Помню первый свой веселый Роджер,
поднятый на грязном корабле
королевы Англии.
На пейджер
СМС не получил я, но в столе
капитана был стакан да виски
и большая карта, к островам,
где был клад.
Я вспомнил вдруг две миски
у судьи в руках
и наугад
выбрал ту, в которой были деньги,
чтоб обед на веки оплатить
вместе с ужином. Я не роптал и серьги
не носил в ушах. Меня убить
Может каждый, выстрелив мне в спину
иль в лицо, а может быть во сне
я однажды этот мир покину
и никто не вспомнит обо мне.

Был пират и Бог с ним!
Сгинул в море!
Вне закона пребывает пол страны.
Моя жена, урод - со мною в ссоре,
так как я зеленые штаны
наместо красных,
установленных законом
одеваю и стреляю только в тех,
кто не читает "Труд" и самогоном
не воняет...
Боже мой, я грех
не вершил, поднял лишь флаг, который
не отмечен был в закон страны,
где я выжил молча.
Сон свой новый
плюнул я во след большой волны,
окрестившей нас в просторах моря.
Красный Роджер был, был красный - да!
Не нашел я клад и выпью с горя!
Сново в мрак летит моя звезда.
Бог бы с ней - найдем ее в овраге,
Когда-нибудь, я сено покошу.
А коль убьют, то вас на красном флаге
разместить свой череп попрошу.

Ты сегодня на ветру волосы чесала.
Говорила о любви, словно не узнала
ты её в моих глазах
и в цветах, что склянку
обмочила впохихах. Видно, спозаранку
ты не поняла, что я не приснился просто.
И не тенью в тишине зримого погоста
за окном я промелькнул.
Запах твой вдыхая,
пил свой кофе, словно гость.
Тишину внимая,
что под гребенем была. В волосах кудрилась.
И пытался не мешать, чтоб не ополчилась
на меня ты, осознав, что не спишь, родная.
Но в открытое окно, ветер залетая,
покапризничал, недав быстро расчесатся.
Два воробушка, в ветвях яблони унятся
не хотели и "чирик" их будил весною
землю, травы, небеса. Я вот был тобою
разбереден... Ну и что?
Ты чесала косы...
Мысли были, но свернул их я в папиросы
и невольно закурил, не спросив ли смею...
Ты не вняла и уже я почти хмелею
от тебя или от них. Может это кофе.
Ну а может это крест, на пустой Голгофе?

Суета неизбежности. Пустота
обреченного времени. Ты не рядом.
Подорожник, ковыль за верстой верста
спотыкаюсь опять на пути, но взглядом
не теряю летящий ко мне из тьмы,
говорящий со мною, меня зовущий
луч звезды. Потому, что однажды мы
танцевали на нем в тишине поющей
и кружились, как лебеди над прудом.
Или это лишь мысли, смятенью вздоря,
колдовали над темой, что мы вдвоем,
обнявшись, дойдем до заветного моря.
И омоемся в волнах от грусти и зла,
чтоб уже не вернутся туда, где блестела
в глазах твоих бледной тоски слеза;
где надежда лишь скромной свечой горела.

Был вечер. С Господом, случайно,
решил я написать стихи...
Нет! Не открыл я жизни тайну
и не признал свои грехи...
Он, просто, сам писать не мог бы
просил всех о себе писать...
И я послушался. Еще бы,
сулил мне все, всегда прощать.
А сам - пиздюк! Не отказался,
ни от свинины, ни - был пост,-
от молока! А я смеялся
и угощал его и в рост,
и в ширину. Я сам такой же,
вот только святость не могу
я проповедовать. Похоже
в своих стихах я так же лгу,
как и в святом писаньи лгали
пророки, падшие в снегу
на перекрестке.
Жаль вам шали
или тулупа... Я могу
их сам придумать и одется.
Не надо сожаленья, нет!
Не Бог позволит нам согрется,
а наших душ глубокий свет.

