Реконструкция памяти...
Реконструкция чувств...

Фильм "Тот самый Мюнхгаузен" также необычайно богат на афоризмы. Благодаря Григорию Горину, Марку Захарову и бесподобным актерам - их знают все.

"Сначала намечались торжества, потом аресты. Потом решили совместить".

"О чем это она?" - "Барона кроет". - "И что говорит?" - "Ясно что: подлец, говорит, псих ненормальный, врун несчастный..." - "И чего хочет?" - "Ясно чего: чтоб не бросал". - "Логично".

"Бросил жену с ребенком!" - "Я не ребенок, я офицер!" - "Пишем: бросил жену с офицером!"

"Господин барон уже три раза про вас спрашивал: Не пришел, говорит, господин пастор? Нет, говорю, не пришел… Ну и слава Богу, говорит. Очень вас ждет…"

"Неужели вам нужно обязательно убить человека, чтобы понять, что он живой".

"Завтра годовщина твоей смерти. Ты что, хочешь испортить нам праздник?"

"А разве ночь?" - "Ночь". - "И давно?" - "С вечера".

"Умное лицо - это еще не признак ума. Все глупости в мире совершаются именно с этим выражением лица.... Улыбайтесь господа, улыбайтесь".

"Мы уехали в свадебное путешествие. Я - в Турцию, она - в Швейцарию, где и жили три года в любви и согласии".

"А где наша гвардия?" - "Очевидно, обходит с флангов". - "Кого?" - "Всех!"

"А говорили - такой умный человек!" - "Ну мало ли что люди говорят…"

"Барон Мюнхгаузен будет арестован с минуты на минуту! Просил передать, чтоб не расходились".

"В полночь у памятника". - "Кому?" - "Мне".

"Господи, ну чем ему Англия-то не угодила?!"

"Делайте, что хотите, но чтобы через полчаса в лесу было светло, сухо и медведь!"

"Некоторые пары созданы для любви, мы же были созданы для развода".

"Объясните суду, почему 20 лет все было хорошо - и вдруг такая трагедия?" - "Извините, господин судья, 20 лет длилась трагедия - и только теперь все должно быть хорошо!"

"Фрау Марта, у нас беда: барон воскрес! Будут неприятности!"

"Через полчаса начнется бракоразводный процесс". - "Он начался давно. В тот день, когда я тебя увидел".

"Якобина с детства не любила меня и, надо отдать ей должное, сумела вызвать во мне ответные чувства".

"Я сам служу, сударыня. Каждый день к девяти утра я должен идти в мой магистрат. Я не скажу, что это подвиг, но вообще что-то героическое в этом есть!"

В 2005 году в одном из социологических опросов россияне называли наиболее популярные крылатые фразы отечественного кино. Вторым по популярности ответом стала фраза из кинофильма "Формула любви" Марка Захарова "Зачем нам кузнец, нам кузнец не нужен" (или "Зачем нам кузнец, нам кузнец не нужен. Что я, лошадь?".


Другие крылатые выражения, появившиеся благодаря необыкновенно талантливому фильму:

"Ежели один человек построил, другой завсегда разобрать может".

"Коли доктор сыт, так и больному легче".

"Хочешь большой, но чистой любви?" - "Да кто ж ее не хочет…" - "Тогда приходи сегодня ночью на сеновал"

"Хорошо-то как, Машенька!" - "Я не Машенька". - "Все равно хорошо".

"Учиться всегда сгодится, трудиться должна девица, не плюй в колодец - пригодится, и как говорится".

"Погоня - это замечательно. Когда уходишь от погони больше ни о чем не думаешь".

"Все люди разделяются на тех, которым что-то надобно от меня, и остальных, от которых что-то нужно мне. Мне от вас ничего не нужно. Выкладывайте, что вам угодно".

"А голова предмет темный и исследованию не подлежит".

"В общем, все умерли".

"Хороший человек… Солонку спер… И не побрезговал".

"Все пришельцы в Россию будут гибнуть под Смоленском".

"Вчера попросил у ключницы три рубля - дала, мерзавка, и не спросила, когда отдам".

"Жуткий город: девок нет, в карты никто не играет. Вчера в трактире спер серебряную ложку, никто даже не заметил - посчитали, что ее вообще не было".

"Пребывание в России действует разлагающе на неокрепшие умы".

"Сильвупле, дорогие гости, сильвупле. Жевупри, авеплизир. Господи, прости, от страха все слова повыскакивали".

"У гостя карета сломалась. За сколько дней сделаешь?" - "За день сделаю". - "А за два?" - Ну... За... Сделаю и за два". - "А за пять дней?" - "Ежели постараться - можно и за пять". - "А за десять?" - "Ну ты, барин, задачки ставишь. За десять дён одному не справиться, тут помощник нужен - хомо сапиенс!"

Один из любимейших россиянами фильм - "Обыкновенное чудо". Первый раз по телевидению "Обыкновенное чудо" показали 1 января 1978 года, и с тех пор за фильмом закрепилась слава "новогоднего". При этом в фильме нет ни единого намека на то, что чудеса случаются только в новогоднюю ночь.

Критики до сих пор не могут дать однозначного определения жанру ленты. Спустя два с лишним десятка лет после съемок Александр Абдулов сказал: "Я не знаю, что это, - сказка, притча, легенда, миф? Это такой отдельный кинематограф, который изобрел Марк Захаров".

"Слава храбрецам, которые осмеливаются любить, зная, что всему этому придет конец! Слава безумцам, которые живут себе так, будто они бессмертны!" - произносил Волшебник голосом Олега Янковского. Трудно представить себе кого-то другого на этом месте. Но в самом начале съемок актер попал в реанимацию, он, переживая, что подводит киногруппу, просил искать ему замену. Но Марк Захаров не стал: "Нет. С вами я не расстанусь. Будем ждать".

Просто вне конкуренции Леонов-король. Чего стоит его фраза: "Должен предупредить - я страшный человек. Тиран, деспот, коварен, капризен, злопамятен. И самое обидное - не я в этом виноват! Предки виноваты - прадеды, прабабки, внучатые тети разные, праотцы и праматери. В жизни вели себя как свиньи, а я вынужден расхлебывать. Сам я добряк умница, люблю стихи, прозу, музыку".

Другие цитаты "королька", полюбившиеся зрителю:

"Подписываешь смертный приговор - и хохочешь, вспоминая ее смешные шалости".

"Мне здесь нравится - дом устроен славно, с любовью. Так взял бы и отнял бы".

"Подумаешь - медведь! Не хорек все-таки... Другие живут, и ничего. Мы бы его приручали, причесывали, он бы плясал нам иногда…"

"Плаху, палача и рюмку водки! Водку мне, остальное ему".

"Я знаю, я подслушивал".

Будто специально для Андрея Миронова, близкого друга режиссера, написана роль обаятельного, самоуверенного министра-администратора: "Мне ухаживать некогда. Вы привлекательны, я чертовски привлекателен - чего зря время терять. Ровно в полночь приходите к амбару, не пожалеете!"

Или: "А кто у нас муж"? - "Волшебник". - "Предупреждать надо"; "Будете мешать - оставлю без обеда"; "От любви бывают разные болезни, но все они не смертельны".

Кстати, словарь крылатых фраз этой картины мог быть богаче. Цензурой была вырезана фраза министра-администратора, обращенная к Королю: "Стареет наш королек". Усмотрели намек на постаревшего Брежнего.

Требовали убрать и песенку Миронова про бабочку, которая крылышками "бяк-бяк-бяк", но режиссер отстоял гастрономическую точку зрению на этот счет. Выжил и эпизод, когда король Евгений Леонов выходит сочетать законным браком свою дочь с министром-администратором и делает в окошке жест, характерный для вождей, стоявших во время демонстраций на Мавзолее.

Интересно, когда Юрия Соломина, снявшегося в роли хозяина гостиницы, назначили министром культуры, фильм "Обыкновенное чудо" стали чаще крутить на телеэкранах. А его дуэт с Екатериной Васильевой, где министр культуры проникновенно пел: "Ах, сударыня, когда мы с вами вместе, все цветочки расцветают на лугу..." - вообще стал едва ли не визитной карточкой всех телеканалов.

Скорпион, пожалуй, предлагает увлеченному астрологией исследователю наибольшее разнообразие характеров и черт; под этим знаком рождаются материалисты и мистики, гуманисты и рабы собственных низких страстей, люди колоссального интеллекта и редкой глупости. Встретив Скорпиона, Вы можете быть уверены в одном - с ним будет интересно, но почти всегда опасно. В любом случае, это не тот человек, в присутствии которого можно расслабиться.

Обычно Скорпионы не интересуются мнением других, а свое высказывают даже в том случае, когда их об этом вовсе не просят, пренебрегая тактом или приличиями. Скорпионы независимы в суждениях настолько, что с легкостью и искренне подвергнут сомнению даже общеизвестный факт, и переубедить их будет попросту невозможно. Абсолютная уверенность в собственной правоте, как можно догадаться, тоже не добавляет им умения (или хотя бы желания) идти на компромисс.

Некоторые астрологи выделяют три типа Скорпионов: ядовитые (злобные, мстительные, алчные и беспощадные, к тому же часто становящиеся жертвами собственной агрессивности), благородные (таких людей еще называют Орлами, они справедливы и рассудительны, наименее эгоистичны из всех Скорпионов и наиболее умны) и "серые ящерицы". Последние были бы опасны, если бы не были так слабы: они способны только тихо ненавидеть, болезненно застенчивы, могут показаться безобидными, но при случае способны укусить даже дружественную руку.

Мужчины-Скорпионы обладают не только силой, но и хитростью, поэтому попросту непобедимы как в открытой схватке, так и в закулисной борьбе. Они наделены острым умом, но не лишены эмоций, очень независимы в решениях и во всем доверяют только собственному выбору.

Женщина-Скорпион может показаться слабой и беззащитной, но на самом деле она очень сильна, к тому же способна подчинить себе любого, кто окажется в поле ее зрения. Некоторые Скорпионы обладают очень сильной интуицией, но многие из них просто заставляют будущее стать таким, каким они хотели бы его увидеть. В чувствах женщина-Скорпион не знает середины - она очень любит или безгранично ненавидит, причем иногда одного и того же человека.

Личности:

Эразм Роттердамский, Христофор Колумб, Вильям Гершель, Чезаре Ломброзо, Фернандо Магеллан, Индира Ганди, Михаил Ломоносов, Огюст Роден, Иван Тургенев, Федор Достоевский, Астрид Линдгрен, Тед Тернер, Пабло Пикассо, Альфред Сислей, Лев Троцкий, Нестор Махно, Роман Абрамович, Евгений Примаков, Геннадий Селезнев, Венедикт Ерофеев, Аркадий Райкин, Павел Бородин, Виктория Токарева, Галина Вишневская, Крис Норман, Николай Караченцов, Ванесса Мэй, Никколо Паганини, Роман Виктюк, Билл Гейтс, Эрос Рамазотти, Джулия Робертс, Диего Марадона, Игорь Тальков, Марина Хлебникова, Джо Дассен, Ален Делон, Леонардо ДиКаприо, Деми Мур, Людмила Гурченко, Михаил Ульянов, Вупи Голдберг, Дмитрий Дибров, Лолита Милявская, Эльдар Рязанов, Пета Уилсон, Амалия Гольданская, Майя Плисецкая.

Путь в тысячу миль начинается с одного шага.

