Рассказ деревянного дома
посвящается Габриэлю Гарсиа Маркесу
Каждую ночь, перед тем как в сотый раз перевернуться на другой бок, сухо закашляться, затем, поддавшись иллюзии успокоения, уснуть, она слушает топот крыс за стеной. Иногда ей кажется, что шорох раздается уже внутри комнаты, тьма в которой настолько густа, что выбивается наружу из незанавешенных окон и делает в деревне ночь. Она не отдавала себе отчета, насколько я стар, пока однажды брат не спросил ее то ли всерьез, то ли в шутку, много ли лет прошло с тех пор, как умер тот, кто меня строил. Тогда только она ужаснулась и подумала, что ее страхи не беспочвенны. В глубине души она всегда знала, что настанет день, и они уедут и больше никогда не вернутся в этот дом, где она проводила каждое лето своего странно полузабытого детства.
В древесину всех моих дверей намертво въелись нарисованные мелом кресты. Ее часто мучает незнание того, для чего они были предназначены... Внезапный оглушительный взрыв грома прервал цепочку ее мыслей. Зарядил ливень. В столовой мама рассказывает брату: "У нас однажды в Мелекессе молния вылетела из розетки... Полетала по комнате... Я уже не помню." Дед говорил, что раньше кресты на дверях ставили, когда в доме хоронили человека. Еще кто-то предположил, что их рисовали на Пасху. Мама не без улыбки заметила, что это, возможно, защита от нечистой силы. Точно известно одно - меловые кресты есть не во всех домах деревни.
Как-то в детстве она перекопала двор перед бывшим хлевом и достала из земли огромное количество бараньих зубов и костей. Вообще в огороде постоянно что-то находили; чаще всего это были гниющие тряпки и черепки каких-то глазированных керамических труб, но однажды вытащили солдатскую пряжку, советскую, времен второй мировой. А позднее она узнала, что около заднего забора, за кучей песка, постепенено заросшей малиной и сорняками, находится братская могила тех же лет. Она раскопала бы и ее, хотя бы для того, чтобы удостовериться самой, но все вокруг осуждающе говорят, мол, кости тревожить нельзя... Значит, нельзя, а оставить их так, безвестными, даже без камня над головой, можно, и когда я буду наконец покинут навсегда, могила совсем затеряется в бурьяне малины и крапивы. Да, об этом думала она, но стыд перед окружающими так и не позволил взять лопату и пойти вглубь огорода. Вообще-то, считает она, это патологическое чувство, присущее почти всем людям, имеет больше общего со страхом, нежели со стыдом. Это как не поднять на улице пьяного, потому что, упав, он разбил себе голову, и тебе его жаль, но помочь ему ты, увы, не в силах, ведь он грязен, воняет потом и помойкой, и спешащие мимо люди скользят по скрюченному телу взглядом-смесью презрения и жалости. Нет, она не может раскопать могилу при всех.
Наглые крысы теперь активны даже днем. Сидя на кровати, она слышит их беготню за стенкой. Когда они только купили меня, здесь было полно крыс, они разгуливали по ночам и грызли хлеб на полке. Немало сил было положено, чтобы извести их из комнат. Сад тогда был совсем дикий, сорная трава по высоте спорила с деревьями, а прокошенные тропинки выглядели длинными извилистыми коридорами с зелеными стенами. Сейчас сад выглядит почти так же, и отец возьмет бензиновую косилку и пойдет бороться с лесом крапивы и гигантских розовых цветов с полными воды стеблями. А вчера в кухне видели двух крыс. Она страстно желает чуда, чтобы нашелся кто-то, кто своей энергией и трудолюбием сможет возродить меня, как некогда бабушка, но в то же время понимает. что никому меня не продаст. Ей кажется, что так же, как я смотрел, как она растет, она будет безвольно созерцать мое медленное, но явное умирание. Внутри меня теперь холодно, она топит печь даже в жару, но это не помогает. Она думает, я одряхлел настолько, что меня вот-вот разобьет паралич и обои, которые она так часто и внимательно разглядывала в детстве, будут внушать лишь понятный страх. Я стал ей чужим, и она боится меня. Я для нее непривычно пуст и заброшен, ведь теперь она приезжает все реже.
Ливень перестал, но небо такое же мутно-белое. В такие дни свет равномерный и скудный, даже темнота была бы ярче. У крыльца, ожидая подачки, расположились некормленые соседские собаки - единственный признак жизни, который успокаивает ее в этом доме...
Старый дом зашелся беззвучным смехом-кашлем. Она еще не знает, что в соломе чердака какая-то кошка родила троих котят. Никакой дом нельзя считать находящимся при смерти, пока в нем рождаются и растут друзья людей.