Волос твоих длинную прядь
губами своими жую.
За окнами капает в кадь
дождевая вода.
Струю
за струей, положив в покос,
ветер втирает в стекло.
Запах твоих волос
вдыхаю в себя зело.
Долго ли так в вдвоем
будем еще сидеть?
Дернула ты плечом
пытаясь улыбкой стереть
паузу тишины.
А я не готов к словам.
Чувство любви и вины,
смешалось, как будто сам
я бился дождем в окно
и ветер меня унес.
Туда, где лишь мне дано
пить запах твоих волос.

Люблю, когда ты рядом и когда
я жду тебя, теряя мыслей нити.
Пусть издали горящая звезда
напомнит мне, что так же Нифертити
смотрела из окна в её глаза
намного раньше, возгорев любовью,
холодной струйкой тихая слеза
ползла щекой и наливалось кровью
или румянцем белое лицо.
Не стыдно мне пересказать всё это.
И утром, выйдя молча на крыльцо
я понимаю тайный смысл рассвета.
И сновидения помогут мне принять,
то, для чего я в этом мире ныне.
Люблю, любим - любовь хочу отдать,
пусть догорит моя звезда в пустыне
над караваном в Мекку, я пойму...
Но не забуду свет её и снова
свои глаза я в небо подниму,
ведь не в любви, а в вере есть основа
того, что движит нами: Я и ты,
два полюса, так мало нас сближает.
Весной и летом я дарю цветы
тебе за то, что память наполняет
мой мозг тобою.
Ты не падшая звезда
и незачем мне говорить тебе, что
надежда не иссякнет, как вода
в пустыне грез.
Ведь чувство наше - вечно!

Я для себя на море вид открыл,
перевалив через хребет Кавказа.
И раньше я бывал здесь: два, три раза.
на пляж батумский босым выходил,
как Робинзон. Но нынче не безлюден
идейный мир и острова здесь нет.
Бутылку пива, рассмотрев на свет
и не найдя в ней писем, в ритме буден
настроюсь и улыбкой щегольской
задену даму. Муж ее, покойник,
летать хотел, залез на подоконник...
Лопатой соскребли на мостовой
то, что осталось.
Траур был два года.
Теперь развеяться приехала она
в объятьях моря. Чувств ее волна
швырнула мне под руку. «Ах, свобода!»
Кудахтала она, сверля зрачком
мой портсигар. «Вы курите? Возьмите».
«Спасибо». А луна была в зените
И каждый, оставаясь при своем
друг друга восприятии, пытался
быть остроумным, сея мягкий тон.
В Приморском парке царствовал бостон.
Ночь молода и я не удержался.
Обнял ее. Отбросив на ходу
бычок. Среди веселых и неспешных,
я, как один из самых грешных,
влюбился в миг у моря на виду.

Не говори со мной о прошлом.
Оно достойно умереть
без комментариев о том что
ты на него должна смотреть,
как на икону.
Мысли тянут
и нет у будущего слов...
Лишь оправдания не вянут
пока на все народ готов...
Готов убить, за миску супа,
готов душить за то, что ты
смотрел на всех сегодня тупо
и не принес с собой цветы
к могиле нового героя...
Его никто не знал, но он
не выходил из рамок строя
и был в законе заключен,
как ты в среде своей квартиры.
Не говори, что я не прав.
Мы любим чистые сортиры,
а в прошлом...
Даже Бог не прав.
Он спарил Еву и Адама
И подарил им Землю, но...
Проклятья прошлого, упрямо
в грядущем нам стучат в окно.

Стоит Володя у вокзала,
на хлеб он просит пять рублей.
Ему старушка их отдала
со скромной пенсии своей.
А сердобольный чужестранец
ему подал их целых сто...
А он - ну вот дает, засранец
нашел еще в своем пальто
определенную валюту
и накупил себе вина.
Сидит теперь на лавке, люто,
рука в порыве взметена,
клянет кого-то. Рядом кепка.
Народ бы слушал старика,
когда бы он держался крепко
и речь толкал с броневика.