Гордость, обедающая тщеславием, получает на ужин презрение.

"Есть одному, что в туалет ходить вдвоём".
Фаина Раневская.

Достакан — заздравный кубок.

"Наконец из достаканов больше пить не стало мочи.
Я ушел в опочивальню, лишь настало время ночи.
Жег меня огонь любовный с каждым часом все жесточе,
Ликовал я, вспоминая, как ее смотрели очи."

"Витязь в тигровой шкуре". Шота Руставели. 
 

Алехандро ХОДОРОВСКИЙ: старость это грех

- Вы очень известный человек, особенно для поколения 60-х. Помню, мой брат много говорил мне о вас, о ваших театральных постановках, о ваших фильмах и, разумеется, об окружавших вас скандалах. Я хотела бы спросить, Алехандро, согласны ли вы с тем, что говорится в Библии: скандал - это действительно грех?

Грешит тот, кто устраивает скандалы другим. Когда мне здесь устраивали скандалы, это был грех Мексики, а не мой, - я-то занимался приличным искусством, авангардом, на 30 лет опередившим свое время. Мексиканцы должны были бы приютить меня и не давать мне уезжать. Согрешила Мексика, а не я.

- Согрешила, потому что не сумела понять вас, не сумела воспринять смысл вашего творчества?

Конечно. Мне стыдиться нечего.

- Тем не менее, ваши театральные постановки, вроде “Игры, в которую мы все играем”… помните, о вас рассказывали, что вы разломали пианино в Сона-Роса (район Мехико)?
Все не так, это было на телевидении. Мы выступали с одной рок-группой и сказали, что тореро на корриде - настоящие художники, которые в конце разрушают свой инструмент: убивают быка. Я планировал выступление, в конце которого собирался уничтожить свой инструмент, как это делают тореро - ничего особенного. Мексиканцы должны были это понять, они же видят, как убивают быков. Но вот убить пианино мне не позволили.

- Значит, мы вас не поняли…

Меня многие не понимали, но некоторым это удавалось: Фельгересу, Лидии Карильо, Лопесу Тарсо, Карлосу Ансире, Хулио Кастильо, Беатрис Шеридан… словом, всем интеллектуалам. И все художники тоже меня понимали.

- Ну хорошо, скажем, вы каким-то образом чувствовали себя непонятым. Но ведь у вас был большой успех, много последователей…

Я не чувствовал себя непонятым, потому что сам себя не понимал. Я не знал, кто я такой, искал себя как художника, но не хотел заниматься традиционным искусством, не хотел становиться светским клоуном, который занимается искусством для тех, кто может за это заплатить, в то время как тысячи человек умирают от голода. И раз уж я не стал политиком, я занялся авангардным искусством.

- Мексика в те годы была гораздо более провинциальной страной, более замкнутой, не то, что сейчас. Мексика сильно изменилась.

Мексиканское искусство изменилось благодаря мне.

- Да, я знаю… вы были предвестником…

Я был искупительной жертвой, сам себя принес в жертву. Мне угрожали смертью, меня оскорбляли. Когда появился слоган “Поставь помойку на место”, обо мне говорили: “Поставь Ходоровского на место”, “Ходоровский, мы тебя убьем” и все такое… Мне лили на стул кислоту, подсылали каких-то громил, несусветный болван Передито - чиновник, заведовавший театром, - не пускал мои пьесы на сцену, а я все продолжал и продолжал, 20 лет сражался и продолжал свое дело.

- Ну, вы теперь очень известный человек. Это вам раньше приходилось противостоять этим овощам с узким кругозором, а теперь на книжной ярмарке в Гуадалахаре все ваши книги распродали, и люди в очередь выстраивались за автографом самого Х. - вы же теперь легенда.

Как это мне прикажешь чувствовать себя легендой - я же жив еще. Хочешь, я тебе станцую? Я жив.

- В то время люди видели в вас символ протеста, бунта.

Да, так было нужно, потому что культура продвигается вперед, только если совершаешь над ней насилие. Художники должны насиловать культуру, а не писать для того, чтобы привлечь публику, не делать никаких уступок, не торговать… конечно, если потом твои книги хорошо продаются - чудесно, но это само должно прийти, не надо к этому стремиться.

- Вы сейчас живете в Чили?

Я живу в Париже.

- Вы давно уехали из Мексики?

20 лет назад.

- Вас это удивляет?

Очень, потому-то я и вернулся. Непросто, знаешь ли, пролететь 14 часов, чтобы попасть в Гвадалахару. Еще 14 часов на обратную дорогу, и получится 28 часов на самолете за одну неделю.

- А чем вы сейчас заняты в Париже?

Я только что закончил одну пьесу, готовлю два фильма, работаю с пятнадцатью художниками - делаю для них сценарии комиксов, - пишу трактат о таро и прохожу курс терапии.

- Давайте с вами поиграем в одну игру. Это игра про жизнь, про смерть, про любовь… Я вам буду называть слова, а вы будете говорить, с какой идеей они для вас связаны. Тем более, что вам нравятся такие вещи. Насилие?

Невидимость.

- Счастье?

Детская мечта.

- Любовь в семье?

Вечный кризис.

- Смерть?

Жизнь.

- Ностальгия?

Яичница по-мексикански.

- Меланхолия?

Фильм.

- Джордж Харрисон?

Джордж Харрисон был моим другом. Он должен был сниматься в “Волшебной горе“, но там была одна сцена, которую он не хотел играть: когда учитель вытирает ученику задницу. Он сказал: “Я задницу не покажу”, а я тогда сказал: “Ну, значит, и кино тогда мы не снимем”. Я потерял миллионы только из-за того, что не позволил ему выкинуть эту сцену. Впрочем, Джордж Харрисон это… сахар

- Солидарность?

Самая солипсическая вещь на свете - это солнце, отсюда и солидарность. - Молодость?

То, к чему я еще приду.

- Старость?

Не существует. Старость под запретом, старость это грех.

- Скандал?

Скандал это… грех для того, кто его устраивает, а не для тех, кто его вызывает.

- Рождество?

Кока-кола. Эти разбойники из Кока-колы перекрасили Санта-Клауса в красный и белый, чтобы он был цвета Кока-колы. В народной традиции Санта Клаус зеленого цвета, а не красного. Кока-кола - преступники, они убили Рождество, превратили Санта-Клауса в рекламу Кока-колы. Санта-Клаус же потому на рекламах Кока-колы, что он красно-белый. Мы говорим: “Хватит!”. Перекрасим его в зеленый. В Мексике Санта-Клаус зеленый, как кактус-магуэй.

- Что для вас юмор?

Жизнь. Жизнь это юмор.

- Мудрость?

Знание часто путают со смехом. Мудрость и смех - одно и то же.

- Предательство?

Это когда кто-то мудак и строит на этот счет какие-то иллюзии.

- Прошлое?

Прошлое - это настоящее. Смотри, у меня есть три вопроса: если не ты, то кто? если не здесь, то где? если не сейчас, то когда? Прошлое сейчас здесь, потому что если его нет здесь, его нет нигде. Будущее сейчас здесь, потому что если его нет здесь, его нет нигде. Бог сейчас здесь, потому что если его нет здесь, его нет нигде. Рай сейчас здесь, потому что если его нет здесь, его нет нигде. Все здесь и сейчас.

- То есть в настоящий момент?

Это не момент, это настоящее вечное

- Вы считаете себя вечным. А вы считаете себя блестящим?

Не надо меня за старика принимать - как это я считаю себя вечным? Или я старик, который себя считает вечным? Я страшно молод.

- Важно то, что внутри, так?

Конечно. Когда я был молод, мне было очень плохо, хотя снаружи был красавцем. Я тогда чувствовал себя принцем, который внутри - лягушка. Сейчас наоборот: я с виду лягушка, а внутри - принц. Все уравновешивается, не надо бояться возраста.

- Почему не надо бояться возраста?

Посмотри на меня - мне 78 года, мозг мой в полном порядке, никакого, что называется, умственного упадка. Я сейчас работаю больше, чем когда-либо, у меня все получается, никаких проблем. Возраст - не проблема. А потом ко мне приходят люди моих лет, такие трясущиеся старички. А все потому, что им сказали, что после семидесяти жить они уже не должны, что уже пора дряхлеть - любить нельзя, новую жизнь себе придумывать нельзя, ничего нельзя. Мой отец в 65 сбежал с сорокалетней, заделал еще двух детей, сейчас ему 100, а ведь все говорили, что он с ума сошел. Жизнь отлично может начинаться в 70 лет. В 70 ты еще молод, продолжительность человеческой жизни - как минимум 120 лет.

- То есть вам еще осталось прожить не меньше 50?

Ну конечно, мне еще многое надо сделать. Заведу новую семью.

- Это так вы для себя решили на будущий год?

Да. Завести новую семью, сменить дом, снимать кино, путешествовать, развлекаться.

- И так вы развлекаетесь с 17 лет…

Очень забавное интервью у нас получается, прямо настоящая игра.

- Большое спасибо. Недаром вы так хорошо все продаете - улыбка у вас незабываемая.

Даже если и не продавал бы, все равно бы покупали. Я никогда не ставил себе целью ничего продавать, никогда. Жалко, что все книжки распродали, надо было больше привозить.

- Ну, в других книжных магазинах потом еще больше купят.

Конечно.

- Скажите, как называются ваши книги?

Последняя называется “Танец реальности“, еще у меня есть роман под названием “Где лучше поется птице: Мое генеалогическое древо“, у нее еще второй том есть: “Дитя черного четверга”. Еще одна называется “Психомагия“, но там уже весь тираж полностью распродан.

- А как же “Мудрость шуток“?

И эта есть, вышла в карманном формате, подешевле. Еще одна полностью распроданная - “Евангелия исцеления“. Это позитивная интерпретация, чтобы избежать всех этих проблем вроде “девственница ли Дева Мария?” - а Иосиф тогда что, кастрат что ли? Евангелие должно помогать жить, а не говорить нам, что жизнь это ад, а мы должны терпеть муки. Евангелие - чудесная книга, но надо знать, как ее интерпретировать.

- Спасибо, Алехандро Ходровски. Возвращайтесь поскорее.

А я никогда и не уезжал. Борхес написал в Буэнос-Айресе такие стихи: “Я путешествовал по всему миру, но никогда не уезжал от тебя“. Я по-прежнему здесь, я тут прожил 20 лет, завел здесь семью. Никуда я не возвращаюсь.

- А дети твои - мексиканцы?

Конечно.

- Отличный сувенир ты с собой взял из Мексики

Да говорят тебе, никуда я не уезжал.

При использовании наших материалов, ссылка на “www.chewbakka.com” обязательна.

