперь против Ренненкампфа.
Почти с ужасом осознали немцы размеры своей победы. Количество убитых, пленных, захваченных орудий было огромно. В плен было взято 92 тысячи русских солдат и офицеров, а по некоторым данным, даже больше. Потребовалось шестьдесят поездов, чтобы в течение недели после сражения перевезти их в тыл. Доставшихся лошадей табунами сгоняли в поспешно построенные загоны. Было захвачено до пятисот артиллерийских орудий из шестисот, которыми располагала 2-я армия. Хотя и не существует официальной цифры количества убитых и пропавших без вести, она превышает тридцать тысяч.
XV и XIII корпуса практически перестали существовать, от них осталось пятьдесят офицеров и две тысячи сто солдат. В двух фланговых корпусах, VI и I, отступивших первыми, уцелело приблизительно по дивизии, в XXIII — около бригады. Однако в докладе правительственной комиссии, назначенной в 1914 году для расследования причин гибели 2-й армии генерала Самсонова в Восточной Пруссии осенью 1914 года, сказано: «Всего из состава XV корпуса вернулось в Россию ― 107 офицеров, 25 классных чинов и нижних чинов, около 3000 строевых и 3200 из тыловых учреждений, а всего около 6200 нижних чинов».
Общая цифра потерь 2-й армии до сих пор держится в тайне отечественными военными историками. Несмотря на это они хором утверждают, что немецкие подсчеты преувеличены. Например, Ф. Храмов пишет: «Германцам в период 29—31 августа удалось взять в плен около 30 тыс. чел., между тем по их источникам количество пленных исчисляется до 90 тыс. чел., что не соответствует действительности, так как в XIII и XV корпусах и 2-й пехотной дивизии, вместе взятых, всего насчитывалось до 80 тыс. чел., из них около 20 тыс. прорвались из окружения и отошли на юг, 6 тыс. чел. было убито и до 20 тыс. раненых остались на поле боя». Ну а где же потери XXIII, I и VI корпусов? Где потери, понесенные 27 ― 28 августа? Совершенно очевидно, что подсчеты наших военных историков, по меньшей мере, не полны.
Победители тоже понесли тяжелые потери, хотя и несравнимо меньшие. Усталость и шестидневное напряжение непрерывных боев сказались на их нервах. Для очень многих, за исключением нескольких офицеров, это было первое боевое крещение огнем.
Возбужденная фантазия под влиянием страха, волнения, усталости и кровопролитного недельного сражения породила выдумку о том, как будто тысячи русских утонули в болотах, их по самые шеи затягивала трясина, и немцам приходилось приканчивать их из пулеметов. «У меня в ушах будут звучать их крики до самого смертного дня», — фантазировал один офицер перед своими друзьями в Германии.
«Широко распространившийся рассказ о русских, загнанных в болота и погибших там, — чистая выдумка, — писал Людендорф, — так как поблизости не было ни одного болота».
Когда стали известны размеры поражения русских, германское командование решило, что оно выиграло, как писал Хоффман в своем дневнике, «одну из величайших побед в истории». Было решено, если верить Хоффману, то по его, а если Людендорфу, то по «моему предложению», назвать сражение «битвой под Танненбергом» в отместку за давнее поражение, которое здесь понесли тевтонские рыцари от славян и литовцев.

"Неизвестной остается судьба 41 человека, которые следовали в поезде \"Невский экспресс\", потерпевшем аварию вечером 27 ноября. Об этом в эфире телеканала \"Вести\" сообщил глава МЧС России Сергей Шойгу.
По уточненным данным, погибли 25 человек, причем двое скончались по дороге в больницу, госпитализированы в различные медучреждения 87 человек. Всего в поезде находился 661 пассажир и 21 член поездной бригады".

* * *

Назначая свидание,
чтоб увидеться вновь,
попрощайтесь заранее -
вдруг обманет любовь.

Попрощайтесь заранее
с этим миром родным,
где теракты, аварии,
кровь, пожары и дым,

где печалится женщина -
не узнаешь о чем.
Мы со смертью повенчаны,
что стоит за плечом.

Друг! Любовь и страдания
канут в шелесте трав,
так живи, "до свидания"
про себя прошептав.

То, что после прощания
остается у всех -
не тоска и отчаяние,
а подарок навек!