Когда мне подарили этот мир,
я в нем нашел не только свет и слезы.
На суету дворов и грусть квартир.
Лилось вино. За тенью каждой розы
я видел женщину. Писал стихи и пел.
Надежды растворялись словно звезды
в пространстве ночи. Но, не надоел
мне путь к свершению желаний, пусть я годы
истратил зря. Но не напрасен смысл
их породивший. Я не ищу совета.
Судьбой моею движет только мысль.
А Бог – всегда уходит от ответа
и прячется в углу, да по церквям
дурманит баб наказами смиренья.
Я эту жизнь себе придумал сам,
но не хочу жить только для говенья
и раболепствуя в угоду вам иль им.
Пусть беден я: в моей душе богатство.
Я не хочу быть ни героем, ни святым.
В стране Бог и Диявол делят царство
единым помыслом, чтоб разделять народ,
чтоб вечно править их надеждами и страхом.
Когда нибудь мужик в себе найдет
желанье быть пространством, а не прахом.

Вы говорите: миром правит
судьба... Ну да, знаком я с ней.
Она позволит мне оставить
после себя двоих детей...
Только зачем же мне, простите,
дарить вам мертвые цветы?
Вы из души моей примите,
слова, с которыми на "ты"
уже давно я с вами. Это
не наглость: мысль моя проста.
Покуда вертится планета
с любовью, с лаской - пустота
нам не страшна, и одиноким
никто не будет, а цветы
я вижу, глядя на потоки
волос, в которых вы черты
лица скрываете, от взгляда
не моего – смотрите, вот!
Для многих вы: ночей услада.
Меня же к вам душа зовет.
Я не умею быть лукавым,
Вас не прошу мне верить. Вот.
Любовь, которую оставим
после себя мы - не умрет,
как эти ландыши, тюльпаны...
Их ведь срезают на корню.
И только старые каштаны
никто не трогает, в меню
они плоды свои приносят,
но мне не вкусен этот хлеб.
Святые сено не покосят,
а черти говорят: дулеб
был косоглазым, как Иуда
и глупым, так же как Христос...
Пусть мысль приходит неоткуда,
но я лишь вам её принес...

Мій коментар на витяг з книги Михайла Романюка

Сотня УПА "Свободи"

„"Свобода" мав намір перед відходом у рейд відвідати свою наречену. Проте сталася зрада. Зв’язкова "Свободи", яка була перед тим заарештована, не витримала тортур і виказала енкаведистам місце можливої появи сотенного. Скориставшись з такої можливості, оперативники Пониковицького РВ НКДБ-НКВД влаштували там засідку й підготували облаву на цей присілок. Вранці 7 листопада 1945 року, зайшовши до хати господаря Бокси, "Свобода" потрапив у засідку, в якій сиділо п’ять досвідчених енкаведистів. Зрозумівши безвихідність становища, сотенний вирішив прийняти бій і тим самим прикрити відступ своїх побратимів. У цьому несподіваному нерівному бою хорунжий "Свобода" загинув, а стрільцям разом із пораненим "Оріхом" вдалося вирватися з кільця облави.

Жителька села Ясенів, довголітній в’язень сталінських таборів Ганна Думанська, згадуючи про загибель відважного сотенного "Свободи", говорила: "Хату спалили, тіло, над яким позну­щалися, відвезли в Заболотці. І не повстидалися зняти одяг. А на другий день старший стрибок у шкіряній куртці і таких підрайтованих шкірою штанах красувався. Дочку господаря Бокси, Ванду, по-звірськи катували й судили, родину вивезли в Сибір".”