ГЛАВА 1. ПОДАРОК ЛИВНЯ

Как все чилийцы, Каракатица разговаривала, что-то мурлыча себе под нос; смеялась по любому поводу, даже когда умирал кто-нибудь известный; пила красное вино, пока не валилась наземь, - а проснувшись, обнаруживала, что туфли украдены; ела лепешки и ежиные языки под зеленым соусом, с приправой из обжигающего свежего перца; если карабинеры избивали дубинками “подстрекателя”, отворачивалась, притворяясь, что ее здесь как бы и нет; но она была не чилийкой, а литовкой. В двухлетнем возрасте ее доставили в порт Вальпараисо: с одной стороны - мать, огненно-рыжая толстуха, говорившая только на идиш, с другой - отец, вялый, длинный (два метра десять сантиметров), безобидный, как птичка, и практиковавший предельно земное ремесло мозольщика: посредством молитв он удалял наросты с ног. Его звали Авраам, а супругу - Сара. Долгие годы он мечтал о сыне по имени Исаак, “приносящий веселье”. И когда после многих тревожных усилий, через десять месяцев - беременность, малокровие, щипцы, кесарево сечение, тугая перевязка, - Сара разрешилась девочкой, несгибаемый Авраам дал ей это имя. Однако девочка, еще до того, как начала ходить, разражалась при слове “Исаак” гневным ревом, и успокаивала ее лишь ложка меда. Тору в переводе на ладино она не стала даже открывать, и первой ее книгой оказался “Горбун” Поля Феваля. Анри де Лагардер просто пленил девочку, и она принялась ходить согнувшись и косолапо: носки туфель торчали в разные стороны, а руки висели под прямым углом к телу. Никто не позаботился о том, чтобы разогнуть ее обратно; так возникло прозвище “Каракатица”. Имя, обрекавшее на страдания под градом насмешек, было отброшено, осталось одно прозвище. Девочка поняла, что ей суждено стать злобной каракатицей, защищенной от мира панцирем. В одиннадцать лет она переломала своим сверстникам с десяток носов, и ни одна школа не соглашалась ее принять. У Авраама - между уничтожавшим мозоли бормотанием и походами в синагогу - явно не оставалось времени для воспитания дочери. Каракатица выросла поэтому на улице. Она много чему научилась, как то: продавать дрянные часы втрое против их настоящей цены под тем предлогом, что они краденые, красить в черный цвет копыта лошадей, принадлежавших похоронщикам, мыть и расчесывать собачек дорогих шлюх, изготовлять “контрабандный виски” из чая, сахара-сырца и аптечного спирта. В тринадцать лет у нее умер отец и случились первые месячные. Каракатица забралась голая верхом на гроб и стала изображать скачку, окрашивая кровью простое нелакированное дерево. Сара, при поддержке тут же возникшего нового мужа, прогнала ее из дому. Каракатица, с трагической маской на лице, объехала всю страну - длинную, тощую, непонятную, как ее отец, - и осела наконец на самом севере, в Икике, засушливом портовом городе. Туда спускались с гор пропивать жалованье добытчики меди и селитры, не обращая внимания на заполнявший улицы запах гниющей псины: он шел от фабрик рыбной муки. Каракатица устроилась служанкой в Испанский клуб - здание в “арабском” стиле, архитектора которого вдохновили картинки из “Тысячи и одной ночи” (потрепанное французское издание 18… года). Сгорбленная фигура Каракатицы портила посетителям аппетит и ее определили на уборку отхожих мест. Через год у нее начали пробиваться усы. Невзирая на увещевания хозяина-арагонца, Каракатица отказалась их сбрить. Когда увещевания сменились издевательствами и оскорблениями, Каракатица своеобразно заявила о своем увольнении: спустив невежливого хозяина с лестницы. После чего задала трепку двум официантам, которых посетила несчастливая идея вступиться за хозяина: тот лежал на разноцветных кафельных плитках с парой сломанных ребер, исторгая скорбные стоны. Каракатице удалось скопить сколько-то денег, продавая в туалете почтенным членам клуба кокаин, смешанный с тальком. На эти деньги она открыла лавку, где занялась куплей-продажей золота. В конце концов ей пришлось освоить ремесло зубодера. Дело в том, что пьяные горняки, спустив за две-три ночи полугодовой заработок, вставали в очередь у двери лавки, чтобы продать свои золотые коронки и пить дальше. Прошло два года, отмеченных засухой. Затем у горных вершин собрались тучи, небо почернело, послышался гром, показались молнии - и хлынул ливень, причем капли были с голубиное яйцо. Так продолжалось три дня. Никто не смел высунуть нос на улицу: ливень пробивал насквозь любой зонтик. Укрывшись в полутьме лавки, лишенная выпивки, Каракатица внезапно - в первый раз за свою жизнь - осознала, что она одинока.

Ей представился собственный скелет: тяжелый, холодный, он мог принадлежать кому угодно. Этот чужой костяк обрастал плотью, и Каракатица не испытывала к ней ни грамма теплых чувств; неприязнь к самой себе рождалась у нее в желудке, чтобы дойти до горла и произвести там глухое, неотступное жжение. Душу как бы пронзили гвоздем, и посреди студенистого мира она была обречена корчиться вечно. “Кто я? Может ли хоть кто ответить? Но как - ведь меня никто не видел? До чего мне больно! Я - рана, которая хочет зарубцеваться под чьим-нибудь взглядом. Лягушка, которой не превратиться в принцессу. Паяц, который может подарить только отвращение к себе. Мир равнодушен ко мне: что за пытка!” Она прислонилась к стене, покачиваясь вправо-влево, впитывая всеми порами своего тела мрак помещения, пока не стала совсем черной: тень, готовая завыть, как собака, из-за отсутствия у нее тела и души сразу.

Капли звонко стучали по цинковой крыше. Но вот сквозь их барабанную дробь прорвался крик - такой резкий, что казалось, уши протыкают тонкой иглой. Только стопроцентно женская глотка способна была издать такой звук. У Каракатицы, неизвестно почему, родилось материнское чувство к этой самке, угрожаемой смертью. Вооружившись железной палкой - предназначенной для устрашения выпивших шахтеров - она выбежала на улицу.

Небо окутывал покров из серых туч, собранных в плотные складки. Вдали наблюдался некий бледный призрак, который понемногу приобретал все более отчетливые очертания. Каракатица увидела, что к ней бежит женщина с белой - белее белого - кожей: мука, соль, мрамор, молоко, саван. Преодолев водяную стену, женщина упала в ее объятия, трепеща, словно подстреленный альбатрос. Ростом она была примерно с отца Каракатицы. Мощные ступни, груди и ягодицы необъятной величины, и совсем молодая; но под сумасшедше моргавшими ресницами обнаруживались розовые старушечьи белки. Ветер трепал ее белую шевелюру, открывая плечо со следом глубокого укуса. Ее преследовали трое буддийских монахов в шафрановых одеждах, возбужденно принюхиваясь, рыча и брызжа слюной. Белокожая женщина укрылась за плечом Каракатицы, как за щитом. Та замахала железной палкой:

- Пошли вон, вонючие китайцы! Еще шаг, и я размозжу вам башку!

Монахи секунду помедлили и, не отводя своих взглядов от мраморной плоти, плохо прикрытой узким телом Каракатицы, выпростали руки из рукавов. Тридцать длинных, острых как наваха ногтей угрожающе протянулись в сторону жертвы. Не в силах отразить натиск, Каракатица ударила палкой по земле.

- Чтоб вы провалились!

Земля повиновалась ей, издав необычайной силы рык. Разверзлась гигантская яма, куда с криками полетели преследователи. Затем пропасть, удовлетворившись сделанным, закрылась. Дождь перестал, выглянуло солнце, чтобы царствовать еще два года и, прославляя возвращение света, мимо радужным облаком промчались тысячи попугайчиков, хором повторяя: “Альбина, Альбина, Альбина…”

Огромная женщина выражала свою признательность детскими всхлипами и вовсе не собиралась куда-нибудь идти. Похоже, для нее не было другого пристанища в этом мире, кроме объятий Каракатицы. Та отвела ее к себе, усадила в кресло и с непривычной нежностью принялась смазывать йодом рану на плече.

ГЛАВА 2. В ПОИСКАХ НЕВИДАННОГО

Альбина (так, в согласии со словами попугайчиков, окрестила ее Каракатица), как выяснилось, потеряла память. Не раз она бормотала что-то на непонятном языке: “Ом бадзра пуспе ахум сваха”, или еще: “Бьямс дан сньин рье бтан”…Первое время ее надо было купать, кормить с ложечки, учить ходить в уборную. Альбина оказалась способной. Через полгода она уже могла говорить по-испански и ухаживать за собой, но сохранила невинный взгляд: в нем читалось, что все вокруг - абсолютно все - она видит в первый раз.

Каракатица попыталась кое-что разузнать, но никто не заметил, как в порту швартовался корабль из Азии. Возможно, он прибыл во время ливня, пока портовые рабочие прятались от атакующих капель, а отчалил как раз в то время, когда дождь уже стихал. Кто знает! Тайна эта так и не разъяснилась. Единственным следом прошлого у Альбины осталась татуировка - там, где начинается глубокая лощина между ягодицами: змея, пробитая тремя гвоздями, которые образовывали букву Т.

В рабочее время Каракатица одевала Альбину в белый халат: обмахивать потных шахтеров веером из грубой бумаги. Те, разинув рот, созерцали могучие холмы, обтянутые льняной тканью и забывали про зубы, вылетавшие вместе с коронками. Ведь бледные женщины, подобные Альбине, не встречаются в тех краях: солнце за считанные часы дубит самую стойкую кожу. Вечером, испуская обезьяний рев и размахивая железной палкой, Каракатица выгоняла ненасытных пьянчуг, зачарованных выпуклостями Альбины. После этого она запирала лавку, посыпала пол порошком против насекомых и садилась в кресло, изображая на лице недовольство; но при этом прикрывала веки, чтобы из-под них не просочился радостный взгляд. Альбина скидывала рабочую форму и, оставшись голой, готовила разные вкусности: мясо и овощи, нарезанные в виде цветов, где острое, кислое, горькое и соленое беззастенчиво смешивались со сладким. Поглотив пищу, Каракатица громко рыгала, объявляла, что хочет спать, расстилала матрас. Огромная женщина уединялась в уборной, где пускала струю, наверное, белую, как она сама: “Не моча, а молоко, точно говорю!”. Каракатица ложилась на спину - одетая с ног до головы, чтобы скрыть свое уродство, - и, раскинув руки, притворялась спящей. Альбина приходила на цыпочках, устраивалась рядом и, положив голову на плоскую грудь своей спасительницы, мгновенно засыпала. Тогда Каракатица открывала глаза и час за часом прислушивалась к храпу Альбины, напоминавшему гудение тромбона. Когда же сон побеждал ее саму, она приоткрывала рот и принималась издавать такие звуки, от которых сотрясались стены, пол и потолок. Альбина вставала, уходила на пляж, плавала между фосфоресцирующих волн, похожая на светляка. Потом возвращалась домой, готовила завтрак и будила Каракатицу, целуя ее ноги. Та пробуждалась, краснея от удовольствия, и восклицала с притворным отвращением: “Черт побери, еще одни день!”

Несколько месяцев протекли незаметно, как течет спокойная река. Поскольку Каракатица не верила ни в какого бога, чтобы поблагодарить его за неожиданную милость, то она водрузила над дверью чучело попугая, а под ним - семисвечник.

- Святая птица, если все это должно закончиться, то пусть конец придет как можно позже!

Может быть, Каракатица ошиблась в птице или та оказалась глухой, но только через некоторое время перед лавкой торжественно возникли четыре карабинера с ордером на арест.

- Гражданка такая-то, владелец Испанского клуба обвиняет вас в вооруженном нападении и торговле кокаином. Идите с нами, а если не пойдете, мы поведем вас силой.

- Три года, как этому мудаку арагонцу сломали ребра! И вот он решил отомстить! Альбина, а как же ты? Ты даже зуба не сумеешь вырвать… А ведь меня могут продержать долго: с этими ребятами шутки плохи.