8. Три дня непрерывных боев.
В ночь на 25 августа Самсонов думал о плане действий. Центр, состоявший из XV и XIII корпусов генералов Мартоса и Клюева, вместе с дивизией генерала Кондратовича из ХХШ корпуса должны были осуществлять главное наступление на линию Алленштейн — Остероде. Левый фланг армии предстояло удерживать I корпусу генерала Артамонова при поддержке еще одной дивизии ХХШ корпуса. На восьмидесяти километрах одинокий VI корпус прикрывал правый фланг.
При слабой разведке, осуществляемой русской кавалерией, Самсонов не знал, что корпус Макензена, который видели бегущим в панике с полей Гумбинена, переформировался и, идя форсированным маршем, вместе с корпусом фон Белова приближается к его правому флангу. Сначала Самсонов распорядился, чтобы VI корпус удерживал свои позиции с целью прикрытия правого фланга армии, а затем передумал и приказал ему «идти полной скоростью» и поддержать наступление центра на Алленштейн. В последнюю минуту, утром 26-го, приказ этот был отменен и оставлен в силе предыдущий, о прикрытии правого фланга. Но к этому времени VI корпус уже был на марше, двигаясь к центру.
Далеко в тылу русское верховное командование почувствовало надвигающуюся беду. 24 августа военный министр Сухомлинов писал начальнику генерального штаба генералу Янушкевичу: «Ради бога, распорядитесь, чтобы собирали винтовки. Мы отправили сербам 150 тысяч, наши резервы почти исчерпаны, а производство очень незначительно». Хотя некоторые военные от излишнего пыла и провозглашали «Вильгельма — на Святую Елену!», общее настроение в верхах было невеселым.
Они вступили в войну без уверенности и до сих пор не приобрели ее. Слухи о пессимистических настроениях в генеральном штабе достигли французского посла в Петербурге. 26 августа он узнал от Сазонова мнение Жилинского, что «наступление в Восточной Пруссии обречено на провал». Говорили, что Янушкевич согласен с ним и решительно возражает против наступления. Генерал Данилов, заместитель начальника генерального штаба, настаивал, однако, на том, что Россия должна наступать, несмотря на «несомненный риск».
Данилов был вместе с великим князем в ставке в Барановичах. Спокойное место в лесу, где ставка находилась в течение года, было выбрано потому, что Барановичи стояли на стыке северо-южной железной дороги с главной линией Москва — Варшава. Отсюда производилось руководство обоими фронтами, германским и .австрийским. Великий князь со своей свитой, старшими офицерами генерального штаба и союзными военными атташе, жил и ел в вагонах, потому что оказалось, что дом, предназначенный для верховного главнокомандующего, находился слишком далеко от дома начальника станции, где разместились оперативный и разведывательный отделы. Для защиты вагонов от солнца над ними были возведены навесы, а также проложены деревянные тротуары, в станционном саду устроен легкий павильон с занавесками, где летом была столовая.
Все было просто, об удобствах не думали. Мешали низкие двери, входя в которые очень высокий великий князь всегда набивал себе шишки. Поэтому все притолоки белели наклеенными бумажками, чтобы обратить его внимание и заставить вовремя нагнуться.
Данилов был обеспокоен очевидной потерей Ренненкампфом контакта с противником и плохой связью, в результате чего Жилинский не знал толком, где же находятся русские армии, которые также не знали о местонахождении друг друга. Когда ставке стало известно, что Самсонов 24—25 августа столкнулся с противником и собирался возобновить бой, беспокойство по поводу того, что Ренненкампф не сможет придти на помощь значительно возросло.
26 августа великий князь посетил Жилинского в его штабе в Волковыске, требуя, чтобы Ренненкампф двинулся вперед. Начав свое ленивое преследование, Ренненкампф прошел через позиции на Ангераппе, которые 8-я армия покинула, передислоцировавшись на юг. Следы поспешного отхода подтвердили его уверенность в том, что противник разбит. Как вспоминает один из офицеров его штаба, Ренненкампф считал, что стремительное преследование врага ошибочно, так как он тогда слишком быстро отойдет к Висле и Самсонов не сможет его отрезать. Ренненкампф не предпринял никаких усилий, чтобы следовать за противником достаточно близко, не теряя его из виду, но это совсем не тревожило Жилинского, который легко согласился с вариантом Ренненкампфа.
В приказе, направленном Жилинским Ренненкампфу на следующий день после посещения великого князя, указывалось, что 1-я армия должна преследовать врага, который, как считалось, все еще отступает, и принять меры против возможной германской вылазки из кенигсбергской крепости на ее фланге. По плану блокирование Кенигсберга должны были производить шесть резервных дивизий, но они еще не подошли. Теперь Жилинский предписывал Ренненкампфу обложить Кенигсберг силами двух корпусов, пока не прибудут резервные дивизии, и организовать «преследование остальными силами армии той части войска противника, которая, не укрывшись в Кенигсберге, стала бы отступать к Висле».
Предполагая, что противник отступает, Жилинский не мог представить себе, что немцы угрожают Самсонову, и не заставил Ренненкампфа поторопиться, чтобы соединиться с правым флангом Самсонова, как в начале планировалось. Он только сообщил ему, что «совокупные действия» 1-й и 2-й армий должны быть направлены на то, чтобы отжать отступающих германцев от Вислы к морю. Но поскольку обе русские армии не находились ни в соприкосновении друг с другом, ни двигались друг к другу навстречу, слово «совокупные» было вряд ли уместным.
Утром 26 августа VI корпус русских начал свой марш к центру, не зная, что действует по уже отмененному приказу. Одна из дивизий находилась в движении, когда в другой получили известие, что противник обнаружен в десяти километрах к северу позади от нее. Предположив, что это были те вражеские войска, которые отступали от Ренненкампфа, командир русской дивизии решил повернуться и атаковать их.
Обнаруженным противником был корпус Макензена, выдвигавшийся на рубеж атаки. Макензен атаковал, отбивавшиеся отчаянно русские обратились за помощью к дивизии, находящейся на марше и отошедшей уже на четырнадцать километров. Она повернула назад и, пройдя в общей сложности тридцать километров, потеряла связь с оборонявшейся дивизией, которая, ведя бой весь день и потеряв 5 тысяч человек и 16 орудий, была вынуждена отступить. В течение ночи в результате противоречивых приказов суматоха усилилась, части перепутались на дорогах, и к утру весь VI корпус оказался в полном беспорядке.
Пока все это происходило, два с половиной корпуса, находившиеся в центре, начали наступление. Войска генерала Мартоса вели упорный бой. Его сосед слева, дивизия XXIII корпуса, была контратакована и отброшена назад, обнажив фланг. XIII корпус генерала Клюева, находившийся справа, взял Алленштейн, но, узнав, что Мартосу приходится тяжело, пошел ему на помощь, оставив Алленштейн VI корпусу, который, как думали, был на подходе. VI корпус так и не появился, и у Алленштейна остался неприкрытый промежуток.
В нескольких километрах от фронта в штабе 2-й армии в Нейденбурге Самсонов обедал со своим начальником штаба, генералом Постовским и английским военным атташе майором Ноксом, когда разбитая дивизия XXIII корпуса ворвалась в город. Началась паника. Дребезжание санитарной фуры вызывало крики «Уланы!». Услышав шум, Самсонов и Постовский, нервный человек в пенсне, известный под прозвищем «сумасшедший мулла», срывая салфетки и срочно пристегивая сабли, выскочили из-за стола на улицу.
Первое, что бросилось в глаза, это вид солдат. Люди были «ужасно измучены... три дня они не видели хлеба...». В течение двух дней солдаты не получали продовольствия ― ни один из обозов не подошел. Еще не получив всех сведений о том, что произошло с VI корпусом, Самсонов к концу дня понял, что теперь задача состояла не в том, чтобы обойти противника, а в том, чтобы самому избежать этого.
Тем не менее, он решил не выходить из боя, а возобновить его на следующий день силами центрального корпуса с целью задержать немцев до подхода Ренненкампфа, который бы нанес решающий удар. Он направил распоряжение генералу Артамонову, командиру I корпуса, держащему фронт против Франсуа на русском левом фланге, «прикрывать фланг армии... любой ценой». Он был уверен, что «даже сильно превосходящий противник не сможет сломить сопротивление славного I корпуса», добавляя, что успех боя зависел от его стойкости.
На следующее утро, 27 августа, наступил долгожданный момент наступления Франсуа. Его артиллерия наконец прибыла. В 4 часа утра, до наступления рассвета, ураганный обстрел обрушился на позиции I корпуса в Уздау. Германское командование, невозмутимо спокойный Гинденбург, серьезный и напряженный Людендорф, со следовавшим по пятам Хоффманом, покинуло временный штаб в Лобау, в двадцати километрах от фронта, и разместилось на холме, с которого Людендорф намеревался наблюдать взаимодействие корпусов Франсуа и Шольца. Не успели они еще взойти на холм, как поступило донесение о том, что Уздау взят. Почти немедленно пришло второе известие, опровергавшее первое.
Артиллерийский обстрел продолжался. В русских окопах солдаты «I славного корпуса», голодные, как и их товарищи по XXIII корпусу, утратили желание сражаться и бежали от дождя снарядов. Убитых было не меньше, чем спасшихся. К 11 часам дня I корпус покинул поле боя, который был выигран только одной артиллерией. Оборона русской 2-й армии была прорвана.
Но 2-я армия еще не была разбита. Людендорф обнаружил, что в противоположность боям на западе сражение с русскими нельзя выиграть за один день. Продвижение Франсуа все еще задерживалось к востоку от Уздау; два русских корпуса в центре продолжали атаковать; над германским тылом все еще нависала угроза возможного нападения Ренненкампфа.
Дороги были забиты беженцами и стадами, жители уходили целыми деревнями. Германские солдаты тоже были измучены, и им тоже виделось преследование в цокоте копыт. Крики «они идут», прокатившись по колонне, превратилось в паническое: «Казаки!»
Возвратившись в Лобау, главное командование в ужасе узнало, что «корпус Франсуа бежит и остатки его частей уже в Монтове». Срочный телефонный разговор подтвердил, что группы павших духом солдат, действительно обнаружены перед железнодорожной станцией. Если фланг Франсуа поддался, то тогда все сражение может быть проиграно. На какой-то ужасный момент возникло видение проигранной кампании, отступление за Вислу и оставление Восточной Пруссии, то видение, которое возникало перед Притвицем. Потом было установлено, что солдаты в Монтове принадлежали к батальону, бежавшему из-под Уздау.
Правда заключалась в том, что I корпус, на который была возложена главная задача — атаковать русский фланг у Уздау и направиться в дальнейшем на Нейденбург, фактически топтался на месте. Но и эта неудача послужила немцам на пользу, так как XV и XIII русские корпуса продвинулись еще вперед и еще более завернули свой фронт на запад, тем самым подставив свой тыл действию немцев.
В конце дня правда о том, что немцы «не отступают за Вислу», а наступают на Самсонова, дошла все-таки до штаба Жилинского. Он наконец телеграфировал Ренненкампфу, что 2-я армия ведет тяжелый бой и что он должен помочь, «двинув свой левый фланг вперед, насколько возможно». Но указанные рубежи были много западнее и недалеко продвинуты, а о быстроте действий или форсированных маршах указаний не поступило.
Бой шел уже третий день. Две армии теперь уже ввели в бой все свои силы, накатывались друг на друга, схватившись, расходились и снова сталкивались в боях, проходивших на фронте протяженностью в шестьдесят пять километров. Один полк продвигался вперед, его сосед, наоборот, отступал, в промежуток вклинивался противник или же, непонятно почему, оставлял его незанятым. Ревели пушки, кавалерийские эскадроны, пехотные части, тяжелые батареи на конной тяге двигались через деревни и леса, между озерами, по полям и дорогам. Снаряды рвались на улицах деревень. Батальон, наступавший под прикрытием артиллерии, исчезал за завесой дыма и тумана, навстречу неизвестной судьбе. Колонны пленных, конвоируемых в тыл, мешали движению войск. Бригады брали позиции или сдавали их, подключались к не тем линиям связи, путая свои дивизии с чужими. Командиры не знали, где их части, сновали штабные автомобили, в небе висели германские самолеты, пытаясь произвести разведку, командующие армиями силились понять, что происходит, и отдавали приказы, которые могли быть не получены, или не выполнены, или не соответствовали положению дел на фронте.
Триста тысяч человек выступили друг против друга, маневрировали и контрманеврировали, стреляли, напивались, если им везло и они занимали деревню, или сидели на земле в лесу с приятелями, когда наступала ночь, а на следующий день бой начинался снова. Шло огромное сражение на Восточном фронте.
28 августа генерал Франсуа начал бой на рассвете еще одним большим артиллерийским шквалом. Людендорф приказал ему повернуть левее, чтобы помочь корпусу Шольца, который был сильно измотан. Не слушая приказа, Франсуа придерживался строго восточного направления, намереваясь завершить обход фланга Самсонова и отрезать его отступление. После неповиновения Франсуа накануне Людендорф теперь чуть ли не умолял его подчиняться приказам: «[корпус] окажет самую большую услугу армии, выполняя эти указания!» Не обращая на это внимания, Франсуа двигался на восток, выставляя на дорогах заслоны, чтобы помешать противнику прорваться.
Беспокоясь за центр, Гинденбург и Людендорф ожидали исхода сражения в штабе Шольца у деревни Фрогенау, находящейся в двух километрах от еще меньшей деревушки Танненберг. Приказы помечались «Фрогенау».
Людендорфа опять мучили опасения по поводу Ренненкампфа. За истекшие три дня он вполне мог выйти в тыл немецкой армии.
Беспокоящийся из-за корпуса Шольца, злой на Франсуа и на очень «ненадежную полевую телефонную связь», соединявшую его с этим непослушным командиром, не имея вообще никакой телефонной связи с корпусами Макензена и фон Белова, он был «далеко не удовлетворен». Макензен и Белов, запутавшись в противоречивых приказах, требовавших идти сначала в одном направлении, а потом в другом, послали в штаб офицера на аэроплане, чтобы добиться ясности. Его встретил «далеко не дружественный прием» из-за того, что ни один из корпусов не находился там, где должен быть. Ко второй половине дня, однако, оба уже вполне удовлетворительно продвигались: Макензен преследовал сломленное правое крыло русских, а фон Белов шел к промежутку у Алленштейна, чтобы атаковать русский центр. Теперь продвижение Франсуа казалось более оправданным, и Людендорф отдал ему приказ двигаться в том направлении, в котором тот и двигался.
Как раз в тот момент, когда в германском штабе начало складываться приятное убеждение в грядущей победе, пришло сообщение о том, что армия Ренненкампфа находится на марше. Но расстояние, покрытое им за день, создавало уверенность, что он опоздает. Действительно, ночной привал ближайшего корпуса Ренненкампфа находился в 35 километрах от Бишофсбурга, где двумя днями ранее был разбит VI русский корпус. Медленно двигаясь по вражеской территории, к концу следующего дня, 29 августа, Ренненкампф прошел всего около 15 километров на запад, а не на юг, и еще не установил контакта с Самсоновым. Это сделать так и не удалось.
Поражение «славного I корпуса», на чье сопротивление Самсонов так надеялся, в добавление к разгрому VI корпуса на правом фланге предрекло конец. Оба фланга были смяты, его кавалерия, единственное, в чем он превосходил немцев, развернутая слишком широко по флангам, не сыграла полезной роли в сражении и в настоящий момент была изолирована. Подвоз боеприпасов и продовольствия, а также связь были в полном хаосе, сражались пока еще только крепкие XV и XIII корпуса. В своем штабе в Нейденбурге он уже слышал грохот приближающихся орудий Франсуа. Ему оставалось сделать только одно. Он телеграфировал Жилинскому, что выезжает на поле боя, а потом, приказав передатчик и личные вещи отправить в Россию, оборвал связь с тылом.
Причины этого решения, как потом говорили, «он унес с собой в могилу», но их нетрудно понять. Армия, которая была поручена ему, рассыпалась у него в руках. Он снова стал кавалерийским офицером и командиром дивизии и сделал то, что хорошо знал. С семерыми членами своего штаба на лошадях, взятых у солдат, он ускакал, чтобы лично командовать под огнем, в седле, где он чувствовал себя как дома.
28 августа на окраине Нейденбурга он попрощался с майором Ноксом. Самсонов сидел на земле, окруженный своим штабом, и изучал карту. Он встал, отвел Нокса в сторону и сообщил, что положение критическое. Он сказал, что его должность и долг призывают быть с армией, но поскольку долг Нокса состоял в том, чтобы правильно информировать свое правительство о происходящем на русском фронте, он советует ему возвратиться, «пока еще есть время». Он сел на коня и, повернувшись в седле, сказал с улыбкой: «Сегодня удача на стороне врага, в другой раз она будет на нашей».

* * *

Уедешь - пропадешь.
Разлука будет долгой.
Забудешься, заснешь
ты на вагонной полке.