Я являюся внуком Міхаліни Букса (Вериковіч) і Миколи Букса, сином Катерини-Анни Букса їх дочки. Так що добре пам’ятаю, що прізвище на усіх метриках було саме Букса, а не Бокса. Як пише пан Михайло Романюк, виходячи зі спогадів Ганни Думанської. Тим паче, що ця пані може знати про події на хуторі Сади тієї ночі тільки з чуток, чи власних фантазій. Щодо сумнівів, яка власне фамілія була у господаря Букси (Бокси) в мене не виникає похибності ще й тому, що я, свого часу, займався своїм родоводом. Отож, Микола Букса народився в селі Підлипці № 25 18 грудня 1896 року, був сином Петра Букси та Євдокії Музика – внуком Ігната Букси та Анни Левандовської (дочки Базілія Левандовського та Маріанни Соболевської). На початку першої світової війни його призвали в Австро-Угорську армію. По двох тижнях він здався у полон росіянам, чи то пак – москалям, як у нас говорять в Галичині. Був приділений на господарство Яна Верінковіч в селище Охожа під Хелмом. 16 лютого 1919 року в місті Хелм відбувся шлюб між Миколою Букса і Міхаліною Вериковіч. З цього шлюбу взійшли дочки: Софія (Зоська), Ванда, Манька, Станіслава (Сташка), Стефанія (Стефка), Катерина-Анна (Каська) – моя мама народилась 2-го травня, але батько Микола Букса зареєстрував її, як народжену 3-го травня 1935 року; та сини – Петро, Івась та Мар’ян. Дід – Микола Букса дуже любив свою дружину. Бив її так що вона два рази у неї були викидиші. Не народилось двоє хлопців... Мало цього. Він все дивувався, як то? „Довкола ходять хлопці, стріляють москалів, жидів, поляків, а мою курву ніхто ще не прибив?”. Я, просто, сам, з власного досвіду, не маю приємні спогади на ту потвору, котра була моїм дідом!
Щодо сотенного Свободи. Можу сказати, що він в домі моєї бабці Міхаліни бував не рідко. Вона була полячка, але її любили усі: німці, жиди, українці, бессарабці... Тої ночі відбулось трошки не так, як пише пан Михайло Романюк, виводячи свої дослідження тільки на чутках і вигадках очевидців, які все бачили на власні вуха... Далеко за північ 7 листопада 1945 Букса вже був п’яний, бо за столом з ним сиділо п’ятеро енкаведистів у формі УПА, котрі прийшли, як у той час велося, поїсти та випити. Решта енкаведистів розташувались у засідці навколо дому. Сховались добре, бо біля дому були кущі бузку, сад, поруч глибокий яр, стодола хлів, а недалеко ще один менший ярок...
Розмова точилась коло колективізації... Енкаведисти хотіли знати настрій господаря, говорили: ось прийшли більшовики, а ти хазяйнуєш – своє поле, ліс, коні, корови, заберуть усе, а тебе заставлять ходити в колгосп на них робити. Як тобі це буде подобатись? „Та щоб їх шляк трафив!” сказав дідо. В цей час в дім вступив сотенний Свобода і троє стрільців. Один стрілець залишився
на ганку.
Мати розповідала, що спочатку почула дивний звук з вулиці, як би свист і щось впало, потім в домі почалась перестрілка...
Вартового, котрий був на ганку куля трафила в спанок. Він зостав стояти, як стояв, тільки гвинтівка випала йому з рук... Потім почалось. Крики. Пітьма...