- Не волнуйся, Каракатица, я не умею обращаться с щипцами, но зато дружу с ножницами.

И Альбина, повысив голос, спросила самых изнуренных шахтеров:

- Кто будет стричься у меня?

Те рявкнули в один голос: “Я!”, выплюнув при этом клочки ваты, затыкавшие им дырки во рту.

Предварительное заключение продлилось сорок дней. Поскольку ни один член клуба не пожелал уронить свое доброе имя и выступить свидетелем, а ребра арагонца давно уже срослись, то Каракатицу освободили - к большому облегчению карабинеров, не выносивших сопения этой мерзкой паучихи в углу одиночной камеры.

Каракатица протерла глаза. И вот это - ее маленькая контора по удалению зубов? Скромный когда-то фасад был выкрашен в лиловый цвет; на месте непрочной деревянной двери - металлическая штора; над окном раскачивался красный фонарь. Включенный на полную мощность граммофон играл что-то вроде болеро. Каракатица прикрыла веки, будто встретилась с покойником, и заглянула внутрь. Множество молчаливых, неподвижных мужчин, по виду - впавших в транс, глядели в угол комнаты, где, стоя на деревянной бочке, Альбина в крошечных трусиках демонстрировала свои необъятные груди и покачивала бедрами в такт музыке. Время от времени кто-нибудь поднимался и сомнамбулически брел через комнату - засунуть купюру за резинку альбининого одеяния. Несмотря на темноту, комната освещалась одним только попугайским семисвечником: белизна Альбины разгоняла мрак.

Каракатица приготовилась было издать свой обезьяний крик, разгонявший блох. Однако ее остановил взгляд Альбины, чьи розовые зрачки ярко блестели. Великанша спустилась с бочки и прошла между посетителями; те расступились перед белой плотью, как перед раскаленным железом. Подойдя к Каракатице, Альбина встала на колени и начала целовать ей пальцы на ногах.

- Госпожа вернулась!

Публика зааплодировала. Каракатица, изображая на лице улыбку, скорчила совсем уж невероятную гримасу.

- Друзья, на сегодня закончено! Приходите завтра с утра, мы придумаем что-нибудь получше!

Не двигаясь, шахтеры устремили на Альбину вопросительный взгляд. Та подтвердила:

- Все, расходимся!

Мужчины повиновались без тени возмущения.

Обе женщины подсчитали, что в комнате четыре на шесть метров могут поместиться стоя, притиснутые друг к другу, больше ста человек. Надо было лишь оставить немного места для движений рук, чтобы зрители могли пить красноватую мистелу, - Каракатица готовила ее просто отменно. Мистелу делали так: в воду клали сахар и корицу, затем доводили до кипения - и когда она коричневела, добавляли водки.

Кроме того, решено было купить вертелы, чтобы жарить разное мясо - вымя, сердце, почки, печенка, филейные части. Каракатица гордо намалевала на вывеске: “Клуб ‘Идеал’” и прибила ее к лиловому фасаду. Вместо бочки в углу комнаты соорудили треугольную платформу. И в довершение всего, трусики Альбины теперь были усеяны серебристыми блестками.

Клиенты - угрюмые шахтеры, с тусклым взглядом и каменными лицами, - заполняли комнату и замирали под гипнозом белой богини. Мистела была крепкой, после дюжины стаканов у человека подгибались ноги. Он шатался, пускал слюни, но поддерживался в стоячем положении и теми, кто выпил поменьше. Поздно ночью Каракатица прекращала разносить мясо и выпивку, выключала граммофон и накидывала на Альбину черное покрывало, словно на гипсовую статую. Горняки выползали задом наперед, долго прощаясь и крестясь напоследок. Компаньонки окуривали помещение, считали выручку, прятали ее за попугаем.

Дни скользили отныне мягко, точно шелк. Мужчины воистину обожествляли Альбину. Ни один из них, сколько бы ни выпил, не позволял себе оскорбить живую Мадонну. Каракатица, осознав всю глубину их экстаза - где вульгарное желание претворялось в подобие мистического поклонения - стала прислуживать в священнической рясе. Работа начиналась в восемь вечера, а заканчивалась в шесть утра. Женщины вставали поздно и шли на пляж; Альбина часами собирала агаты. Иногда в поисках красных камешков они забредали далеко между пустынных скал. Каракатица безмерно радовалась: ее, совершенно нечувствительную к природе, занимала лишь собственная смерть, а незамутненный взгляд Альбины, для которой все было чудом, открывал ей мир. Благодаря этому невинному обожанию, этому переживанию каждой секунды как высшего счастья, Каракатица впервые пригляделась к благожелательному свету звезд, оценила траурную красоту жаб, прислушалась к песне тунца, объяснявшегося в любви к океану, поняла, что тени мух - это буквы священного алфавита, узнала, что от каждого камня исходит свой особый запах. Дело в том, что по-детски непосредственная Альбина видела мир навыворот, будто ее подвесили за ноги. Слушая птичье чириканье, она рассуждала:

- В порядке важности сначала идет щебет, затем уже птица. На самом деле щебет был создан, чтобы существовала птица. Не наоборот.

Каракатица взволнованно отвечала:

- Я подарю тебе тетрадку, записывай туда все свои мысли, - и палочкой на песке учила ее письму. Альбина же взамен научила Каракатицу целоваться.

- Представь, что я мужчина (хриплым голосом).

- Не могу, в тебе от мужчины меньше, чем в любой другой женщине!

- Давай же, сделай усилие! Представь, что я страшно сильная и могу держать на руках всю землю. Отвлекись от всего, смотри, ты перестала давать, а только берешь, берешь, берешь. Представь, что твои губы - смерть, а мои - жизнь, и хватай, хватай!

Когда Альбина целовала ее, Каракатица скрючивалась обычным образом, превращаясь в упругий шар, и покрывалась гусиной кожей. Она сжималась еще больше - до хруста костей - в объятиях Альбины, чтобы внезапно обмочиться. А та, перед тем как начать поцелуи, рисовала себе грязью усы и бороду. Каракатица размягчалась, чувствуя себя пробкой, что несется по бескрайнему океану. Когда же подруга размыкала объятия, она растягивалась на сухом песке, глядя в безоблачное небо, и от нее как бы оставалась одна голова. Это было просто нелепо - и Каракатица вновь скорчивалась, оцепенев, пускалась в путь между скал, обнимала встреченные по дороге кактусы, зная, что колючки не причинят ей вреда.

Счастливые дни закончились с появлением Вздутой Ноги, городского инспектора по налогам и штрафам. Он беспрестанно сморкался; на рубашке цвета хаки расплывалось потное пятно в форме таракана; левая нога была вдвое больше правой и не вмещалась ни в один башмак, так что приходилось надевать альпаргату5, странно выглядевшую по соседству с лакированным ботинком. Речь его, лишенная всяких эмоций, сопровождалась выдыханием водочных паров.

- Значит так, подружки, посмотрим на правонарушения: отсутствие лицензии, несоответствие санитарным, техническим и моральным нормам. Вы не ведете бухгалтерии, не соблюдаете противопожарные правила, не платите налогов и скрываетесь от проверок муниципальных властей. Так вот, если вы не договоритесь со мной по-хорошему, клянусь своей распухшей ногой, я пришлю стражников, и они вас арестуют, а затем как следует потрясут!

- И что ты предлагаешь, белобилетник? - спросила Каракатица с трагической миной. Если этот выродок изобличит их как лесбиянок, то они, как и прочие гомосексуалисты, по приказу генерала Ибаньеса будут сброшены с самолета в море, в наручниках и с гирями на ногах.

Вздутая Нога усмехнулся, став похож при этом на циничного мальчишку, поглядел на груди Альбины и командирским голосом продолжил:

- Я буду заходить за два часа перед открытием, чтобы донья Белозадая показывала мне все свои прелести! Уверен, что с течением времени вы оцените пользу моих посещений, поскольку, кроме разнообразных качеств, я выделяюсь еще и количеством, то есть количеством сантиметров, и в этом смысле ничем не уступаю жеребцу. Причем сеньорита должна выказывать как можно больше пыла: льготы будут длиться, пока она мне не надоест, а после этого - каталажка и соревнования по прыжкам в воду. Закон неприятен, но это закон.

- Сеньор инспектор, у моей подруги, к сожалению, месячные. Сегодня понедельник. Приходите в пятницу, и она примет вас, как вы того заслуживаете…

Вздутая Нога усмехнулся, пригладил усы и бросился на Альбину, запихнув язык глубоко ей в рот. Затем вытер губы о черную рясу Каракатицы, развернулся и удалился, насвистывая военный марш.

В пятницу Каракатица ждала его за полуоткрытой дверью. Посередине комнаты был расстелен матрас. Негромко играл граммофон, водруженный на треугольную платформу. Обнаженная Альбина под музыку вращала лобком, густо покрытым светлыми волосами.

Вздутая Нога с искаженным от желания лицом начал раздеваться. Когда он приготовился снять брюки, Каракатица поднесла ему стакан горячей мистелы. Тот проглотил ее одним духом.

- Все, хватит! Теперь, донья Уродина, отправляйтесь вон, если не хотите, чтобы я вышиб вас своей большой ногой! А ты, белая попка, ложись сюда, раскрой пошире свою киску, отдайся хозяину!

Сказав это, он расстегнул две пуговицы на ширинке и, не успев притронуться к третьей, повалился на пол спящим. Каракатица, подойдя к нему, кольнула здоровую ногу булавкой. Тот, не пошевелившись, по-прежнему громко храпел. Вдруг Альбина с каким-то непонятным стоном склонилась над ним и укусила за плечо. С куском вырванного мяса в зубах она моргала так, словно пробудилась от долгого сна. Каракатица тут же вычеркнула эту сцену из своей памяти.

- Аптекарь не соврал: пять таблеток снотворного подействуют даже на слона! Одевайся, Альбина, а я раздену этого типа.

Они положили в кошелек деньги, спрятанные за попугаем, сожгли одежду инспектора, заперли дверь и поехали на велосипеде-тандеме в сторону севера, по узкой прибрежной дороге.

- Альбина, я знаю, есть такое место, где не пахнет гнильем, где происходит необычайное: прекрасный город, похожий на тебя, без всяких Вздутых Ног, готовых на тебя покуситься! Давай путешествовать, пока не найдем его!

ГЛАВА 3. ШЛЯПНИК-ПРОВИДЕЦ

Каракатица работала ногами спереди. Альбина, сидя сзади, механически двигала гигантскими ступнями и, не заботясь об управлении, писала в своей тетрадке: “Не знаю, куда я еду, но знаю, с кем. Не знаю, где я, но знаю, что я здесь. Не знаю, кто я, но знаю, что я чувствую. Не знаю, как избежать удара, но знаю, как на него ответить. Не знаю, как отомстить, но знаю, как спастись бегством. Не знаю, что такое мир, но знаю, что он - мой. Не знаю, чего я желаю, но знаю, что желаемое мной желает меня”. Так они вдвоем покинули Икике. Покрытые толстым слоем пыли цвета кофе с молоком, показались фабрики рыбной муки, извергавшие густой дым, который вылетал из трубы, чтобы достичь земли и пустить в ней корни. Острый смрад от жуткого мяса, гниющих внутренностей забивался в поры кожи, заражал кровь, пытался изъязвить душу. Каракатица пересадила Альбину вперед и уткнулась носом в ее могучее плечо. Зловоние было стаей демонов, рожденных внутри ее кишок, а благоухание белой кожи - оправданием мира. Дыша осторожно, они преодолели два десятка километров. За пологим берегом открылся океан, распространявший соленый запах вплоть до подножия гор; те отвечали на щедрую ласку тысячью ароматов охристой земли.