Забудешься, заснешь
от рельсового плача.
Любовь моя! Ну, что ж,
храни тебя удача!

Ну, что ж, любовь моя!
Прощай. И я прощаю.
Что было, помню я.
Что будет, я не знаю.

Что было, помню я.
Разлука у порога.
Вольна душа твоя
Идти любой дорогой.

Душа твоя вольна.
Границ она не терпит.
Как море, чья волна
бьет о стальные цепи.

Одной волны конец -
другой волны начало.
Ты там, где вод свинец
бушует у причала,

там, где плывет сейчас
холодный сумрак ночи,
там, где гремит баркас
своею цепью прочной...

Как не дано ему
порвать стальные звенья,
так не забыть уму
былые впечатленья.

Забудешь ли как дождь
нас отхлестал на Волге?
Уедешь - пропадешь.
Разлука будет долгой.

...И все ж тебе потом
я зла не пожелаю,
раз ты найдешь в другом
все, что я потеряю.

Раз это все в другом
найдешь ты человеке -
иди своим путем.
Ведь все равно навеки

мы связаны с тобой
до смертного
до часа,
как вольных волн прибой
с неволею баркаса.

7. Игра в «поддавки».
Немцы никак не могли поверить в свою удачу! Подробность телеграммы Ренненкампфа делала генерал-майора Грюнерта, непосредственного начальника Хоффмана, излишне подозрительным. Как сообщает Хоффман, «он в который раз озабоченно спрашивал меня, следует ли нам верить ей? А почему бы нет?.. Лично я, в принципе, верил каждому ее слову».
Чтобы найти разумное объяснение поведению Ренненкапфа придумывались самые невероятные истории. Хоффман, например, утверждал, что знал о ссоре между Ренненкампфом и Самсоновым, якобы имевшим место в русско-японскую войну. Хоффман утверждал, что «сибирские казаки Самсонова, продемонстрировав храбрость в бою, вынуждены были сдать Ентайские угольные шахты из-за того, что кавалерийская дивизия Ренненкампфа не поддержала их и оставалась на месте, несмотря на неоднократные приказы, и Самсонов ударил Ренненкампфа во время ссоры по этому поводу на перроне Мукденского вокзала». Поэтому, заключал Хоффман, «Ренненкампф не будет спешить на помощь Самсонову». Поскольку вопрос касался не помощи Самсонову, а выигрыша или проигрыша всей кампании, сомнительно, чтобы сам Хоффман верил своей сказке. Рассказывал он ее, однако, часто и охотно.
С перехваченными сообщениями Хоффман и Грюнерт бросились догонять Гинденбурга и Людендорфа на автомобиле, а догнав, передали телеграммы прямо на ходу. Пришлось остановиться, чтобы совместно обсудить создавшееся положение. Оказалось, что атаке, которую на следующий день должны были начать корпуса Макензена и фон Белова против правого фланга Самсонова, Рекненкампф препятствовать не будет. В соответствии с различными интерпретациями всех четверых генерал Франсуа то мог, то не мог отложить свою атаку до тех пор, пока не подтянется вся его пехота и артиллерия. Зная взбалмошный характер Франсуа, Людендорф, возвратившись в штаб, повторил ему свой приказ.
Спешно был разработан план двойного обхода армии Самсонова. На германском левом фланге корпус Макензена, поддерживаемый Беловым, должен был атаковать правый край Самсонова, который вышел к Бишофсбургу, имея кавалерию у Сенсбурга, то есть находился перед озерами, где он должен был соединиться с Ренненкампфом, окажись тот здесь. Но его отсутствие оставляло открытым фланг, который германцы хотели обойти. В центре XX корпус Шольца, теперь поддерживаемый дивизией ландвера и 3-й резервной дивизией генерала фон Моргена, должен был возобновить бой, который он вел накануне. На правом фланге, как и было приказано ему, Франсуа должен был начать наступление, чтобы обойти левый фланг Самсонова. Все приказы были разосланы до полуночи 25 августа.
На утро, в день начала главного сражения, Людендорфа чуть не хватил удар, когда авиаразведка донесла о движении Ренненкампфа в сторону Самсонова. Хотя Гинденбург был уверен, что 8-я армия «может без малейшего колебания» оставить против Ренненкампфа только заслон, Людендорфа охватила тревога. «Проклятый призрак Ренненкампфа висел на северо-востоке как угрожающая грозовая туча, — писал он. — Стоит только ему достать нас, и мы будем разбиты». Он начал испытывать те же страхи, что и Притвиц, и колебаться, следует ли бросить все свои силы против Самсонова или же отказаться от наступления против 2-й армии и повернуть против 1-й.
«Герой Льежа, похоже, немного растерялся», ― пишет Хоффман. Даже Гинденбург признает, что «серьезные сомнения» охватили его начальника штаба и что, как он утверждает, именно он успокоил Людендорфа. По его словам, «мы преодолели внутренние сомнения».
Новое осложнение возникло, когда штаб обнаружил, что Франсуа, все еще ждавший свою артиллерию, не вступил в бой, как было приказано. Людендорф требовал, чтобы атака началась в полдень. Франсуа отвечал, что исходные позиции, которые, по мнению штаба, должны быть уже заняты, занять не удалось. Это вызвало настоящий взрыв недовольства в штабе и, как рассказывает Хоффман, «весьма недружелюбный ответ Людендорфа». В течение дня Франсуа удалось протянуть время и дождаться нужного ему момента.
Неожиданный срочный телефонный звонок из генерального штаба в Кобленце прервал споры с Франсуа. Людендорф, которому и без того хватало беспокойства, взял трубку и приказал Хоффману по параллельному телефону тоже послушать, «чего они хотят». К своему удивлению, он услышал голос полковника Таппена из оперативного отдела генерального штаба, предлагающего выслать Людендорфу подкрепления в составе трех корпусов и кавалерийской дивизии. Причина этого критического решения крылась в панике, охватившей генеральный штаб, когда русские начали свое наступление через две недели после мобилизации вместо шести, которые предсказывали немцы. Кайзер был глубоко озабочен. Мольтке сам волновался по поводу слабой обороны на востоке, поскольку, как он писал перед войной, «все успехи на западном фронте ничего не будут стоить, если русские придут в Берлин».
Председатель восточно-прусского бундесрата прибыл в генеральный штаб просить о защите родины. Управляющий Круппа писал в своем дневнике 25 августа: «Люди повсюду говорили: «Ба, да русские никогда не закончат своей мобилизации... Мы можем еще долго обороняться». Но сегодня все думают по-другому, и уже слышны разговоры об оставлении Восточной Пруссии».
Жалобы беженцев, юнкерские поместья, оставленные на разграбление русским солдатам, слезные мольбы благородных дам, обращенные к императрице спасти семейные земли и сокровища, возымели свое действие. Но решающим фактором, как сообщает Таппен, была «великая победа» на французских границах, «породившая в генеральном штабе мнение, что решающая битва на западе уже состоялась и была выиграна».
Только что побывавший на западном фронте, а до этого работавший над мобилизационными планами, Людендорф, знал необходимую плотность войск на километр наступления. Он понимал, чем может грозить снятие с Западного фронта трех корпусов. Поэтому он ответил Таппену, что подкрепления «не особенно» нужны на востоке и в любом случае прибудут слишком поздно для участия в сражении, которое уже начинается. Но Мольтке все же решил, несмотря на возражения Людендорфа, направить подкрепления в Восточную Пруссию.
Два из тех корпусов, которые он отзывал с Западного фронта, участвовали во взятии Намюра, и теперь, после падения бельгийской крепости, генерал Бюлов заявил, что может обойтись без них. Вместе с 8-й кавалерийской дивизией они были сняты с позиций 26 августа и походным порядком — бельгийские железные дороги были разрушены — дошли до ближайших германских железнодорожных станций, чтобы отправиться на Восточный фронт. Третий корпус уже прибыл на станцию в Тьонвиле, когда Мольтке отменить свой приказ.
А в тысяче трехстах километрах на восток генерал Самсонов готовился возобновить бой 26 августа. На его правом фланге был VI корпус генерала Благовещенского, вышедший на отведенную позицию для встречи с 1-й армией у озер, но Самсонов оставил этот корпус несколько изолированным, выдвинув основные силы своей армии западнее. Это уводило его еще дальше от Ренненкампфа или, вернее, от того места, где тот должен быть. Самсонов, думал, что направление было выбрано правильно, чтобы встать между Вислой и германцами, отступавшими, как он предполагал, на запад. Целью Самсонова была линия Алленштейн — Остероде, где он мог оседлать главную германскую железную дорогу и откуда, как информировал Жилинского 23 августа, «будет легче наступать в сердце Германии».
Уже было очевидно, что его измученные и полуголодные солдаты, которые, спотыкаясь, едва добрели до границы, вряд ли годились для боя, не говоря уже о марше в сердце Германии. Продовольствие не поступало, солдаты съели неприкосновенный запас, деревни были покинуты, сено и овес не убраны, мало что можно было достать для людей и лошадей. Все командиры корпусов требовали остановки. Офицер генерального штаба доносил в штаб Жилинского о «мизерном» продовольственном обеспечении войск. «Не знаю, как еще солдаты выдерживают. Необходимо организовать реквизицию». Но Жилинский не обращал внимания на эти донесения. Он все так же настаивал на продолжении наступления Самсонова, «чтобы встретить врага, отступавшего перед генералом Ренненкампфом, и отрезать его от Вислы».
Сведения о действиях противника Жилинский получал из донесений Ренненкампфа, а поскольку тот не имел соприкосновения с немцами со времени боя под Гумбиненом, сообщения об их передвижениях были чистым вымыслом.
Слишком поздно Самсонов понял из данных о железнодорожных перевозках и другой разведывательной информации, что перед ним была не отступающая, а передислоцировавшаяся армия, шедшая с ним на сближение. Поступали сообщения о концентрации новой группировки противника (это был корпус Франсуа) против его левого фланга.
Сознавая опасность, нависавшую слева, Самсонов послал к Жилинскому офицера, чтобы объяснить необходимость поворота армии на запад вместо продолжения движения на север. Жилинский принял это предложение за желание перейти к обороне и «грубо» ответил офицеру: «Видеть противника там, где его нет, — трусость. Я не разрешу генералу Самсонову праздновать труса. Я настаиваю на том, чтобы он продолжал наступление». Стратегия Жилинского, как сказал один из его коллег, походила на игру в «поддавки», целью которой является потеря одной стороной всех своих шашек.