А фотографії з голим Свободою і Вандою, моєю тіткою, робили в нас біля стодоли. Кричали: „Ти його сука”. Не знаю чи тітка Ванда була в якомусь зв’язку зі Свободою. Але те що вона носила до ліса їм їдло, це знали в нашій родині усі. Потім тітку побили прикладами так, щоби вона впала на його тіло і били до повної чорноти... Діда за його „Та щоб їх шляк трафив!” взяли також... Сидів довго, до 1956-го року.
Хату, як згадує пані, довголітній в’язень сталінських таборів Ганна Думанська, в цей день не спалили... Видно задовольнились тим що дістали. П’яного Буксу, мертвого Свободу і його курву - Ванду...
Так і було, а чому забули згадати про те, як бандерівці прийшли розстріляти мою родину за те, що дали свої мундири до схрону пану Буксі? Коли би моя мама не виділа, що Букса їх сховав в полові, перед тим як його відтягли більшовики, то усю сім’ю, теперішні герої би перестріляли. Ганьба, таким, як Михайло Романюк. Що пишуть історію так як її писали більшовики! Ганьба! І це не просто слова. Я забороняю писати про подробиці смерті пана сотника Свободи без мого відома! Тому, що вона відбулась в будинку моєї родини, а не у вашому, пане писака Романюк, чи у пані Ганни Думанської...
Шановний Михайло Романюк, трошки думайте перед тим як писати нову пропаганду, а не історію!!! Україні вона не була потрібна ніколи! Вміння писати та диплом про освіту, ще нікому не дає право переписувати історію на свій лад!
За моєю бабусею Міхаліною Вериковіч ( народжена 5 листопаду 1895) -
45 років, Софією (Зоською) 1926 року народження - 24 роки (остарбайтер з 1943 до 1945), була в Бреслау (Вроцлав) бачила особисто Гітлера, Катерина-Анна 2(3) 1935 року – 15 років, Івась (Іван) 1939 року народження 10.5 років, 4 січня 1950 року зі села Ясенів Заболотцівського району Львівської області за рішенням Особливої Наради при МДБ СРСР від 11.011950 року, виселені на спец поселення в Хабаровський край з якого звільнені 30 січня 1956 року.
Ось так, воювали потім самі українці з тими хто ще щось має... Пішли ви на хуй зі своєю Україною! На підставі ст.. 3 Закону Української РСР від 17 квітня 1991 року „Про реабілітацію жертв політичних репресій на Україні” вищевказані особи – РЕАБІЛІТОВАНІ.
Відомості про вилучене і конфісковане майно в архівній справі відсутні. (Ще б пак, самі українці майно розікрали).
Підстава: архівна справа № 10564.
А хто вислав мою бабцю 45 років, мою маму 15 років, мою тітку (24 роки), мого дядька (10 років) у Сибір? Самі українці. Чоловік моєї тітки Станіслави – пан Костишин, його потомки, живуть в Ясенові і в Легніци у Польщі, куди вони втекли в 1952 році.
Ось те, що українські а не російські писаки можуть сказати про той час. Але яловицю, з нашого хліва відвів Ярошевський 4 січня 1950, в ночі, після того, як мою родину відвезли до Львова, у в’язницю на вулиці Чапаєва, щоб потім відвезти в Сибір. Його потомки живуть і тепер в Ясенові, можна рахуються героями... Які герої? На війні бувають тільки злодії і вбивці... Чим гордиться український народ? Чи російський, чи німецький?... Вбивцями? Стидіться!!!
Пора, давно пора гордитись тими хто вміє малювати, співати, чи грати на якомусь інструменті і запалювати усіх до танцю, а не до бою!