- Давай остановимся: подышим воздухом, поедим. И заметь, Альбина: стоит мне пройтись по кромке берега, вдоль скал, как меня оцепят со всех сторон крабы.

Так и случилось: сотни морских животных выползли из своих убежищ и принялись преследовать Каракатицу. Женщинам нетрудно было поймать пару из них, вскрыть, испечь мясо на раскаленном камне и съесть в окружении созданий, льнувших к ногам той, которую они считали своей повелительницей.

В замочную скважину проник луч света и задержался на лбу Вздутой Ноги. Он проснулся, не сознавая, что раздет. Затем он поднял здоровую ногу и почесал ею за ухом; пошел на кухню, где полизал снег, застывший на морозилке. Дверь не подавалась, так что ему пришлось приподнять несколько досок, устилавших пол, и пальцами прорыть ход в глинистой почве. Оказавшись снаружи, Вздутая Нога завыл на умирающую луну и стал принюхиваться к земле.

- Ммм… здесь они остановились и сошли… ммм… здесь помочились и… ммм!..

Урча от удовольствия, он набросился на альбинины какашки. За этим постыдным занятием его и застигла береговая охрана. После хорошей трепки, невзирая на жалобные причитания, инспектора потащили в полицейский комиссариат. Там через два дня к нему полностью вернулся рассудок. Рана на плече зарубцевалась, оставив после себя фиолетовый шрам в форме полумесяца.

- Эти ведьмы получат по заслугам! - И Вздутая Нога усердно оттачивал наваху.

Узкая дорога, проложенная инками вдоль обрывистого берега, казалось, висела над пропастью. Далеко внизу волны подзывали к себе обеих женщин, коварно причмокивая, точно гигантские губы. Но, к счастью, вскоре местность сделалась плоской. Теперь путь пролегал через дюны. Альбина разделась и, побежав по горячему песку, вступила в ледяную воду. Каракатица сделала то же, но не раздеваясь. Они плавали, резвились, ели морских тварей, допивали остатки взятой с собой воды, хотя и знали, что если им вскоре не встретится деревня, то язык во рту распухнет от жажды.

Вдруг с проплывавшего мимо лодки в воду упало с десяток котелков. За ними посыпались соломенные шляпы , фетровые шляпы, кепи, цилиндры, панамы и самые невероятные борсалино. Прибой нес их к берегу, словно армаду мелких суденышек. Любопытствующие женщины взобрались на крутую скалу. Внизу, на песке, небольшой человечек - однако нормального телосложения и значит, не заслуживший названия карлика, - глядел в океанскую даль посреди множества шляпных картонок. Внезапно он разразился резким хохотом, побежал к высоким волнам, вошел в них, принялся погружаться в неспокойные воды.

Альбина прыгнула в море, мощными гребками доплыла до утопающего, отключила его ударом в челюсть и доставила обратно на песок. Каракатица заорала на нее:

- Зачем это? Жить надоело? Не вмешивайся в его судьбу! Хоть он и сморчок, но мужчина, а одним мужчиной меньше - это всегда хорошо!

Спасенный открыл глаза и с доброй улыбкой произнес:

- Сеньора, возможно, моя судьба - именно в том, чтобы спастись благодаря вашей спутнице. Скажу больше: возможно, я здесь для того, чтобы поучаствовать в исполнении вашей судьбы. Намерения Неизъяснимого облекаются в самые неожиданные события. Но я вижу, вы ели крабов: позвольте мне растолковать язык этих пустых оболочек.

Человечек внимательно изучил панцири.

- Белая дама, покинувшая кафе-храм… это может означать и благодать, и проклятие. Она меньше или больше, чем просто человек. А вы, сеньора Вспыльчивая, кажется, ненавидите мужчин из-за схожести их с вашим покойным отцом-мозольщиком, длинным и тощим. Я же - полная противоположность ему: невысокий, плотный, шляпник по профессии. Так что можете полностью мне доверять и принять в вашу компанию.

- В нашу компанию? Бред собачий!

- Погодите, я не закончил. Вас обеих преследует опасный враг. Одна танцует, другая обо всем хлопочет. Вы ищете спокойного места, чтобы остановиться. Тут появляюсь я. Недалеко отсюда, в ущелье, близ реки Камаронес - маловодной, но благословенной для наших пустынных краев, - стоит мой родной город Каминья. О нем мало кто знает, потому что шоссе проходит вдалеке от него, и добираются туда только пешком или же верхом на мулах. Еще лет сорок назад с гор, из рудников Чанабайя, спускались добытчики серебра. Они покупали у моего отца всевозможные шляпы, чтобы покрасоваться перед местными проститутками. Но серебряные жилы истощились, горняки откочевали в другие области, а за ними - и девицы. Я унаследовал громадный магазин, полный шляп, цилиндров, котелков. Они обращали ко мне унылые суконные физиономии, жестоко тоскуя по головам. Эти-то немые жалобы и доконали меня. Не умея ничего, кроме как торговать шляпами, и принужденный из-за своего роста обходиться без подруги, в приступе отчаяния я решил упокоиться в море вместе с моими фетровыми товарищами по несчастью. Но как видно, судьба распорядилась иначе. Идемте со мной, вы получите все, чем я могу поделиться: превосходное помещение в самом центре города! Там вы сможете открыть - так говорят мне останки крабов - кафе-храм!

Пытаясь скрыть улыбку за суровой миной, Каракатица посмотрела на подругу, уверенная, что та выразит согласие хрустальным смехом. Человечек объявился именно тогда, когда они начали терять надежду, когда будущее представилось неуловимым… Но лицо Альбины - может быть, из-за того, что день внезапно скончался, укушенный полной луной , - напряглось так, что белая кожа сделалась гранатовой. Она обнажила зубы, словно зверь - клыки, открыла рот, откуда вырвался шершавый черный язык, одним прыжком накинулась на шляпника, обняла до хруста костей, содрала с него одежду, стала тереть себя им, как если бы несчастный был губкой, укусила за левое плечо, вырвав и с наслаждением пожрав кусок мяса - и уселась, издавая стоны от спускавшегося по телу удовольствия, повторяя часами непонятные слова: “Бхаван абхаван ити я праджанате… са сарвабхесу на джату санджате…” Каракатица, по-прежнему суровая, подавив в себе изумление (такие поступки Альбины следовало принимать без рассуждений, как священную кобру) подобрала разбросанную одежду, достала из коробочку нитки с иголкой и приступила к починке, накладывая по-морскому ровные швы. Шляпник, надолго застыв от ужаса, временами издавал короткий лай или вертел задом, поднимая и опуская воображаемый хвост. Скоро рассвело. Только лишь первый луч солнца коснулся ее щеки, Альбина, хотя и не засыпала, как будто пробудилась от глубокого сна. Бледная как обычно, она подошла к жертве и лизнула ей плечо. Рана моментально зарубцевалась, оставив после себя лиловый шрам в форме полумесяца.

Пока Альбина успокаивалась, дыша морским ветром и поднимая руки, похожая на гигантского альбатроса, Каракатица одевала их нового товарища. Натягивая на него брюки, она приятно удивилась члену - короткому, крепенькому и розовому; он скромно высовывался из мошонки, складки которой напоминали некий древний лабиринт. Собственное восхищение этим отростком - величественным и забавным одновременно - привело Каракатицу в бешенство. Она шлепнула коматозника между лопаток. Тот вздрогнул. Каракатица едко сказала:

- Ну что же, дон Такой-то. Если ваша милость утверждает, что нас троих связала общая судьба, мы не станем упрямиться и пойдем в Каминью, которая нас ждет. Но прежде чем сделать первый шаг по этому судьбоносному пути, назовите свое имя. Я - Каракатица, всегда к вашим услугам, а мою подругу, соответственно цвету кожи, зовут Альбина.

- Донья Каракатица, сеньорита Альбина, вот уже много лет все зовут меня Шляпником… Но, сгорая от стыда - окрестить меня так было вопиющей несправедливостью - открою вам тайну: имя мое Амадо6, а фамилия - Деллароза, вроде бы итальянская. Любимый… прекрасной как роза девушкой! Что за глупости!

И человечек зарыдал.

Каракатица смачно плюнула в сторону гор, потому что в горле у нее вырос ком.

ГЛАВА 4. ТАМ, ГДЕ НЕ УМИРАЮТ

Они шли по засушливой долине, где твердая, ссохшаяся земля была покрыта сетью изломанных трещин. Амадо Деллароза вел женщин по обрывистой тропе, которая вела вперед, отступала, поворачивала влево, после немыслимо долгого изгиба уклонялась вправо, выпрямлялась и так - сотни раз. Каракатица временами потряхивала головой, стараясь отогнать навязчивую мысль: о том, что прихотливая тропинка в точности напоминала лабиринт морщин на мошонке маленького человечка. Альбина, вероятно, под воздействием напекавших ей голову солнечных лучей, упорно бормотала одно и то же: “Увидеть в корне будущий цветок”, пока - наконец-то! - впереди не открылось плоскогорье со стадами свиней, а на нем - Каминья.

Каминья - довольно широкое кольцо домов и главная площадь посредине, где росли четыре высоченных кипариса, стволы которых были сплошь усеяны глазками, - походила на город-призрак. Ни души, животной или человеческой. Не качались кипарисовые ветви, не колыхались занавески, не жужжали мошки. Город сверкал - чистый, сухой, неподвижный, безмолвный.

- Друзья мои, не думайте, будто Каминья - это кладбище. После полудня наступает такая жара, что каждый укрывается в полумраке своего жилища вместе с домашними животными. Сиеста длится шесть часов. Что же касается диких животных, то они роют норы на пустынной равнине, спасаясь от жары в тесном, но прохладном убежище. Вечером температура падает, и заведения, которые у нас еще остались - парикмахерская, бильярд, трактир и бакалейная лавка, - открывают свои двери, жители же прогуливаются по единственной улице-кольцу: мужчины в одном направлении, а женщины - наоборот. Причем они только смотрят друг на друга и обмениваются приветствиями, и все. Ничего необычного у нас не случается. После того как истощились копи Чанабайя и горняки ушли, косая тоже покинула нас, вместе со шлюхами и с тех пор - Бог знает каким чудом - забыла про нас. И вот уже много лет в Каминье никто не умирает. Когда старикам объявляют, что молодые должны заступить на их место, они удаляются в пустые галереи, протянувшиеся под землей на много километров. Нам известно, что они живы: время от времени оттуда доносятся старинные любовные напевы. Никто не проверял этого - шахты внушают нам ужас - но кажется, старики едят красную глину. Мы же научились выращивать степных пчел. Это существа редкой породы - мирные, если к ним приближаться на цыпочках; но тот, кто подойдет к ним, ступая обычным образом, будет безжалостно искусан и рухнет на землю в беспамятстве. Поскольку цветов в наших краях нет, то пчелки приучились питаться соком морских водорослей, давая превосходный соленый мед. Вы уже заметили ульи на крышах наших домов. Глухонемой Пинко отвозит мед на ослах в Арику, где его расхватывают туристы, и эта торговля позволяет нам выжить. Мы скучаем, да, но в какой-то мере наслаждаемся бесконечной жизнью. Понимаете, если конца не видно, то меняется строй мыслей. Делать ничего больше не надо, лень из порока становится добродетелью; в спокойствии, избавившись от забот, можно смаковать каждое мгновение; ненужная больше надежда покидает душу вместе со страхом. Когда ты уверен, что будешь жить и жить, то единственным желанием становится уснуть и видеть счастливые сны. Радости одиночества приходят на смену обременительному совокуплению. Обольщение, которому не сопутствует смертная тревога, превращается в докучную обязанность. Все женщины носят мешковатые черные платья и косынку на голове. Неважно, на ком из них жениться, и даже это делается с одной целью: занять дом, освобожденный каким-нибудь стариком. Теперь вам ясно, почему я выкинул свои шляпы в море и пожелал упокоиться среди волн? Жизнь без смерти - это не жизнь! Но я заболтался, пора идти в шляпный магазин…

Никто не удивился новопришедшим, хотя шаги их - как бы женщины ни старались ступать осторожно - отдавались по белесому асфальту, точно барабанный бой. Внезапно крупная, ярко-красного цвета, пчела принялась описывать круги вокруг Каракатицы.