6. Фатальная ошибка Жилинского и Ренненкапфа.
Русское командование испытывало трудности со сроками, в которые две армии должны были соединиться. Препятствий было множество, они так тесно переплетались, что начальники штабов с самого начала были настроены крайне пессимистически. Командующий Северо-западным фронтом генерал Жилинский, задачей которого было координировать движение армий Самсонова и Ренненкампфа, не нашел лучшего способа, как непрестанно торопить их. Поскольку Ренненкампф начал первым и первым завязал бой, Жилинский стал засыпать Самсонова приказами поспешить.
Самсонов, бывший командир кавалерийской дивизии в русско-японской войне, этот «простой и добрый» человек, как охарактеризовал его английский офицер связи при 2-й армии, не имел никакого опыта и не подходил для командования армией из тринадцати дивизий. Он работал с незнакомым ему штабом и дивизионными командирами. Из-за того, что русская армия была организована не по региональному принципу, резервисты, число которых в полку достигало иногда двух третей, были незнакомы унтер-офицерам и офицерам. Недостаток офицеров и низкий уровень грамотности солдат, а порой и полное ее отсутствие, затрудняли доведение приказов до подразделений.
Почти такое же положение было и со связистами. На телеграфной станции в Варшаве один штабной офицер обнаружил, к своему ужасу, кипу телеграмм, адресованных 2-й армии и не отправленных потому, что с ее штабом не было установлено никакой связи. Офицер собрал их и отправил с посыльным на автомобиле. У штабов корпусов хватило проводов только на то, чтобы установить связь с дивизионными штабами, связь же между соседями и со штабом армии поддерживалась по радио.
Из-за спешки сроки сосредоточения войск были сокращены на четыре дня, и поэтому организация тыловых служб не была закончена. Одному корпусу пришлось поделиться снарядами с другим, чей обоз еще не подошел, нарушив тем самым свой расчет боеприпасов. Полевые пекарни отсутствовали. Для того чтобы армия могла жить на вражеской территории, необходимо было создать команды для реквизирования продовольствия у населения, которые следовало бы высылать под прикрытием кавалерийского конвоя, но никто об этом не заботился. Нужно было усилить лошадиные упряжки, чтобы тащить тяжелые повозки и орудия, по песчаным дорогам. В некоторых случаях приходилось выпрягать лошадей из одних повозок, подпрягая их к другим.
19 августа Жилинский писал: «Задержка в наступлении 2-й армии ставит в тяжелое положение 1-ю армию... Поэтому ускорьте наступление 2-й армии и возможно энергично развейте ее операции». Это было не так. 19-го числа Самсонов пересек границу в соответствии с расписанием, но Жилинский был настолько уверен в его опоздании, что не поверил. «Армия наступает со времени Вашего приказания безостановочно, делая переходы свыше 20 верст по пескам, посему ускорить не могу», — ответил Самсонов. Он сообщил, что солдаты находятся на марше по 12 часов в день без привалов. Они измотаны, и поэтому большей скорости движения достичь невозможно. Территория опустошена, лошади давно не получали овса, нет продовольствия.
В тот день XV корпус под командованием генерала Мартоса вошел в соприкосновение с XX германским корпусом генерала Шольца. Произошел бой. Немцы, не получив подкреплений, отступили. Углубившись на германскую территорию на 15 километров, генерал Мартос занял Сольдау и Нейденбург, в котором всего несколько часов назад находился штаб генерала Шольца.
Когда солдаты вошли в город, жители начали стрелять по ним из окон. Тогда Мартос приказал обстрелять город из пушек, разрушив большинство зданий на главной площади. В воспоминаниях о своем пребывании в немецком плену Мартос писал: «В [немецких] газетах меня стали яростно травить, думаю, что по благосклонному указанию Людендорфа, а через 15—20 дней вызвали к следователю, который мне объявил, что я обвиняюсь: в обстреливании необоронявшихся населенных пунктов, в грабеже, в насилии над мирными жителями и особенно над женщинами и детьми, и что за эти деяния мне угрожает смертная казнь. Через полгода, в марте или феврале 1915 года, мне было прочитано очень пространное постановление, суть которого заключалась в том, что по недоказанности обвинения я освобожден от суда. Это нисколько не помешало ген. Франсуа в своих воспоминаниях повторить … гнусную клевету на поведение русских войск в Нейденбурге. Это тем более недостойно, что еще во время войны на бешеные нападки немецких газет на русскую армию за ее «грабежи» в Восточной Пруссии пастор Нейденбурга в газете «Берлинер Тагеблатт» поместил статью под заглавием «Пребывание русских в Нейденбурге», в которой подчеркнул порядок и дисциплину в русских войсках и заявил, что никому из жителей не было причинено никаких обид или имущественного ущерба».
23 августа, в тот день, когда Людендорф и Гинденбург прибыли на Восточный фронт, VI и XIII русские корпуса, находящиеся справа от Мартоса, захватили несколько деревень. Генерал Шольц, еще не получивший подкреплений, если не считать небольших сил, подошедших с Вислы, снова отступил. Игнорируя бездействие Ренненкампфа на севере, Жилинский продолжал засыпать Самсонова приказами. Он сообщал, что немцы поспешно отступают, «перед вами противник, по-видимому, оставил лишь незначительные силы... Энергично наступайте... Движение ваше имеет целью наступления навстречу противнику, отступающему перед армией ген. Ренненкампфа с целью пресечь немцам отход к Висле».
Жилинский, вероятно, полагал, что Ренненкампф бьет немцев на севере. Фактически же в тот день Ренненкампф потерял соприкосновение с противником. 23-го он снова начал наступать, но вместо того чтобы двинуться на юг, и соединиться с Самсоновым у озер, он пошел на запад, намереваясь отрезать Кенигсберг. Жилинский не поправил его. Находясь в полном неведении, как и Ренненкампф, в отношении передвижения германских войск, он полагал, что они отступают к Висле. Это была фатальная ошибка!
Вечером 23 августа корпус генерала Мартоса, ободренный отступлением врага, выдвинулся из Нейденбурга и вышел на позиции, отстоявшие от немецких на 700 метров.
Корпус Шольца окопался между деревнями Орлау и Франкенау. Русские получили приказ взять траншеи во что бы то ни стало. Всю ночь они пролежали на исходных позициях, а к рассвету проползли еще на сотню метров вперед. После сигнала к атаке они преодолели оставшиеся 600 за три броска, ложась и вскакивая под огнем немецких пулеметов. Когда волна одетых в белые гимнастерки фигур с примкнутыми штыками достигла окопов, немцы, бросив свои пулеметы, бежали. К концу дня немцы отступили. Русские захватили два орудия и пленных, но потери их самих достигли 4 тысяч человек.
Несмотря на то, что германские потери были меньшими, Шольц отступил перед превосходящими силами еще на 15 километров, встав штабом на ночь в деревне Танненберг. Самсонов, подгоняемый Жилинским, требовавшим, чтобы он вышел на установленный рубеж, где смог бы отрезать отступающего врага, отдал приказы всем своим корпусам, указав исходные рубежи и маршруты на следующий день. За Нейденбургом со связью стало еще хуже. В конце концов приказы Самсонова начали передавать открытым текстом по радио.
8-я армия еще не решила, посылать ли корпуса Макензена и фон Белова против правого крыла Самсонова. Гинденбург и его штаб прибыли в Танненберг, чтобы посовещаться с Шольцем, который был «мрачен, но уверен». Тот вечер, записал Хоффман, «был самым трудным из всего сражения». Пока штаб заседал, связист принес перехваченные приказы Самсонова на следующий день, 25 августа. Хотя они и не раскрывали намерений Ренненкампфа, которые составляли основной вопрос, из них немцы узнали, где они могут ожидать русские войска. 8-я армия приняла решение бросить все свои силы против Самсонова. Макензену и фон Белову были отданы приказы повернуться к Ренненкампфу спиной и начать свой марш на юг немедленно.
Обеспокоенный сознанием того, что Ренненкампф находится у него в тылу, Людендорф спешил завязать сражение с Самсоновым. Первая стадия боя по его приказу должна была начаться 25 августа атакой I корпуса Франсуа на Уздау с намерением обхода левого фланга Самсонова.
Франсуа отказался. Его тяжелая артиллерия и некоторые пехотные части все еще выгружались и не подошли. Атаковать без полной артиллерийской поддержки и запаса снарядов, он утверждал, означало риск неудачи. Если путь отступления Самсонова останется открытым, он может избежать планируемого для него уничтожения, Франсуа поддержали Хоффман и генерал Шольц, который, хотя и вел бой с русскими накануне, заверил Франсуа по телефону, что он удержит свои позиции без немедленной поддержки.
Столкнувшись с неподчинением уже на второй день своего командования, взбешенный Людендорф приехал в штаб Франсуа с Гинденбургом и Хоффманом. В ответ на настойчивые требования Людендорфа Франсуа отвечал: «Если будет отдан приказ, я, конечно, начну, но солдатам придется сражаться штыками». Чтобы поддержать свой авторитет, Людендорф отклонил доводы Франсуа и повторил свой приказ. Во время этого разговора Гинденбург все время молчал и послушно уехал с Людендорфом.
Хоффман, ехавший в другой машине, остановился на железнодорожной станции Монтово, ближайшем пункте, имевшем телеграфную и телефонную связь со штабом. Здесь он получил две перехваченные русские радиограммы, обе посланные открытым текстом, одну от Ренненкампфа а 5.30 утра, а вторую от Самсонова в 6 часов утра. Приказ Ренненкампфа на марш, устанавливавший расстояние марша, показывал, что его рубеж на будущий день будет достаточно далеко, чтобы угрожать германской армии с тыла. Из приказа Самсонова, являвшегося результатом боя с Шольцем накануне, было ясно, что он неправильно истолковал отход последнего, приняв его за полное отступление, и давал точные направления и сроки преследования, как он думал, пораженного врага.
Никогда еще, если не считать случая, когда греческий предатель провел войска через Фермопильский проход, полководцу в руки не сваливалась такая удача!