Я сам, з польсько-чесько-німецько-українско-татарсько-італьянскької родини... І що? Я менша людина чим якийсь там цитатник Михайло Романюк? Він не науковець – лише місцевий записник пригод і сновидінь. Ганьба йому! Ганьба!!! Коли навіть не вміє написати прізвище моїх пращурів правильно!
Хто з вас знає свій родовід? Той хай себе рахує людиною! Людиною, а не тільки українцем... Ось усе що я хотів сказати.
А пан Михайло Романюк, нехай займеться чимось суттєвим, а не перекривляє факти та ім’я моїх предків. Пане Михайле, чутки, це не історія і не важливо хто її пише: більшовицькі чи націоналістицькі ідеалізатори...
Підписуюсь ім’ям, яким мене знають в інтернеті: Андрей Август Лоэнгрин Кубин, син Іоанна та Катерини-Анни (Букса) Кубін...

Ось вірш, присвячений моїй бабці... Дуже її люблю і пам’ятаю...

Моей бабушке Михалине Верикович

Когда ты начинаешь вспоминать
конец войны, произнося молитвы
и прерываясь вздохом, я опять
жалею, что в исходе этой битвы
не мог участвовать, что вас не оберёг
от красной сволочи, ворвавшейся в деревню
с ожесточением, переступив порог,
ругаясь, грабили всё то, что убежденью
их помогало продвигаться на Берлин.
В два счёта сапоги стащили с брата
ещё живого; увели коней, а сын
«свиньей московскою» назвавший их солдата
застрелен был... Потом, спустилась ночь!
«Освободители» резвились и играли,
делясь трофеями. Ты плакала... Помочь
никто не мог. И слёзы высыхали
в твоём величии. Ты всем прощала! Всех
жалея – ненавидеть не умела...
Войну приняв, как наказание за грех
людской гордыни. За ночь поседела.
А утро грянуло осколками в окно.
Без крови не возможна вера в Бога.
Мы все – создатели! Все – жертвы! Нам дано
понять, что жизнь тропинка, не дорога.


Я сам особисто ще не забув, як мене обривали на півслові, як тягли мене в суд за ось ці вірші:


Слово Україні

Вкраїно!
Тарасова могила горецвітна.
Не нарікаю, хоч ти стала непривітна.
Бо я твій син. А з прадіда - козак.
Вкраїно!
Що скажу тобі із болю.
Ти лиш руїна, густо злита кровлю,
а орди знавіснілих посіпак
регочуться, впиваючись достатком
і силою своїх м’яких крісел.
За що ж то Бог невдячною напастю
тебе скарав, змутивши гладь джерел
і синь небес, і вічну тишу храмів,
в яких молилась ти за своїх діточок
Івасиків, Максимів та Богданів -
розіп’ятих, спалених на хрестах
в серпневу ніч, катами свого люду.
Безбожними убивцями думок.
Воскресни Земле!
Вимий серце з бруду
палаючими водами Дніпра.
Воскресніть браття
любі, милі, добрі...
Нехай не зараз.
Через десять, двадцять літ
в моїх очах,
в моїх думках,
в моєму слові...
Бо заспівати хочу з Вами "Заповіт".


Я був змушений, як першокласник, пояснювати кожну фразу з вірша. А тепер ці люди являються шановними громадянами України і Львівщини, свідомими... Але з якого року вони заразились отією свідомістю? Може і пан Романюк в нас став свідомим з якогось року? Ось так вийшла людина на вулицю, обісрала її ворона, тепер вона свідомий українець(ка). Прийдіть до себе, люди... Які українці? Які росіяни. чи американці? Земля одна і народ на ній один. Традиції різні от і не вигадуйте те, що ніхто із вас не бачив. Набридло читати історію, яку переписують по своєму ті хто приходять до влади. Вона у нас одна. У всіх – одна! Тому ми ще живемо на цій Землі.
Навряд наші предки боролись за світ у котрому кожному потрібно доводити що він є людиною. Ось так. Пане Романюк!

Когда ты рядом я тебе шепчу губами
на теле мокром превращаясь в тень дождя.
Ты можешь думать, что сомненья между нами
не будут долгими. Желанья проходя
нас не оставят равнодушными. Ты долго
позволишь мне себя ласкать и говорить
о красоте своей, забыв, как раньше строго
мне запрещала даже в гости приходить.
Я так хочу тебя, ласкаю и желаю!
Ты искусительница мыслей воплоти.
Не позволяй себе отдаться лишь «Токаю».
Я так хочу себя в тебе найти.