- Не шевелитесь, - прошептал шляпник - это пчела-воин-шпион, она может укусить без потери жала, а яд ее смертелен.

Каракатица оледенела, несмотря на жару; на нее словно вылили тонну холодной воды. Ужас ее сделался еще сильнее, когда насекомое медленно подобралось к Альбине. Та, улыбаясь, покачивая бедрами, открыла рот и высунула язык. Пчела села на него и начала собирать слюну. Насытившись, она изобразила жалом небольшой крестик на белой гортани Альбины, затем другой - на горле Каракатицы и молнией исчезла в направлении своего улья. По всем крышам поднялся шум, похожий на шорох дождя.

- Уф, - облегченно вздохнул человечек, - вы обе приняты! Аллилуйя! Не стану говорить, скольких контрабандистов и бандитов не пропустили наши стражницы. Без их разрешения чужой не может войти в город.

Каракатица подавила в себе ярость. Этот карапуз вот уже во второй раз осмелился без предупреждения подвергнуть риску жизнь ее подруги. Собственная жизнь не стоила для Каракатицы ни гроша, но Альбина… Черт! Увидишь мужчину - всегда жди несчастья! И все же, когда этот жалкий карлик поднял металлическую штору и с ангельским лицом, с голубиными глазами, делая пригласительные жесты, провел их в обширное помещение, где табелями можно было сложить не меньше тысячи таких, как он, - в этот момент горькая слюна во рту Каракатицы сделалась сахарным сиропом.

- Спасибо вам, дон Амадо!

Человечек - теперь внушавший симпатию - повернулся лицом к ней, встал на цыпочки, подставляя лоб. Каракатица с отвращением наморщила нос - и вдруг ее сердце и губы будто связала прочная нить. Впервые в жизни она улыбнулась мужчине и, склонившись, растворившись в облаке нежности, поцеловала его между бровей. Послышался хрустальный смех Альбины; она разделась и, сверкая в полумраке мраморными ногами, пустилась в пляс, кладя начало новому кафе-храму.

На мотоцикле защитного цвета Вздутая Нога ехал по шоссе в сторону севера. В его твердом конце собиралась кровь, пропитанная ненавистью. В правой руке дрожала наваха, сверкавшая от ненависти. Так что им управляли две эти оконечности тела: одна требовала удовольствия, другая - мести. Хотя андский ветер смел с плохой дороги все запахи, третья оконечность его тела. а именно нос, с необычайно развитым обонянием, улавливала следы пребывания бледной женщины. То был влагалищный, маслянистый, едкий, кисло-сладкий, лиственный, душистый аромат: аромат цветов плюща, открывающихся на рассвете. Ммммм!.. И тут невыносимый смрад изгнал Вздутую Ногу из обонятельного рая. Из ноздрей показалась кровь. Послышались жалобные вопли: инспектор проезжал мимо фабрик рыбной муки. Он закашлялся, потерял равновесие и, вылетев из седла, перевернулся, словно кошка, чтобы упасть на четыре лапы возле самого обрыва; между тем мотоцикл скрылся среди скал метрах в ста пониже. Оставив позади липкую вонь, заражавшую местность, инспектор побежал на пляж, чтобы погрузится в ледяные волны. Его рвало. Когда соленая вода вымыла мельчайшие частицы, источавшие зловоние, он энергично встряхнулся. Тело его на какой-то миг оказалось в ореоле золотистых капель. Вздутая Нога удовлетворенно заворчал: он нашел велосипед, оставленный в самом начале узкой тропы. Затем тщательно обнюхал его, от руля до шин, облизал седло, просевшее под тяжестью Альбины, и, движимый веселой ненавистью, оскалившись по-собачьи, побежал по тропинке, скорчившись, опираясь на руки и ноги сразу… Вскоре бесконечные повороты и петли привели его в раздражение. Он уставился на север - свою цель - и свернул с дороги, чтобы двигаться по прямой. Взбешенный и удивленный, вечером, после многих часов рысистого бега, Вздутая Нога обнаружил, что вернулся в начало тропы. Здесь по-прежнему лежал велосипед, но теперь уже облепленный крабами.

ГЛАВА 5. ПЧЕЛЫ, ПТИЦЫ И ПСЫ

Помещение удалось подготовить за три-четыре часа. Это оказалось легко: по сути дела, его надо было только очистить. Выкинули прилавок, стулья, картонки, болванки, соломку, куски фетра, кучу мешков со шляпами. Все это убрали в подвал. Посередине обширного зала водрузили бывшую винную бочку - подмостки для Альбины. “Чем меньше делаешь, тем лучше выходит”, - как говорила Каракатица. Ни одна пылинка не должна была омрачать сияние белой жрицы. Амадо по-дурацки улыбался и повторял: “Да, сеньорита, одна тучка в небе - и день уже пасмурный”. В чуланчике поставили электроплитку, чтобы греть мистелу, бутыль с аптечным спиртом, глиняные кувшины с корицей, ящик сахару. Притащили два матраса: побольше - для женщин, поменьше - для их компаньона, который неожиданно оказался неплохим рисовальщиком. Клуб решили открыть тем же вечером, без всяких объявлений, не считая заманчивой вывески: “Мир танца”.

В однообразном существовании городка малейшее событие производило эффект бомбы. После сиесты мужчины ходили по кольцевому бульвару, перемигиваясь между собой и кивая на вывеску; а женщины напускали на себя безразличный вид.

У Амадо нашелся старый граммофон и единственная пластинка - сборник григорианских песнопений. Тонкие, высокие монашеские голоса, шедшие из самых яичек, не могли подвигнуть Альбину на соблазнительные телодвижения. Все же она забралась на бочку и, оцепенев, ждала, что звук проникнет во все поры ее кожи. Напрасно: глотки кастратов не были приспособлены, чтобы ввести ее в чувственный транс. Альбине это не понравилось, она издала долгий пронзительный свист. Тут же с гор послышалось хлопанье сотен крыльев. Скоро помещение заполонила стая попугайчиков, маленьких, точно воробьи. Судя по хриплым голосам, все это были самцы. Они спустились на пол - получилось что-то вроде зеленого ковра - и начали подражать поющим. Пение попугаев породило в теле великанши озноб, пронявший ее до самых тайных глубин души. Увидев, как она изгибается человечек задрожал, прикрыл свой член обеими руками и рухнул на колени - красный, напряженный, пылающий, полный стыда. Он только и смог воскликнуть - перед тем, как упасть в обморок:

- Простите, досточтимая Каракатица!

Та покраснела. Никогда ни один мужчина не называл ее так. Она тряхнула головой, пососала ус и вылила на него стакан воды, дружески похлопав.

- Ну, поднимайтесь! Сейчас клиенты придут!

Деллароза пробормотал в беспокойстве:

- Невозможно! Эту женщину нельзя показывать раздетой, она кого хочешь доведет до инфаркта!

Не прекращая плясать, Альбина высунулась наполовину из окна, выходившего в патио7, сжала губы в трубочку и издала всасывающий звук. Рой красных пчел одел ее с ног до головы: смертельно опасные охранники!

Как только закатилось солнце и тень от гор окрасила плоскогорье в черный цвет, к новому заведению потянулась вереница молчаливых мужчин. Так установился ритуал, повторявшийся затем неделя за неделей. Поклонники приходили, толпились вокруг бочки, все теснее и теснее, шевелясь лишь самую малость, чтобы занимать поменьше места, пока не сбивалась плотная масса из шестидесяти человек. Между ними никто не втиснул бы даже иголку. Каракатице пришлось продавать мистелу у дверей, вливая ее прямо в рот, пол-литра на прихожанина. Горячительное действие алкоголя, выводимые птицами григорианские песнопения плюс тело весталки, колыхавшееся под жужжащим покровом из преступных пчел, переносили мужчин в другое измерение, где каждый растворялся в расплавленной магме общей плоти, а могучая самка была ее магнитным полюсом. Понемногу пчелы одна за одной отлипали от лица, принимаясь летать вокруг Альбины. Открывался бледный лоб, подрагивающие ноздри, рот с непристойно яркими губами, пахнущая ладаном шея. Когда обнажались груди, по накачавшейся толпе проходил глухой шепот, выражая переизбыток зрительных ощущений вкупе с недостатком осязательных. Дойдя до пупка, пчелы останавливались, как если бы хотели продлить ожидание. Внезапно они взрывались в жужжании, и те, кто закрывал низ тела, соединялись с остальными в царственном круговом полете. Живая скульптура медленно - будто весила не меньше тонны - поднимала правую ступню и касалась лба. Приоткрывалась покрытая влагой расщелина, ярко-красная, как пчелы. Из мужских ртов обильно текла слюна. Альбина ждала, пока ее крылатые прислужницы не слижут нектар ее лона, чтобы, насытившись, возвратиться в ульи. Тут у многих зрителей подгибались ноги, но из-за тесноты они не падали, с выкаченными глазами плывя по морю плоти, точно обморочные пеликаны. Так продолжалось до зари. Как только небо окрашивалось в алый цвет, попугаи прекращали свои песни и засыпали. Амадо переставал крутить граммофон. Каракатица повелительными жестами выгоняла клиентов обратно на кольцевой тротуар, где их поджидали закутанные в черное женщины. Растаявшие от блаженства мужчины падали в их объятия, горько рыдая. Их уводили домой, совсем как детей. Впуская парочки, двери домов запирались одна за другой с резким “блямс!”, и даже снаружи было слышно, как ходят ходуном кровати.

Обе подруги - обнаженная красавица и одетая горбунья, - обнявшись, спали от зари до заката, спали наконец-то спокойно. Каракатица не могла желать ничего лучшего: трудно поверить, но они нашли чистый городок, где рождаются чудеса, городок без разных вонючих Вздутых Ног, с вежливыми мужчинами и скромными женщинами. (В конце концов, именно женщины оставались в выигрыше, когда, благодаря Альбине, у их спутников жизни поднималось кое-что). С другой стороны, шляпник проявлял необыкновенную деликатность. В то время как Альбина медленно извивалась, распространяя райские ароматы и адский жар, Амадо нечеловеческим усилием побеждал снедавшую его похоть, вертел головой, пока не находил Каракатицу своими глазами доброго дурачка и шептал ей: “Это не из-за нее должно быть, а из-за вас, почтенная Каракатица!” Та не понимала его или не желала понимать, однако покрывалась гусиной кожей, а губы ее складывались в нестрашную улыбку. Она отметила про себя, с несвойственным ей волнением, что под взглядом человечка усы ее начали выпадать.