5. Людендорф и Гинденбург.
Восточный фронт был готов развалиться от натиска русских армий. Был нужен кто-то смелый, сильный и решительный, чтобы немедленно взять командование немецкими войсками в свои руки. Генеральному штабу повезло, он знал такого офицера, который неделю назад отличился при взятии Льежа — Людендорф. Он будет хорошим начальником штаба 8-й армии.
В это время Людендорф был со 2-й армией фон Бюлова на окраинах Намюра, где после успеха с Льежем он руководил штурмом второй большой бельгийской крепости. Однако на Восточном фронте он был нужнее. Мольтке и фон Штейн согласились с тем, что его следовало отозвать, Немедленно на автомобиле был послан капитан штаба с письмом, полученным генералом Людендорфом в 9 утра 22 августа:
«Вы можете спасти положение на Востоке, — писал фон Штейн. — Я не знаю другого человека, которому бы я так абсолютно доверял». Он извинялся за то, что отзывал Людендорфа в момент решающих действий, «которые, дай бог, будут окончательными», но жертва была «неминуемой». «Конечно, Вы не будете нести ответственности за то, что уже произошло на Востоке, но с Вашей энергией Вы можете предотвратить худшее».
Через 15 минут Людендорф выехал на том же автомобиле из штаба. По пути он проехал через Вавр, который «только накануне, когда я проезжал его, был мирным городом. Теперь он горел. Здесь жители тоже стреляли в наших солдат».
В шесть часов вечера Людендорф прибыл в Кобленц. В течение трех часов он получил сведения об обстановке на Востоке, был принят Мольтке, «выглядевшим очень усталым», и кайзером, который был глубоко задет вторжением русских войск в Восточную Пруссию. Людендорф отдал несколько приказов 8-й армии и в 9 часов вечера отбыл специальным поездом на Восточный фронт. Приказы, которые он отдал, содержали, помимо распоряжения Хоффману и Грюнерту встретить его в Мариенбурге, указания корпусу Франсуа отправиться по железной дороге на поддержку XX корпуса Шольца на юге, корпусам Макензена и фон Белова завершить отрыв от противника, отдыхать и переформироваться в течение 23 августа.
Решив вопрос с начальником штаба, генеральный штаб стал подыскивать командующего армией. Людендорф, как все признавали, был человеком незаурядных способностей, но чтобы «комплект был полным, нужен был настоящий «фон». Перебрали имена всех отставных командиров корпуса, и тут фон Штейн вспомнил, что накануне войны он получил письмо от старого товарища Пауля фон Бенкендорфа унд Гинденбурга: «Не забудь меня, если окажется, что где-то нужен командир». Как раз тот, кто нужен. Гинденбург происходил из старой юнкерской семьи, жившей в Пруссии столетия. Служил в генеральном штабе у Шлиффена, прошел все ступени до начальника штаба корпуса и ушел в отставку в 1911 году в возрасте шестидесяти пяти лет. В ноябре 1914 г. ему исполнялось шестьдесят восемь. После паники Притвица, на востоке был нужен человек без нервов, а Гинденбург был известен абсолютной невозмутимостью. Мольтке одобрил, кайзер дал свое согласие. Отставному генералу была направлена телеграмма.
Гинденбург был дома в Ганновере, когда в 3 часа дня пришла телеграмма, спрашивавшая, примет ли он «немедленное назначение». Он ответил: «Я готов». Вторая телеграмма предписывала ему немедленно выехать на восток и принять командование 8-й армией. Генеральный штаб даже не пригласил его в Кобленц для переговоров. В телеграмме предписывалось, что он должен сесть на поезд в Ганновере, и сообщалось, что его начальником штаба будет генерал Людендорф, который встретится с ним в поезде по пути. У Гинденбурга хватило времени только на то, чтобы заказать новую форму, а выехал он, к его большому смущению, в старом синем мундире прусского генерала.
Когда о снятии Притвица стало известно, принцесса Блюхер в дневнике записала: «Его место занял некий генерал Гинденбург, человек весьма преклонного возраста». Газетчики поспешно разыскивали материал о новом, командующем, что было довольно трудно сделать, поскольку в военных списках он числился как Бенкендорф. С трудом они обнаружили, что он сражался под Седаном и заслужил Железный крест второй степени, а также был ветераном, более ранней кампании 1866 года. Его предки, Бенкендорфы, были среди тевтонских рыцарей, осевших в Восточной Пруссии, а имя Гинденбург было добавлено в восемнадцатом веке в результате женитьбы какого-то их прадеда. Он родился в Позене, в Восточной Пруссии, и в начале своей карьеры в качестве офицера штаба 1-го корпуса, стоявшего под Кенигсбергом, изучал проблему влияния Мазурских озер на возможные военные действия, что стало источником легенды о том, что Гинденбург спланировал сражение под Танненбергом еще тридцать лет назад.
Гинденбург уже ждал на перроне в Ганновере, когда в 4 часа утра подошел поезд. Генерал Людендорф, которого он до этого никогда не видел, быстро вышел из вагона для доклада. Пока они ехали на восток, он подробно рассказал о сложившейся ситуации и тех распоряжениях, которые уже отдал. Гинденбург выслушал и одобрил. Так, по пути к сражению, сделавшему их знаменитыми, родился их союз. Когда позднее Гинденбург стал фельдмаршалом, он получил прозвище «Маршал что ты скажешь» из-за привычки вместо ответа на заданный вопрос поворачиваться к Людендорфу со словами: «Что ты скажешь?»
В 8-й армии первым узнал об изменениях в командовании начальник железных дорог Он вошел к Хоффману и показал ему телеграмму, извещавшую, что на следующий день в Мариенбург прибудет специальный поезд, который доставит нового командующего и нового начальника штаба. От Хоффмана Притвиц и Вальдерзее узнали о своем смещении. Позже Притвиц получил телеграмму, сообщавшую, что он и Вальдерзее переведены «в список резерва». «Он уехал от нас, — вспоминает Хоффман, — без единого слова по поводу того, как с ним поступили».
Людендорф хорошо знал Хоффмана, прожив с ним четыре года в одном доме в Берлине, когда оба они работали в генеральном штабе. Тем не менее он передал свои приказы по телеграфу индивидуально каждому командиру корпуса, а не через штаб 8-й армии. Хоффман и Грюнерт почувствовали себя оскорбленными. Прием, который они оказали новому начальству в Мариенбурге был далеко не радушный.
Предстояло решить основной вопрос, от которого зависела судьба кампании. Должны ли корпуса Макензена и фон Белова оставаться там, где они были, в качестве защиты против дальнейшего наступления Ренненкампфа, или им следует передислоцироваться на юг в соответствии с планом Хоффмана, чтобы противостоять правому крылу Самсонова? Надежд на разгром армии Самсонова другим способом, кроме как всеми силами 8-й армии, не было.
Разведка продолжала доносить о «пассивности» армии Ренненкампфа. Между ней, Макензеном и фон Беловым было всего каких-нибудь 50—70 километров, и, если их двинуть на юг против другой русской армии, он все еще мог, если бы захотел, догнать их и напасть с тыла. Хоффман считал, что Макензену и фон Белову следует выступить немедленно. Людендорф, покинувший Намюр всего тридцать шесть часов назад, оказавшись в новой ситуации, колебался: оба решения могли стать фатальными, и за их исход пришлось бы отвечать ему. Гинденбург, находившийся в отставке всего сутки назад, полагался на Людендорфа.

«17 ноября 2009 в 17:30.
Здравствуйте!
Приглашаем Вас в социальную сеть Гайдпарк, обсудить публикацию Какой Россией пугают украинцев?»
В тексте говорилось: «Передачи ТВ-каналов напоминают сводки предвоенного времени. На одном на полном серьезе обсуждают тему войны с Россией. На другом повторяют афоризм "хочешь мира, готовься к войне". На третьем показывают маневры бронетанковых и авиационных подразделений на крымском и яворовском полигонах: демонстрируют новые образцы оружия».
Участники дискуссии не замедлили высказать свою точку зрения об Украине и ее руководстве, часто весьма негативную. Содействует ли эта публикация развитию нормальных отношений между двумя родственными народами?

«20 ноября 2009 в 13:55
Здравствуйте!
Приглашаем Вас в социальную сеть Гайдпарк, обсудить публикацию Мы ненавидим собственное прошлое, потому и настоящего у нас нет?»
В публикации было сказано: «Главный источник ненависти - правящая бюрократия. Для нее память о Советском Союзе - обличение ее кромешного безделья и тотального воровства. Ведь самые масштабные аферы советского времени, как можно понять, ничто рядом не то что с приватизацией, но и просто с повседневным «исполнением бюджета» России».
Как Вы думаете, помогает ли это поддержанию социального мира внутри страны?»

«23 ноября 2009 в 13:00
Здравствуйте!
Приглашаем Вас в социальную сеть Гайдпарк, обсудить публикацию Русские есть, или это – фантастика?»
В публикации было сказано: «Русских не существует. В самом деле, в последнее время стало модно преподносить как данность, как аксиому это утверждение - русских не существует как нации. Все эти 120 миллионов человек, называющих себя русскими - они не русские совсем. Кто угодно - угро-финны, татаро-монголы, марсиане, только не русские».
Подобные утверждения действуют на некоторые, особенно молодежные движения, как красная тряпка на быка!

«24 ноября 2009 в 0:02
Здравствуйте!
Приглашаем Вас в социальную сеть Гайдпарк, обсудить публикацию Машина геноцида русских. Взгляд технолога».
Автор утверждает: «На русских обрушился не отдельный вид или тип геноцида, а целая совокупность геноцидов, сплетенных в единую сеть.
Сейчас объясню. Есть такая форма геноцида, как прямое физическое убийство - ножом, палкой, пулей, бомбой, пожаром и т.п. Этот геноцид называют физическим - т.е. технологически основанным на законах физики. Против русских такой геноцид применялся и применяется, но только там, где это можно сделать в относительной безопасности для убийц. Напомню о Баку 1990 года, где русских вырезали не меньше, чем армян, о чем преступно молчат СМИ. Напомню, что в Грузии из 30 русских сел осталось сегодня только пять. Совсем уж хрестоматийно - резня русских в Чечне при людоеде Дудаеве, вообще обстановка на Северном Кавказе, где убийства русских семьями практикуются много лет. Сопутствующие этому явлению явления - геноциды сербов и армян, производившиеся в одно время с геноцидом русских, одними политическими силами и с одной целью. Напомню также, что Кондопога дала в итоге только русские трупы, иначе говоря, речь там идет о том, что пришельцы резали русских, а отнюдь не наоборот, как нам пытаются внушить». Ну, и так далее.
Что это по-вашему, как не разжигание национальной розни?
А вот какие сообщения в блогах эта социальная сеть считает «самыми интересными». Перечислю одни названия:
«Горцы выложили слово «Кавказ» из тел солдат-славян». «Япония назвала Россию «незаконным оккупантом» на Южных Курилах». «Устав российского хамства», «Россия не может без идолов».
Впрочем, из последнего приведу одну, выбранную наугад цитату:
«Россия не может без идолов. Нам в общем пох*й кому поклоняться, лишь бы ничего не делать и что бы с голоду не спухнуть, т.е. божок таки должен что то давать. При столь низких исходных запросах черни, формулирующихся в потребности трёх Б - барак, баланда, бухло, на роль божка может пойти хоть резной пень-буратино из леса, хоть тупой депутатский пень из деревни в джипе. Главное, что бы ничего не делать, никуда не идти, ничего не предпринимать, я на всё согласен, меня всё устраивает, я люблю россию и всё такое, не трогайте меня.
Не удивительно, что на всём протяжении жизнеописания этой убогой страны её ебали без вазелина и разворовывали все проходимцы и упыри, которых только свет видывал, от тиранов до лжецарей, от ебанутых попов до кукурузников, от конченных циррозных алкашей до вялых трибунных пи*доболов».
Приглашение 25 ноября переполнило чашу моего терпения:
«25 ноября 2009 в 15:20
Здравствуйте!
Приглашаем Вас в социальную сеть Гайдпарк, обсудить публикацию Русские - жестокое быдло, или аргументы чеченской русофобии».
И я ответил: "Задачей Гайдпарка является возбудить ненависть между народами. На это ясно указывает характер помещаемых им материалов. Не надо поддаваться на провокации! Бойкот Гайдпарку!"
В ответ немедленно Гайдпарк отправил в мой адрес два письма. Первое:
«Здравствуйте!
Ваш аккаунт derelict был заблокирован на Гайдпарке на 1 сутки за оскорбление других посетителей, людей или организаций.
С уважением, команда Гайдпарка
Гайдпарк - социальная сеть».
И второе:
«Здравствуйте!
Ваш комментарий:
"Задачей Гайдпарка является возбудить ненависть между народами. На это ясно указывает характер помещаемых им материалов. Не надо поддаваться на провокации! Бойкот Гайдпарку!", размещенный 25.11.2009 в 22:31 к записи «Русские - жестокое быдло, или аргументы чеченской русофобии» был удален модератором Гайдпарка за нарушение следующих Правил комментирования:
"Безусловно запрещается оскорблять в комментариях других посетителей, людей и организации. Оскорблен я – не повод для обсуждения и не элемент дискуссии. Высказывайтесь по сути обсуждаемой статьи, а не личностей, ее комментирующих или в ней упомянутых».
Скажите, каких посетителей, людей и организации я оскорбил? И может ли считаться оскорблением мое мнение о характере действий Гайдпарка? Кстати, юридически Гайдпарк не является организацией.
Делайте выводы сами.