Вложение: 3576717_careless.mid

Воспоминания Львовского батяра

Я помню Львов таким, каким он был
лет двадцать пять назад, но заблудится
в нём не могу. Здесь в первый раз открыл
бутылку пива, чтобы гордо помочится
под носом Ленина, торчащего тогда
у входа в Оперный, куда его идеи
не донеслись. Блаженственное: «А-а-а!..»
Растягивал я сумерком аллеи
и наслаждался юностью. Был грех:
всё называл своими именами.
И, развивая мысленный успех,
учился выражать себя словами
от матерных, до самых что ни есть
приятных ушку женскому. Конечно!
Во мне росл Дьявол,
всей душой блюстивший честь.
Иные чувства выглядят не вечно,
sic! интересно. Я любил крутить мозги
красоткам местным, засыпая их цветами,
немного пахнущими псиной... От руки
моей тогда – но, это между нами,-
страдали клумбы, красящие вид
бульваров города. Я вспоминаю это!
И с чувством гордости затаптываю стыд,
как папироску, кончиком штиблета.

Хочу любить, пока никто не видит,
к кому сегодня мысль моя спешит.
Весна – грешит грозой.
Сон нас обидит
и не исполнится...
Зачем мол, говорит,
из отражений составлять реальность?
Жизнь не игра!
Ищите смысл слов
в самих себе, прощая их банальность.
Пусть распускаясь розами ветров
по миру, мысли наши не увянут
и согревая душу тем, кто ждёт,
надеждой новой раны перевяжут.
А грусть на радость пусть переведёт
улыбка, из которой всем напиться
захочется, как утренней зарёй...
Хочу любить! Хочу, тебе приснится
и просыпаться расцелованным тобой.

Пусть будет добрым этот день к тебе
волнами мыслей, не наплёскивая тени
на ожидание. Не думай о себе,
как о трагическом подобии мишени,
в которую насмешникам стрелять
всё время хочется упрёками, словами...
Ни для кого не надо изменять
своё сознание. Пока живёшь мечтами
и воплощаешь их, пока не прячешь взгляд
а радость разделяешь с миром этим,
сомненья не нарушат стройный лад
твоих привычек. Истиной не метим
и не клеймим – всю жизнь стремимся к ней.
Пусть многого ещё не понимаем,
но приходя на поле новых дней
находим больше силы, чем теряем.

Нелепо топчешься на мысленном катке.
Скользишь и падаешь, теряя равновесье.
Прошедший день, остался в узелке
случайной памяти, как в недопетой песне.
Но мало слов. Теряется мотив.
Что происходит? Дымкою тумана
заносит образы... Луна, зовёт прилив.
А ты, как бриг, без парусов и капитана
летишь на рифы; чайкою кричишь;
волной солёной поднимаешься в просторе
и прыщешь брызгами эмоций;
не паришь, а остаёшься эхом в коридоре
своей реальности. Чем больше тишины,
тем громче бьется сердце, разрывая
дыханьем лёгкие. Неровности стены
ладонью принимаешь, называя
себя по имени. А может не себя?
Молчишь не думая.
Зовёшь не понимая.
И свет, и тень, исходят из тебя!
Теченье вечности, собой не изменяя.

Я знаю, ты похожа на меня,
как Магомет, блуждающий в пустыне,
на собственную тень. Итогом дня
осталось пожелание в причине
такого совпадения найти
немного смысла. Но, играя взглядом,
без комментариев, ты сводишь цель пути
к постели, оказавшейся вдруг рядом
с допитым кофе. Ну и что, что я служил
в Кавказских горах? Головокруженья
от пропасти, которую открыл
в твоих глазах
и ласки предвкушенья
меня не удержали на ногах! Не устоял!
Со всей душой в герои записался
и как Матросов, смело наползал
на амбразуру, из которой не раздался
единый выстрел. Я не потерял
сознание, в сражении – не сдался!
И, планомерно, брал и отдавал...
Прокашлявшись – курил и целовался...
И снова в бой! Пока не просиял!..
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .
Гордясь собою, осознал я просто, в чём
похож на настоятеля прихода
наш банщик Мишенька.
Один – большим крестом.
Другой – водой, смывают грех с народа!