Отсутствие в городке смерти принесло все глубокий покой. Мышцы теперь не напрягались в безнадежной надежде избежать мрачного события, тело в счастливой уверенности, уносимое течением сна, погружалось в плотную пустоту. Каждая пора альбининой кожи источала особый аромат, все вместе напоминало буйство запахов тропического леса. Каракатица, чувствуя себя одним огромным носом, жадно приникала к щедрой коже. Иногда их будило - ненадолго - какое-то постороннее шевеление. Сквозь сон они осознавали, что это шляпник прикорнул возле них, мурлыча по-кошачьи. Вот что каждый раз собиралась сказать Каракатица: “Убирайся, наглый карлик! Что ты делаешь здесь, как опухоль между моих лопаток? Или ты не знаешь, что границу между матрасами переходить запрещено? Да это настоящее преступление!” Но она не выталкивала нарушителя на его территорию, а изгибала спину и прижимала свой зад к животу шляпника. Чтобы скрыть это от самой себя, она засыпала затем как можно быстрее.

Как-то раз во вторник (выходной день), когда в тяжелом оранжевом небе уже показалась круглая луна, Каракатицу разбудил жалобный вой. Две вещи вызвали ее удивление: Альбины не было в постели, Амадо же, голый, покрытый шерстью, раскрыв рот - или скорее, пасть, полную острых зубов, - больше походил на пса, чем на человека. Содрогаясь всем телом, будто внутри его боролись две враждебные силы, он пытался что-то говорить, высунув шершавый язык, исходя слюной.

- Аууууа! Ооооо! Душа… сердце… драгоценная рана…. больше, чем равнина… больше, чем океан…. больше, чем небо… тысячи жал… это называют лаем… мать моих вздохов… Любовь!.. Святая!.. Смертная!.. Лающая!.. Аууууа! Ооооо! Цветок в моем мозгу!… Смотри, мы сгораем!… Я вдыхаю тебя, ты в земле, ты в воздухе, запах, моча, пот, сладкие губы, лизать твою тень, черный саван, кататься по полу, умереть у твоих ног, я умру весь, твой, твой, твой!… Но другая… Аууууа! Ооооо! Другая! Ааа!… Псоматерь, укусы, раб, ароматы, ланцет, зад, наслаждайся, хищная веревка, бешеный, вихрь, впитывай, требуй, замораживай, разъедай, член, яички, стрелы, накал, скакать, лететь, провалиться у ее ног, лизать, лазать, серебряное лоно… Аууууа! Ооооо! Свора псов… Но против псов… ненасытный туннель… спариваться… спариваться… Вестница дурной луны… Тысячи алых губ!… Ухожу!… Не хочу!… Повяжи меня, повелительница!

KOLONNA Publications
Серия: “Vasa Iniqoitatis” (Сосуд беззаконий)
Перевод: с исп. Владимира ПЕТРОВА

При использовании наших материалов, ссылка на “www.chewbakka.com” обязательна.

Жила-была вне времени одна Маленькая Душа, которая сказала однажды Богу:
- Я знаю, кто я есть!
- Замечательно, - ответил Бог, - и кто же ты?
И Маленькая Душа прокричала:
- Я есть Свет!
Бог улыбнулся своей большой улыбкой и сказал:
- Верно! Ты есть Свет!
Маленькая Душа была очень счастлива, так как поняла то, что рано или поздно понимают все души в Царстве Бога.
- Ух ты, - сказала Маленькая душа, - а ведь это действительно круто!
Но скоро ей стало недостаточно одного знания того, кто она есть. Маленькая Душа почувствовала, как в ней начинается новый водоворот желания. Теперь она хотела быть тем, чем она являлась. И тогда Маленькая Душа вернулась к Богу (что само по себе, совсем не плохая идея для всех душ, которые хотят быть тем, Кто Они Есть на Самом Деле) и сказала:
- Привет, Бог! Теперь, когда я знаю, Кто Я Есть, можно ли мне быть этим?
И Бог ответил:
- Ты хочешь сказать, что ты желаешь быть тем, Кем Ты Уже Являешься?
- Видишь ли, - ответила Маленькая Душа, - одно дело знать, Кто Я Есть, и совсем другое на самом деле быть этим. Я хочу ощутить и почувствовать, каково это быть Светом!
- Но ты и так уже являешься Светом, - повторил Бог, снова улыбаясь.
- Да, но я хочу узнать это, почувствовав! - крикнула Маленькая Душа.
- Ну что ж, - сказал Бог посмеиваясь, - Я должен был бы догадаться об этом. Ты всегда отличалась страстью к приключениям, - но затем выражение Бога изменилось, - Только вот, есть тут одна вещь…
- Какая такая вещь? - спросила Маленькая Душа.
- Не существует ничего иного, кроме как Свет. Видишь ли, я создал только то, чем ты и являешься; и получается, что простого пути познать себя как то, Кто Ты Есть у тебя не предвидится. Понимаешь, не существует ничего, чем бы ты не была.
- Эээ… , - сказала Маленькая Душа, которая была теперь несколько озадачена.
- Подумай об этом вот как, - сказал Бог, - Ты подобна свече в лучах Солнца. Ты светишь вместе с миллионами, триллионами и триллиардами других свечей, которые и составляют Солнце. И солнце не было бы Солнцем без тебя. Попробывало бы оно стать солнцем без одной из своих свеч… оно бы просто не смогло бы быть нормальным Солнцем, потому что сияло бы уже не так ярко. И вот задача, как познать себя как свет, когда ты находишься в самом центре Света? Ничего себе задачка?
- Ну ты же Бог, - прищурилась Маленькая Душа, - придумай же что-нибудь!
И тогда Бог улыбнулся еще раз и сказал:
- Я уже придумал. Коль скоро ты не можешь увидеть себя как Свет, когда ты находишься в Свете, мы окружим тебя темнотой.
- А что такое темнота? - спросила маленькая душа.
- Это то, чем ты не являешься, - ответил Бог.
- А станет ли мне страшно от этой темноты? - заплакала Маленькая Душа.
- Только, если ты выберешь испугаться, - ответил Бог, - На самом деле, не существует ничего, чего стоило бы бояться. И только, если ты решишь, что есть, ты станешь бояться. Видишь ли, мы всё-равно придумываем всё это. Мы претворяемся.
- О, - сказала Маленькая Душа, и после этого сразу почувствовала себя значительно лучше.
После этого Бог объяснил, что для того, чтобы познать в ощущениях или почувствовать вообще что-либо, должно появиться нечто прямо противоположное. Или, другими словами, если ты хочешь почувствовать что-то - ты рождаешь появление чего-то прямо противоположного.
- И это великий дар, - сказал Бог, - ибо без него ты бы не смогла ничто познать или почувствовать. Ты не можешь узнать, что такое Тепло без Холодно, Верх без Низа, Быстро без Медленно. Ты никогда бы не смогла узнать, что такое Лево без Право, Здесь без Там, Теперь без Тогда. Таким образом, - продолжил Бог, - когда ты будешь окружена темнотой, не возноси кулак к небесам и не доводи свой голос до крика, и не проклинай темноту. Но вместо этого будь Светом в этой темноте и не сходи с ума по этому поводу. Тогда Ты и познаешь, Кто Ты Есть на Самом Деле, и все остальные ощутят это также. Позволь своему Свету сиять так ярко, что все и каждый смогут узнать, насколько ты необыкновенна!
- Ты хочешь сказать, что это нормально - позволить другим увидеть то, насколько я необыкновенна? - спросила Маленькая Душа.
- Ну разумеется! - засмеялся Бог, - это очень даже в порядке! Но помни, что “необыкновенный” не означает “лучше”. Каждый является необыкновенным и особенным по своему! При этом многие успели забыть об этом. И они поймут, что это нормально - быть особенным и необыкновенным, только когда ты увидишь, что это в порядке вещей для тебя - быть особенной.
- Ух ты, - сказала Маленькая Душа, принявшись танцевать, смеяться и прыгать от радости, - Я могу быть такой особенной и необыкновенной, какой захочу!
- Да, и ты можешь начать прямо сейчас, - сказал Бог, который принялся танцевать и смеяться и прыгать вместе с Маленькой Душой, - Какой частью особенного и необыкновенного ты хочешь быть?
- Как это, какой частью особенного и необыкновенного? - повторила Маленькая Душа, - я не понимаю.
- Понимаешь, - начал Бог, - быть Светом - значит быть особенным, а быть особенным, включает в себя много разных частей. Быть добрым - значит быть особенным. Быть нежным - значит быть особенным. Быть особенным - также значит быть творческим, изобретательным. Быть терпеливым - это тоже значит быть особенным. Можешь ли ты придумать какие-то иные способы быть особенным?
Маленькая Душа посидела немного в молчании.
- Я могу придумать множество способов быть особенной! - воскликнула она наконец, - Быть поддерживающим - значит быть особенным. Быть отдающим - это быть особенным. Быть особенным - это и быть дружелюбным. И быть заботливым - это тоже значит быть особенным.
- Да! - согласился Бог, - и ты можешь быть всем этим или любой другой частью особенного, какой пожелаешь в любой момент. Это и есть то, что означает быть Светом.
- Я знаю, чем я хочу быть, я знаю, чем я хочу быть! - радостно объявила Маленькая Душа, - Я хочу быть той частью особенного, которая называется “прощающий”. Правда ведь, что быть прощающей - это значит быть особенной?
- О, да, - с уверенностью сказал Бог, - это очень особенно.
- Хорошо, - сказала Маленькая Душа, - именно этим я и хочу быть. Я хочу быть прощающей. Я хочу познать себя как прощающая.
- Хорошо, - сказал Бог, - но есть одна вещь, о которой тебе следует знать.
Маленькая Душа становилась немного нетерпеливой. Теперь ей казалось, что на каждом шагу её ожидают новые осложнения.
- Что же это такое? - спросила она со вздохом.
- Не существует никого, кого можно было бы простить.
- Никого? - она едва могла поверить тому, что только что услышала.
- Никого! - ответил Бог. - всё, что я создал - совершенно. Нет ни одной другой души во всём, что Я создал, которая была бы менее совершенна, чем ты. Оглянись.
И именно тогда Маленькая Душа осознала, что вокруг собралась большая толпа других душ. Эти души собрались издалека и отовсюду и из самых разных уголков Царства, ибо все узнали, что Маленькая Душа ведёт необычайный разговор с Богом, и все и каждый желали знать, о чём идёт речь.
Глядя на бесчисленное множество собравшихся душ, Маленькая Душа была вынуждена согласиться. Ни одна из душ не выглядела менее замечательно, менее великолепно или менее совершенно чем она сама. Это было так удивительно, и настолько ярок был свет, исходящий от собравшихся душ, что Маленькой Душе приходилось даже немного прищуриваться, чтобы смотреть на них.
- Так кого же прощать? - спросил Бог.
- Ммм-да, - сказала Маленькая Душа, - повеселиться, похоже, не удастся. А я-то хотела познать себя как То, Что Прощает. Я хотела узнать, как это чувствуется, когда ты такой вот особенный.
И Маленькая Душа задумалась над тем, каково было бы ощущать себя, когда тебе грустно. Но именно тогда к ней подошла другая Дружелюбная Душа
- Не стоит беспокоиться, Маленькая Душа, - сказала ей Дружелюбная Душа, - я помогу тебе.
- Правда? - засветилась Маленькая Душа, - но что же мне нужно сделать для этого?
- Да ничего - я просто создам для тебя кого-то, кого ты сможешь простить!
- Ты так можешь?
- Конечно! - улыбнулась Дружественная Душа, - в следующем своём рождении, в следующей жизни я сделаю что-то, за что ты сможешь простить меня.
- Но зачем? Зачем тебе вдруг делать это? - спросила Маленькая Душа, - Тебе самому совершенному Творению! Тебе, которая вибрирует с такой скоростью, что рождается Свет, настолько яркий, что даже трудно смотреть на тебя! Что может заставить тебя захотеть понизить свои вибрации, что твой яркий свет станет тёмным и тяжелым? Что может послужить причиной того, что ты, которая есть Свет; ты, которая танцует со звёздами и движется через Царство со скоростью мысли, захотела бы придти в мою жизнь и сделать себя настолько тяжёлой, что ты смогла бы сделать что-то плохое?
- Ответ очень прост, - сказала Дружелюбная Душа, - я сделаю это, потому что я люблю тебя. Маленькая Душа была удивлена, услышав такой ответ.
- Не стоит так удивляться, - сказала Дружественная Душа, - ты уже делала то же самое и для меня. Неужели же ты не помнишь этого? О, мы же столько раз уже танцевали вместе, ты и я. На протяжении эонов и сквозь века мы танцевали с тобой этот танец. На протяжении всего времени и во многих местах мы играли вдвоём с тобой. Мы обе были уже Всем Этим. Мы были и Верхом и Низом, и Левым и Правым. Мы уже были и Там и Здесь, Теперь и Тогда. Мы уже были Всем Этим. Мы были и мужчинами и женщинами, хорошим и плохим; мы обе уже бывали и жертвами и злодеями.
Так мы и поступали прежде множество раз друг для друга, ты и я; и каждая создавала для другой точную и совершенную возможность для того, чтобы Проявить и Познать, то Кем Мы Являемся На Самом Деле.
- Таким образом, - стала объяснять Дружелюбная Душа дальше, - в этот раз в нашей следующей жизни я предстану перед тобой как “плохая”. И я сделаю что-то действительно ужасное и тогда ты сможешь познать себя как Та, Которая Прощает.
- Но что же ты сделаешь? - спросила Маленькая Душа, немного нервничая, - что будет этим действительно ужасным, что ты сделаешь?
- О, - сказала Дружелюбная Душа улыбаясь, - мы непременно придумаем что-нибудь.
Но после этого Дружелюбная Душа стала как-то серьёзнее и сказала тихим голосом:
- Знаешь, в одном ты определённо права.
- В чём? - захотела узнать Маленькая Душа.
- Мне действительно понадобится замедлить мои вибрации и стать очень тяжёлой для того, чтобы сделать эту не очень приятную вещь для тебя. Мне придётся притворяться быть чем-то совершенно на меня не похожим. И теперь я хочу попросить тебя об одной ответной услуге.
- Да всё что хочешь! Всё, что ты пожелаешь! - воскликнула Маленькая Душа, начав петь и плясать, - Я буду прощающей! Я буду прощающей! - и тут Маленькая Душа заметила, что Дружелюбная Душа продолжала оставаться молчаливой.
- Так что ты хочешь? - спросила Маленькая Душа, - Что я могу сделать для тебя? Ты просто ангел, согласившись сделать это для меня.
- Ну, разумеется, эта Дружелюбная Душа и есть ангел! - прервал их беседу Бог, - Каждый и есть ангел. Помни всегда: Я посылаю вам только ангелов и никого кроме них.
И Маленькая Душа сгорала от нетерпения сделать что-нибудь для того, чтобы удовлетворить просьбу Дружественной Души:
- Так что же я могу сделать для тебя? - спросила она снова.
- Когда я стану бить тебя и причинять тебе боль, - начала Дружелюбная Душа, - в тот момент, когда я сделаю тебе худшее изо всего того, что ты только можешь себе представить… В этот самый момент…
- Да? - прервала её Маленькая Душа, - так что же…?
Дружелюбная Душа молча взглянула на Маленькую Душу и затем молвила:
- Помни, Кто Я Есть На Самом Деле.
- О, ну конечно! - воскликнула Маленькая Душа, - Я обещаю! Я всегда буду помнить тебя такой, какой вижу тебя здесь и сейчас.
- Хорошо, - сказала Дружелюбная Душа, - потому что, видишь ли в чём тут дело: Я буду очень сильно стараться притворяться, и я скорее всего, забуду то, кто я есть на самом деле. И если ты не будешь помнить то, Кто Я Есть На Самом Деле, я могу забыть об этом на очень долгое время. И если я забуду, Кто Я Есть, - ты можешь даже забыть Кто Ты Есть и мы обе потеряемся. И тогда нам потребуется еще одна душа, которая придёт и напомнит нам о том, Кто Мы Есть.
- Нет! Нам этого не потребуется! - снова пообещала маленькая Душа, - Я буду помнить, кто ты есть! И я буду благодарна тебе за тот дар, который ты принесёшь мне - шанс познать и почувствовать то, Кто Я Есть. ...
И соглашение было заключено, и Маленькая Душа отправилась в свою новую жизнь, радостная от того, что будет Светом, что само по себе было очень особенным; и вдвойне радостная оттого, что сможет быть той частью этого особенного, которая называется Прощение. И Маленькая Душа с нетерпением ждала, когда ей представится возможность ощутить и познать себя как Прощение и принести благодарность той душе, которая сделает это возможным. И в каждый новый момент этой новой жизни, когда новая душа появлялась на сцене, чтобы эта новая душа не приносила в жизнь Маленькой Души — радость или печаль, и в особенности, если это была печаль, Маленькая Душа думала о том, что сказал ей Бог:
— Всегда помни, — улыбался Бог, — Я всегда посылаю вам только ангелов, и никого кроме них…