4. Ошибка Ренненкапфа.
Притвиц видел, что ему грозило. Настойчивое русское преследование через взломанный германский центр могло продолжаться до самого Инстербургского промежутка, раскалывая 8-ю армию и отбрасывая корпус Франсуа на север, под прикрытие кенигсбергского укрепленного района, против чего особенно предупреждал генеральный штаб. Для того чтобы спасти 8-ю армию и не дать разделить ее, Притвиц в качестве единственного выхода решил отступить за Вислу. Мольтке сказал ему: «Не давайте расколоть армию. Не уходите с Вислы, но в крайнем случае можете оставить район к востоку от нее». Притвиц решил, что крайний случай наступил, особенно после разговора по телефону с Макензеном, который описал панику, охватившую его войска.
Вечером 20 августа Притвиц позвонил Франсуа и сообщил ему, что, несмотря на успех на его участке, армия должна отступить за Вислу. Франсуа начал протестовать, утверждая, что из-за своих собственных потерь русские не смогут осуществить энергичное преследование, прося Притвица передумать.
Когда улеглась суматоха, настало время удивляться: русские не преследовали. В русском штабе Ренненкампф отдал приказ начать преследование между 3 и 4 часами дня, но, получив донесение о том, что отход Макензена прикрывает тяжелая артиллерия, отменил приказ. Он не знал точно, насколько был ослаблен германский центр, и поэтому ждал. Когда совершенно измученный штабной офицер попросил разрешения пойти спать, он ответил, что тот может лечь не раздеваясь. Через час Ренненкампф разбудил его и сказал: «Теперь можете раздеться, противник отступает». Эти слова долго цитировались военными как анекдот! Когда противник отступает, его нужно преследовать, а не спать. Остановка Ренненкампфа вызвала бурю осуждений, не исключая и ссылок на его немецкое происхождение и прямых обвинений в предательстве.
Действия Франсуа могли иметь и иной исход. Этот сверхинициативный генерал сорвал план немецкой обороны и не погубил свои войска лишь потому, что русское командование не умело воспользоваться в Восточной Пруссии ошибками немцев. Ренненкампф не смог заставить себя броситься за бегущим врагом и вырвать окончательную победу. Его тыл работал плохо, наступать дальше значило окончательно оторваться от него. Преследуя, он бы удлинял пути подвоза на вражеской территории, в то время как противник, отступая, сокращал свои. Он не мог воспользоваться германской железной дорогой, не захватив немецкого подвижного состава, и у него не было железнодорожных бригад, чтобы обслуживать движение. Его обоз был в хаотичном состоянии после нападения германской кавалерии; его собственная кавалерия правого фланга действовала плохо, он потерял почти дивизию. Поэтому он решил оставаться на месте.
Вечер был жарким. Заместитель начальника оперативного отдела 8-й армии полковник Хоффман стоял у дома, в котором разместился штаб, обсуждая прошедший бой и перспективы на следующий день со своим непосредственным начальником генерал-майором Грюнертом, вместе с которым он надеялся управлять более слабыми Притвицем и Вальдерзее. Как раз в этот момент им было доставлено донесение от генерала Шольца, командира XX корпуса. Он сообщал, что огромная русская армия перешла границу силами IV и V корпусов и наступает на фронте шириной 80—90 километров. Хофф-ман со своей обычной манерой, когда никто не мог понять, говорит он серьезно или шутит, предложил «скрыть» донесение от Притвица и Вальдерзее, которые, по его мнению, «не могли управлять своими нервами». В этот момент Притвиц и Вальдерзее вышли из дома, и по их лицам можно было узнать, что они, также прочли донесение. Притвиц предложил всем войти в дом и провести совещание. «Господа, — сказал он, — если мы будем продолжать действовать против Виленской армии, Варшавская армия выйдет к нам в тыл и отрежет от Вислы. Мы должны оторваться от Виленской армии и отступить за Вислу». Он не говорил «к Висле», а «за Вислу».
Хоффман и Грюнерт немедленно возразили, утверждая, что можно закончить бой с Виленской армией за два или три дня и все еще иметь время, чтобы встретить опасность с юга, а до этого корпус Шольца «как-нибудь сам справится».
Притвиц резко оборвал его. Решения принимал он и Вальдерзее. Он настаивал на том., что угроза со стороны южной русской армии была слишком велика, Хоффман должен отдать необходимые распоряжения об отходе за Вислу. Хоффман ответил, что левый фланг южной армии был уже ближе к Висле, чем немцы, и при помощи карты продемонстрировал, что отступление стало невозможным. Притвиц выслал всех из комнаты и позвонил по телефону в генеральный штаб в Кобленц, сообщил о своем решении отступить к Висле, добавив, что он сомневается, удастся ли ему удержать реку без подкреплений.
Мольтке был поражен. Нельзя было ставить этого толстого идиота во главе 8-й армии. Отдать Восточную Пруссию означало потерять самый ценный зерновой и мясомолочный район. Хуже того, если русские форсируют Вислу, они будут угрожать не только Берлину, но и австрийскому флангу, и даже Вене. Подкрепления! Откуда он мог взять подкрепления, кроме как с Западного фронта, где все войска, вплоть до последнего солдата введены в действие. Снятие войск с Западного фронта теперь означало бы проигрыш кампании против Франции. Мольтке приказал своему штабу выяснить истинное положение вещей в результате прямых бесед с Франсуа, Макензеном и другими командирами корпусов.
Тем временем в штабе 8-й армии Хоффман и Грюнерт пытались убедить Вальдерзее, что отступление не выход из положения. Наоборот, Хоффман предлагал маневр, посредством которого 8-я армия, используя внутренние коммуникации и железные дороги, могла бы встретить обе русские армии и, если ситуация сложится так, как он предполагает, обрушить все свои силы на одну из них.
Он рассчитывал, если армия Реннекампфа не начнет преследования на следующий день, а он полагал, что не начнет, вывести корпус Франсуа и доставить его окружным путем по железной дороге на юг для усиления XX корпуса Шольца. Франсуа должен занять рубеж на его правом фланге, напротив левого крыла Самсонова, находящегося ближе всего к Висле и поэтому представлявшего наибольшую угрозу. Дивизия генерала фон Моргена, которая не участвовала в бою под Гумбиненом, также может быть отправлена в поддержку Шольцу, но другой дорогой. Доставка войск со всем их вооружением, запасами, лошадьми и боеприпасами, составление поездов, погрузка на станциях, заполненных беженцами, перевод поездов с одной ветки на другую — все это будет сложным делом, но Хоффман был уверен, что германская железнодорожная система, над которой поработало столько умных голов, справится с задачей.
Пока будет производиться эта переброска, отступление корпусов Макензена и фон Белова должно производиться в южном направлении в течение еще одного двухдневного марша, чтобы, окончательно оторвавшись от противника, они находились километров на 50 ближе к южному фронту. Отсюда, если все пойдет хорошо, они пройдут кратчайшим маршрутом и займут позиции на левом крыле Шольца, которого они достигнут вскоре после того, как Франсуа прибудет на правое. Таким образом, вся армия в составе четырех с половиной корпусов будет на месте, чтобы встретить южную армию русских. Кавалерия и резервы из Кенигсберга будут оставлены в качестве заслона перед армией Ренненкампфа.
Успех этого маневра зависел от одного условия: если армия Ренненкампфа не двинется дальше. Хоффман был уверен, что тот останется на месте день или больше, чтобы дать войскам отдых, переформироваться и наладить линии снабжения. Его уверенность базировалась не на каком-то мистическом озарении или сверхъестественном предвидении, а просто на уверенности, что Ренненкампф остановился по естественным причинам. Во всяком случае, корпуса Макензена и фон Белова не тронутся с места в течение еще двух или трех дней. К этому времени будут ясны при помощи перехваченных радиосообщений намерения Ренненкампфа.
Таковы были доводы Хоффмана, и они убедили Вальдерзее. Каким образом Вальдерзее уговорил Притвица или просто разрешил Хоффману подготовить необходимые приказы без одобрения Притвица — мы не знаем. Поскольку штаб не знал, что Притвиц тем временем доложил генеральному штабу о своем намерении отступить к Висле, никто не побеспокоился известить верховное командование о том, что от идеи отступления отказались.
На следующее утро два офицера из штаба Мольтке, с трудом дозвонившись по полевым телефонам, переговорили с каждым командиром корпуса, от которых они узнали, что положение было серьезным, но что решение об отступлении все же преждевременно. Поскольку Притвиц хотел отступать, Мольтке решил заменить его. В то время как он обсуждал этот вопрос со своим заместителем фон Штейном, полковник Хоффман наслаждался приятным чувством своей правоты. Разведка доложила, что в армии Ренненкампфа все спокойно: «они совсем не преследуют нас».
Немедленно был отдан приказ о перемещении I корпуса Франсуа на юг. Франсуа, по его собственным словам, был весь во власти эмоций и даже всплакнул, покидая Гумбинен. Разрешивший все-таки этот маневр Притвиц сразу же пожалел о сделанном. В тот же вечер он позвонил в генеральный штаб и снова сообщил фон Штейну и Мольтке, что предложение его штаба выступить против Варшавской армии было «невозможным, слишком смелым». Он заявил, что у него нет гарантии удержать Вислу со своей «горсткой людей». Он должен иметь подкрепление. Это и решило вопрос о его снятии.

* * *

Не жди, что поймут и поверят
в рискованный твой разговор,
а жди, что найдут и проверят,
и вынесут свой приговор.

Полжизни бездомным бродягой
в чужих городах проживешь,
с какой-то нелепой бравадой
и горя, и муки хлебнешь.

Чтоб снова за горло не взяли,
от мест обжитых убежишь,
то в полупустом кинозале,
то в дымной пивнушке сидишь.

Поставив у вешалки вещи,
к чужому застолью примкнешь.
Гитару измучив, весь вечер,
гостей развлекая, поешь.

Унылое это застолье
припомнишь потом со стыдом,
но в той же мучительной роли
окажешься снова потом.

С тоскою в случайные лица
наутро глядишь тяжело:
гостиница или больница?
Куда тебя - черт – занесло?

Полжизни - ни мало, ни много!
Но только начнешь привыкать,
проклятая эта дорога
погонит куда-то опять.

Но будь благодарен за долю:
в лучах заходящего дня
пройти по сожженному полю
пылающей искрой огня!

3. Сражение под Гумбиненом.
Германия справедливо полагала, что русским войскам потребуется больше времени для перехода к наступлению. Она не рассчитывала, что Россия вторгнется в Восточную Пруссию без обозов и полной экипировки. Поэтому Германия оставила в Восточной Пруссии только минимальные силы для обороны. Находившаяся там 8-я армия, состоявшая из четырех с половиной корпусов, кавалерийской дивизии, гарнизона Кенигсберга и нескольких территориальных бригад, по количеству солдат была приблизительно равна одной из русских армий. Однако по огневой мощности две германские дивизии были равны трем русским.
Приказ начальника немецкого генерального штаба генерал-полковника Хельмута Йоганна Людвига фон Мольтке (Младшего) гласил, что 8-я армия должна защищать Восточную и Западную Пруссию, но не вступать в бой с превосходящими силами, а отходить в укрепленный район Кенигсберга или вообще оставить Восточную Пруссию. Мольтке рассчитывал до завершения русской мобилизации, пройдя через Бельгию, нанести поражение Франции, а затем обрушиться всей мощью на Россию.
Командующий 8-й армией генерал-лейтенант фон Притвиц унд Гаффрон был придворным фаворитом, сделавшим быструю карьеру из-за умения привлечь внимание кайзера за столом, рассказывая смешные истории и пикантные слухи. Очень тучный, высокомерный, безжалостный и самовлюбленный, он был германским вариантом Фальстафа. Прозванный «толстяком», Притвиц не имел интеллектуальных или военных интересов и никогда не делал лишних движений, если мог избежать их. Мольтке считал его неподходящим для занимаемой должности, и в течение нескольких лет безуспешно пытался заменить. Но связи Притвица служили ему надежной защитой. Единственное, что смог сделать Мольтке, это назначить своего ставленника, графа фон Вальдерзее, начальником штаба 8-й армии.
Беспокойство за Восточную Пруссию пробудилось у немцев в самый последний момент, когда 15 августа Япония встала на сторону союзников, что освободило большое количество русских войск. У Японии были собственные интересы в европейской войне. Она намеревалась воспользоваться ею, чтобы получить контроль над Китаем.
С самого начала генералу фон Притвицу пришлось трудно с командиром 1-го корпуса генералом фон Франсуа, светлоглазым потомком гугенотов. 1-й корпус был сформирован из уроженцев Восточной Пруссии, а его командир, решительно настроенный не допустить ни одного русского солдата на прусскую землю, угрожал нарушить стратегию 8-й армии, выдвигаясь слишком вперед.
Штаб 8-й армии знал, что Ренненкампф начнет наступление первым, и намеревался дать ему бой в районе Гумбинена, приблизительно в 40 километрах от русской границы, до того как русские войска выйдут к Инстербургскому промежутку. Три с половиной корпуса, включая корпус Франсуа, и кавалерийская дивизия были высланы навстречу им, а четвертый корпус был направлен на юго-восток, чтобы встретить армию Самсонова.
16 августа штаб 8-й армии выдвинулся вперед, в Бартенштейн, поближе к Инстербургу. Тут обнаружилось, что Франсуа уже прошел Гумбинен. Он решил начать наступление сразу же, в то время как план Притвица заключался в том, чтобы дать армии Ренненкампфа возможность углубиться максимально на запад во время его двухдневного марша: чем дальше она оторвется от своей базы снабжения, тем будет уязвимее. Притвиц не хотел, чтобы продвижение Ренненкампфа было приостановлено, наоборот нужно было, чтобы русские достигли Гумбинена как можно скорее, тогда у немцев будет время справиться с одной армией до подхода Самсонова.
Продвижение Франсуа дальше Гумбинена, в котором он разместил свой штаб 16 августа, угрожало тем, что придется за ним подтягивать всю 8-ю армию, чтобы прикрыть его фланги, растянувшись тем самым более своих возможностей. 16-го числа Притвиц приказал Франсуа остановиться.
Тот энергично возражал по телефону, доказывая, что чем ближе к России он встретит противника, тем меньше опасности для германской территории. Притвиц отвечал, что жертва частью Восточной Пруссии неизбежна, и направил письменный приказ, напомнив Франсуа, что «единоначальником» является только он, и снова запретил дальнейшее продвижение. Франсуа игнорировал приказ. В час дня 17 августа Притвиц получил от Франсуа донесение, что он уже вступил в соприкосновение с противником в Сталюпенене, в 32 километрах от Гумбинена, и только 8 — от русской границы.
В то утро, когда армия Ренненкампфа пересекла границу, ее 3-й корпус, находящийся в центре отнюдь не по плану, а из-за отсутствия координации, начал движение на несколько часов раньше остальных двух. Обнаружив силы Франсуа у Сталюпенена, русские начали атаку. Бой развернулся в нескольких километрах к востоку от города. Генерал фон Франсуа и штаб наблюдали за его ходом с колокольни городской церкви, когда «в самом разгаре нервного напряжения» неожиданно зазвонил церковный колокол, стереотруба закачалась на треноге, а взбешенные офицеры обрушили град тевтонских ругательств на несчастного члена городского совета, посчитавшего своим долгом предупредить жителей о приближении русских.
Не меньший гнев бушевал в штабе 8-й армии после получения донесения от Франсуа. По телефону и телеграфу ему было приказано приостановить боевые действия, к нему выехал генерал-майор, чтобы лично подтвердить приказ. Карабкаясь по лестнице на колокольню и находясь не в меньшем возмущении, которое только что царило здесь, он закричал генералу Франсуа: «Командующий приказывает немедленно прекратить бой и отступить к Гумбинену!» Взбешенный тоном и манерой обращения, Франсуа ответил: «Сообщите генералу фон Притвицу, что генерал фон Франсуа прекратит бой когда разобьет русских!»
Тем временем, с правого фланга была послана германская бригада с пятью артиллерийскими батареями, чтобы атаковать русских с тыла. Из-за преждевременного наступления 3-го русского корпуса, особенно его 27-й дивизии, которая вела бой у Сталюпенена, между ней и соседним корпусом образовался разрыв слева, не защищенный от германского нападения. Полк, на который обрушились немцы, дрогнул и побежал, заставив отступить и 27-ю дивизию, оставившую немцам 3 тысячи пленных. Хотя армия Ренненкампфа вышла на назначенный рубеж в тот же день, 27-ю дивизию пришлось отвести к границе на переформирование, задержав наступление на целый день.
О развитии событий русское командование получало информацию … из зарубежных газет! 19 августа из Петербурга запросили штаб 1-й армии: «Агентство Вольфа телеграфирует в Копенгаген 5 (18) августа, что командир 1-го германского корпуса доносит об одержанной корпусом 4 августа победе у Сталюпенена, причем захвачено будто бы свыше 3000 пленных, прошу телеграфировать для доклада военному министру, имеет ли это сообщение хоть какое-нибудь основание». 20 августа штаб 1-й армии ответил: «4 (17) августа на фронте Будвейген, Иогельн армия имела короткий частичный неуспех вследствие внезапного флангового огня, открытого противником из пулеметов на бронированных автомобилях по частям 27-й дивизии. Дивизия отошла на фронт Ромейки, Капсозде и при отходе потеряла значительное число раненых, которые, по-видимому, были взяты в плен. Полагаю, что этот случай послужил командиру 1-го германского корпуса основанием считать себя победителем в бою под Сталюпененом, из которого он отступил в ночь, оставив там раненых своих и наших, а также большие интендантские запасы. 25-я дивизия, сражавшаяся правей 27-й, в этом же бою не только не отошла, но взяла с боем 7 полевых орудий, 2 пулемета и 12 зарядных ящиков».
Сияя от победы, Франсуа, эвакуировав Сталюпенен, отступил ночью к Гумбинену, убежденный в преимуществах неповиновения.
Несмотря на задержку, армия Ренненкампфа возобновила наступление. Но уже 19 августа она начала страдать из-за недостатков снабжения. Находясь всего лишь на расстоянии 15 километров от своей границы, командиры корпусов начали докладывать о том, что запасы не поступают и что они не могут связаться друг с другом и со штабом армии. А перед ними дороги были забиты стадами коров и овец, угоняемыми уходящим населением.
Бегство жителей и отступление корпуса Франсуа заставили Ренненкампфа и его начальника, командующего Северо-восточным фронтом генерала Жилинского, поверить, что немцы эвакуируют Восточную Пруссию. Это не устраивало русских, поскольку если германская армия так быстро отступит, она избежит уничтожения. Поэтому 20-го числа Ренненкампф приказал остановиться, но не из-за собственных трудностей, а для того, чтобы вовлечь противника в сражение, предоставив тем самым 2-й армии Самсонова возможность подтянуться для решительного удара по германскому тылу.
Генерала Франсуа не нужно было уговаривать. Ощущая запах боя, он 19 августа телефонировал фон Притвицу в штаб 8-й армии, требуя разрешить ему контратаковать вместо отступления. Это блестящая возможность, настаивал он, поскольку русское наступление было не равномерным и не настойчивым. Он чувствительно описал бегство жителей и страстно восставал против позорного оставления прусской земли ненавистным славянам.
Притвиц колебался. Намереваясь дать бой за Гумбиненом, 8-я армия хорошо подготовила позиции вдоль реки Ангерапп. Но слишком раннее выступление фон Франсуа изменило план, и теперь его корпус находился в 15 километрах к востоку от Гумбинена. Позволить ему атаковать означало принять бой далеко от позиций на Ангераппе, заставить два с половиной корпуса подтянуться к нему, отойдя еще дальше от корпуса, высланного, чтобы следить за армией Самсонова с юга, лишив этот корпус поддержки, которой он мог потребовать в любое время.
С другой стороны, вид германской армии, отступавшей без серьезного сражения, пусть даже только на тридцать километров и на виду у испуганного населения, был нетерпим. Решение еще более усложнилось, когда немцы перехватили приказ Ренненкампфа остановиться. Приказ был отдан русским командирам корпусов по радио с применением простого кода, который германский профессор математики, призванный на войну и служивший в штабе 8-й армии в качестве криптографа, без труда расшифровал.
Возник вопрос: надолго ли остановился Ренненкампф? Сроки, в которые немцы могли свободно сражаться с одной русской армией в отсутствие другой, истекали. К этому вечеру три из шести дней, бывших в запасе, уже прошли. Если немцы будут ждать Ренненкампфа на реке Ангерапп, они могут оказаться сразу между двумя армиями. Как раз в этот момент было получено сообщение, извещавшее, что армия Самсонова перешла границу.
Либо немцы должны сразу же двинуться на Ренненкампфа, отказавшись от своих подготовленных позиций на Ангераппе, либо оторваться от Ренненкампфа и повернуться против Самсонова. Притвиц и его штаб остановились на первом решении и приказали Франсуа атаковать на следующее утро, 20 августа. Единственная сложность заключалась в том, что остальные два с половиной корпуса, послушно ожидавшие на реке Ангераппе, не могли действовать одновременно с ним.
Перед рассветом тяжелая артиллерия Франсуа открыла огонь, застав русских врасплох. Обстрел продолжался полчаса. В 4 часа утра его пехота двинулась вперед, плохо различимая в предрассветных сумерках, пока не вышла на расстояние ружейного выстрела от русских позиций. С наступлением утра бой разгорался как огонь, постепенно охватывавший хворост. Русские батареи открыли огонь по приближавшимся серым цепям, и неожиданно белая дорога, лежавшая на их пути, стала серой от покрывших ее трупов. Поднялась вторая серая волна, приблизилась. Русские уже могли различить остроконечные шлемы. Снова ударили батареи, снова волна легла и снова поднялась следующая. Русские пушки, боезапас которых исчислялся по 224 выстрела на день, вели огонь, требовавший 440 снарядов в день. В небе появился самолет с черными крестами и начал бомбить русские батареи. Серые волны продолжали наступать. Они уже были на расстоянии 500 метров, когда русские пушки вдруг замолчали. Кончились снаряды.
Две дивизии Франсуа отрезали 28-ю дивизию русских, которая понесла 60% потерь, и стала небоеспособной. Кавалерия Франсуа с тремя батареями на конной тяге, далеко обойдя русский край и не встречая сопротивления кавалерии противника, не имевшей артиллерии, атаковала русский обоз.
Таковы были успехи корпуса, действовавшего против правого фланга Ренненкампфа, но в центре и на левом фланге положение было совсем другим. Здесь, предупрежденные звуками артиллерийской подготовки корпуса Франсуа, русские были готовы к сражению, которое развернулось на 50-километровом фронте.
В центре 17-й германский корпус не вышел на рубеж наступления до 8 часов утра, отстав от Франсуа на четыре часа, а на правом германском фланге резервный корпус появился только в полдень. 17-м корпусом командовал генерал Август фон Макензен, еще один из тех генералов, которые участвовали в войне 1870 года и теперь были в возрасте 65 или старше.
Резервным корпусом командовал генерал Отто фон Белов. Вечером 19-го числа, когда был получен неожиданный приказ присоединиться к Франсуа и начать наступление за Гумбиненом на следующее утро, он находился за Ангераппом. Поспешно собрав свои части, Макензен ночью перешел реку и оказался среди беженцев, телег и скота, двигавшихся по дорогам. Пока войска построились в боевые порядки и подошли достаточно близко, чтобы начать бой, преимущества неожиданного нападения были утеряны, и русские открыли огонь первыми.
Результат артиллерийского обстрела ужасен для тех, кто оказывается под огнем. В этом редком в 1914 году случае под огнем оказались германские войска. Пехота была прижата к земле и лежала, не смея поднять голову, рвались патронные и снарядные ящики, носились обезумевшие лошади. Во второй половине дня 35-я дивизия дрогнула. Одна рота бросила оружие и побежала, за ней вторая, паника охватила целый полк, потом его соседей. Вскоре по полям и дорогам в тыл бежали батальоны. Офицеры дивизии, штаба и сам Макензен бросились к ним наперерез в автомобилях, пытаясь остановить бегущих. Тщетно. Они остановились только через 20 километров.
Находившийся справа от Макензена резервный корпус фон Белова не мог помочь соседу, потому что вышел еще позднее, а когда достиг назначенного рубежа у Гольдапа на краю Роминтенского леса, он сразу же был атакован русскими. Отступление корпуса Макензена открыло левый фланг Белова. Это также заставило его отойти, чтобы прикрыть отступление Макензена и защитить себя. 3-я резервная дивизия под командованием генерала фон Моргена выступила с рубежа реки Анграпп последней и прибыла только к вечеру, когда все уже было кончено. И хотя немцы отступили в порядке, а русские понесли тяжелые потери от корпуса Франсуа, сражение под Гумбиненом в целом было победой русских.