БАРМАГЛОТ

Варкалось. Хливкие шорьки?
Пырялись по наве,
И хрюкотали зелюки?,
Как мюмзики в мове.

О, бойся Бармаглота, сын!
Он так свирлеп и дик,
А в глуше рымит исполин –
Злопастный Брандашмыг

Но взял он меч, и взял он щит,
Высоких полон дум.
В глущобу путь его лежит
Под дерево тумтум.

Он стал под дерево и ждет,
И вдруг граахнул гром –
Летит ужасный Бармаглот
И пылкает огнем!

Раз-два, Раз-два! Горит трава,
Взы-взы — стрижает меч,
Ува! Ува! И голова
Барабардает с плеч!

О светозарный мальчик мой!
Ты победил в бою!
О храброславленный герой,
Хвалу тебе пою!

Варкалось. Хливкие шорьки
Пырялись по нове,
И хрюкотали зелюки,
Как мюмзики в мове.

Перевод Дины Орловской (переводов существует несколько) стихотворения Л.Кэрролла JABBERWOCKY из произведения «Алиса в стране чудес».

• варкалось — восемь часов вечера, когда уже пора варить ужин, но в то же время уже немножечко смеркалось;
• хливкий — хлипкий и ловкий;
• шорёк — помесь хорька, барсука (в другой трактовке бурундука) и штопора;
• пыряться — прыгать, нырять, вертеться;
• нава — трава под солнечными часами (простирается немного направо, немного налево и немного назад);
• хрюкотать — хрюкать и хохотать;
• зелюк — зелёный индюк;
• мюмзик — птица; перья у неё растрёпаны и торчат во все стороны, как веник;
• мова — мокрая трава.

Это стихотворение является величайшим стихотворным нонсенсом на английском языке. Странные слова стихотворения не имеют точного смысла и не являются правильной речью, но они рождают в душе читателя тонкие отзвуки и наталкивают на какие-то неясные мысли Английский астроном С.Эддингтон сравнивал структуру стихотворения с теорией групп современной математики.
Стихотворение Л.Кэрролла натолкнуло писателя Ф.Брауна на создание смешного детектива Ночь Бармаглота, в котором обнаруживается мысль, что сказки Л.Кэрролла- вовсе не сказки, а правдивое повествование о жизни другого измерения, ключи к пониманию которого разбросаны в математическим трудах (!!) Кэрролла!
Стихотворение Л.Кэрролла является талантливой и удачной попыткой обретения или производства нового языка.

Спорят экономист, архитектор и хирург: "Кто бог в своей профессии."

Хирург: "Я первый удалил ребро."
Архитектор: "Я создал Мир за шесть дней из Хаоса."
Экономист: "А кто придумал Хаос?"

Владей собой среди толпы смятенной,
Тебя клянущей за смятенье всех,
Верь сам в себя, наперекор вселенной,
И маловерным отпусти их грех;
Пусть час не пробил — жди, не уставая,
Пусть лгут лжецы — не снисходи до них;
Умей прощать и не кажись, прощая,
Великодушней и мудрей других.
Умей мечтать, не став рабом мечтанья,
И мыслить, мысли не обожествив;
Равно встречай успех и поруганье,
Не забывая, что их голос лжив;
Останься тих, когда твое же слово
Калечит плут, чтоб уловлять глупцов,
Когда вся жизнь разрушена и снова
Ты должен все воссоздавать с основ.
Умей поставить, в радостной надежде,
На карту все, что накопил с трудом,
Все проиграть и нищим стать, как прежде,
И никогда не пожалеть о том,
Умей принудить сердце, нервы, тело
Тебе служить, когда в твоей груди
Уже давно все пусто, все сгорело
И только Воля говорит: Иди!
Останься, прост, беседуя с царями,
Останься, честен, говоря с толпой;
Будь прям и тверд с врагами и друзьями,
Пусть все, в свой час, считаются с тобой;
Наполни смыслом каждое мгновенье
Часов и дней неумолимый бег, —
Тогда весь мир ты примешь во владенье,
Тогда, мой сын, ты будешь Человек!

(Перевод М. ЛОЗИНСКОГО)

***

Kipling Rudyard

If

If you can keep your head when all about you
Are losing theirs and blaming it on you,
If you can trust yourself when all men doubt you,
But make allowance for their doubting too;
If you can wait and not be tired by waiting,
Or being lied about, don't deal in lies,
Or being hated, don't give way to hating,
And yet don't look too good, nor talk too wise:

If you can dream -- and not make dreams your master;
If you can think -- and not make thoughts your aim;
If you can meet with Triumph and Disaster
And treat those two impostors just the same;
If you can bear to hear the truth you've spoken
Twisted by knaves to make a trap for fools,
Or watch the things you gave your life to, broken,
And stoop and build'em up with worn-out tools:

If you can make one heap of all your winnings
And risk it on one turn of pitch-and-toss,
And lose, and start again at your beginnings
And never breathe a word about your loss;
If you can force your heart and nerve and sinew
To serve your turn long after they are gone,
And so hold on when there is nothing in you
Except the Will which says to them: "Hold on!"

If you can talk with crowds and keep your virtue,
Or walk with Kings -- nor lose the common touch,
If neither foes nor loving friends can hurt you,
If all men count with you, but none too much;
If you can fill the unforgiving minute
With sixty seconds' worth of distance run,
Yours is the Earth and everything that's in it,
And -- which is more -- you'll be a Man, my son!