2. Продвижение без боя.
На рассвете 12 августа передовой отряд 1-й армии генерала Ренненкампфа, состоявший из кавалерийской дивизии генерала Гурко и поддерживаемый пехотной дивизией, вступил на территорию Восточной Пруссии. Из приграничных сел люди ушли еще до прихода войск. Стреляя на скаку, русские ворвались в город Маргграбов, в пяти километрах от границы и обнаружили, что он покинут германскими войсками. Магазины были закрыты, но жители выглядывали из-за ставень.
Столбы черного дыма поднимались там, куда двигались войска. Горели кучи соломы, подожженные жителями, чтобы показать направление движения русских войск. На вершинах холмов были построены деревянные наблюдательные вышки. Местным мальчишкам от 12 до 14 лет были выданы велосипеды, чтобы они служили посыльными. Германские солдаты, оставленные в качестве разведчиков, были одеты в крестьянскую и женскую одежду. Кое-кто был разоблачен, но большинство не было поймано, ибо, как заметил генерал Гурко, «нельзя же задирать юбки каждой женщине в Восточной Пруссии».
Получив донесения генерала Гурко об оставленном городе и бегущем населении, генерал Ренненкампф сделал вывод, что немцы не планируют серьезного сопротивления и решил продвинуться как можно дальше на запад, не заботясь о снабжении. Худощавый, с хорошей выправкой и закрученными вверх усами, Ренненкампф во время боксерского восстания, русско-японской войны и карательной экспедиции в Чите, где он безжалостно расправлялся с революционерами, заслужил репутацию смелого и решительного офицера. Его военная карьера несколько пострадала из-за германского происхождения и каких-то темных дел, которые, по словам генерала Гурко, «значительно подорвали его репутацию».
Не обращая внимания на предостережения командующего Северо-западным фронтом генерала Жилинского, поспешно сформировав три армейских корпуса и пять с половиной кавалерийских дивизий, Ренненкампф 17 августа двинул вперед свои основные силы. Его 1-я армия, насчитывавшая около 200 тысяч человек, пересекла границу на 55-километровом фронте, разделенном Роминтенским лесом. Целью наступления был Инстербургский промежуток, находящийся в 60 километрах от границы, на расстоянии трехдневного марша. Он представлял собой 50-километровое открытое пространство, лежащее между укрепленным кенигсбергским районом с севера и Мазурскими озерами с юга.
Это была земля маленьких деревень и больших ферм с неогороженными полями и широкими перспективами, открывавшимися с небольших холмов. Сюда должна была прийти 1-я армия и, войдя в соприкосновение с германскими главными силами, дожидаться 2-й армии генерала Самсонова, который, обойдя озера с юга, должен был нанести решающий удар по германскому флангу и тылу. Обе русские армии должны были соединиться в районе Алленштейна.
Армия Самсонова вышла к границе на два дня позже Ренненкампфа. Ее маршрут проходил по песчаным дорогам и глухомани с лесами и болотами, лишенной населения, если не считать нескольких мелких польских деревень. Самсонов не знал этой местности. Срочно покинув Кавказ, где находился на лечении, он не успел даже познакомиться ни со своим штабом, ни с командирами корпусов. Самсонов участвовал в турецкой кампании 1877 года, в 43 года он уже был генералом, командовал кавалерийской дивизией в русско-японской войне, а с 1909 года являлся губернатором Туркестана.
Проведенная до наступления русским генеральным штабом игра показала, что 1-я армия выступала преждевременно и это может привести к поражению. Учитывая, что Ренненкампф выступал на два дня раньше, а Самсонову на марш требовалось четыре дня, германским войскам в течение шести дней должна была противостоять только одна русская армия. Но ни великий князь, ни начальник штаба верховного главнокомандующего генерал Янушкевич, ни Жилинский не сделали ничего, чтобы изменить график.
Из-за другой ширины колеи русские войска не могли использовать свой железнодорожный транспорт, чтобы воспользоваться сетью железных дорог в Восточной Пруссии. Продвижение совершалось походным маршем. Все больше углубляясь в Восточную Пруссию, русские армии оставили в тылу свои еще не укомплектованные гужевые обозы. Через неделю стал ощущаться недостаток продовольствия и фуража. Через месяц – нехватка патронов и снарядов.
Русская армия рассчитывала воспользоваться германскими линиями связи. Но они оказались разрушенными, а проводов, необходимых для прокладывания своих собственных линий связи, русские войска с собой не захватили. Поэтому они были вынуждены использовать радиосвязь, посылая сообщения открытым текстом из-за того, что в дивизионных штабах не было кодов и шифровальщиков.
Не хватало самолетов для проведения воздушной разведки и артиллерийского наблюдения, поскольку почти все они были отправлены на австрийский фронт. При виде самолета, русские солдаты открывали по нему огонь, убежденные в том, что летающая машина может быть только германской.